РУДОЛЬФ АБЕЛЬ ПЕРЕД АМЕРИКАНСКИМ СУДОМ

Абель заранее отказался от показаний.

По американским законам показания подсудимого приравниваются к показаниям свидетеля, а свидетель обязан отвечать на любые поставленные ему сторонами вопросы. Совершенно понятно, что, согласись Абель давать показания в суде, он поставил бы себя в крайне невыгодное положение.

На покрытое ковром возвышение — место для свидетелей — поднялся Хейханнен. Его допрос продолжался несколько дней, из которых, по крайней мере, два дня ушло на изучение его собственной биографии.

Обвинение постаралось выудить из Хейханнена все, что тот только мог сказать.

Прокурор Томпкинс все время задавал наводящие вопросы. Защита неоднократно протестовала, но безрезультатно. Судья Байерс заявил, что не видит в наводящих вопросах прокурора ничего «вредного», так как они «экономят время».

Рассказывая подробнейшим образом о технике разведывательной работы и о различных фактах, подтверждающих принадлежность Абеля к советской разведывательной службе, Хейханнен, однако, не смог сказать ничего конкретного ни о передаче СССР атомной и военной информации, ни о сборе такой информации. Тут «его утверждения были расплывчаты и не подкреплялись твердо установленными данными — датами, указанием времени, точного местонахождения и конкретных лиц», — пишет Донован. Так, например, на один из вопросов Донована с просьбой уточнить время события Хейханнен ответил, что это было весной, «так как шел дождь», но тут же признал — «это могло быть и осенью», ибо осенью «тоже идет дождь».

Таким образом, показания Хейханнена подтверждали только пункт третий обвинительного акта (пребывание на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации), грозивший максимально пятью годами тюремного заключения.

С большим трудом Томпкинсу с помощью Байерса все же удалось выудить из этого свидетеля, что по поручению Абеля он пытался собирать информацию «относительно национальной безопасности США», т. е. «военную информацию или секретную информацию об атомном оружии». Это была заученная формула закона — ничего более конкретного Хейханнен не сказал, да и не мог сказать.

Так обстояло дело с главным свидетелем обвинения. Остальные многочисленные свидетели и подавно ничего не могли сказать конкретного о разведывательной работе Абеля. В лучшем случае они подтверждали отдельные факты и вещественные доказательства, говорящие опять‑таки о принадлежности Абеля к советской разведке, но не более. Свидетели, лично знавшие Абеля, неизменно давали о нем самые положительные отзывы.

Вот на месте свидетелей появился Силвермен, художник, проживавший по соседству с Абелем на Фултон — стрит.

Судья Байерс: Обсуждали ли вы когда‑либо его (Абеля. — А. Т.) репутацию с другими людьми?

Силвермен: Да, совершенно определенно.

Судья Байерс: В отношении его правдивости?

Силвермен: Да. Она была безупречна.

Судья Байерс (повторяет): Безупречна?

Силвермен: Да.

Донован: Не слышали ли вы когда‑либо что‑нибудь плохое о подсудимом?

Силвермен: Нет.

Судья Байерс: И эти разговоры относились к человеку по имени Голдфус?

Силвермен: Да.

Известный интерес для понимания последующей позиции обвинения и приговора суда представлял только свидетель Роудс. Мы уже упоминали о том, что Хейхан нен показал, что Абель поручил ему разыскать Роудса. А у Роудса был брат, который якобы работал инженером на атомном заводе где‑то в штате Джорджия. Вот если бы удалось разыскать Роудса, да еще если бы удалось при помощи Роудса привлечь его брата к сотрудничеству с советской разведкой, получился бы атомный шпионаж. Вот за это‑то обстоятельство и ухватилось обвинение.

Однако, как мы уже знаем, Хейханнен Роудса не разыскал, и потому все эти многочисленные «если бы» просто повисли в воздухе.

Вот как выглядит краткая выдержка из стенографической записи допроса Роудса Донованом:

Донован спросил Роудса, указывая на Абеля, видел ли он когда‑либо прежде этого человека. Роудс ответил твердо: «Нет, сэр». Такое же твердое и категорическое «нет» последовало и на вопросы о Хейханнене и других лицах, указанных в обвинительном акте.

— Был ли какой‑нибудь представитель Советской России связан лично с вами в Соединенных Штатах?

— Нет, насколько я знаю, нет, сэр.

— Передавали ли вы кому‑нибудь из русских, находящихся в Соединенных Штатах, сведения о национальной обороне США?

— Нет, сэр.

— Получали ли вы в Соединенных Штатах когда‑либо сведения подобного характера для кого‑либо из русских?

— Нет, сэр.

Донован (обращаясь к судье): Ваша честь, я осмеливаюсь возобновить мою просьбу о том, чтобы исключить все показания этого человека.

Судья Байерс: Решение остается в силе.{Ранее Донован ходатайствовал уже об исключении из дела показаний Роудса, как не имеющих никакого отношения к Абелю, но получил отказ.}

Ясные и категоричные ответы Роудса не оставляли сомнений в том, что к делу Абеля он никакого отношения не имеет. И, тем не менее, как мы увидим дальше, прокурор именно на Роудсе строил свои доказательства виновности Абеля в наиболее серьезных из предъявленных ему обвинений.

Абель от последнего слова отказался. К чему оно? Просить снисхождения он не собирался, каяться было не в чем, а остальное сказала защита.

После десятидневного разбирательства, 24 октября 1957 г., начались прения сторон.

Первым с заключительной речью выступил защитник. Для нас, советских граждан, это покажется необычным, но таковы правила американской судебной процедуры.

При подготовке своего выступления Донован использовал заметки, составленные Абелем в ходе процесса. «Через все заметки Абеля, — писал Донован, — проходила мысль о том, что в ходе процесса суду не были представлены какие‑либо доказательства, подтверждающие факт получения и передачи информации военного значения. Все это существует лишь в виде неподтвержденного предположения, а не доказательств».

Абель высмеивал позицию обвинения, видевшего в Роудсе ценного потенциального агента. Он сказал, что подобное утверждение носит гипотетический характер «и в равной мере может относиться к любому человеку, например к начальнику ФБР Гуверу или даже с еще большим основанием к министру обороны».

Доказательств, как мы видели, действительно не было. Поэтому Донован, который теперь встал со своего места и подошел поближе к присяжным, с этого и начал свою речь.

Много раз Донован взывал к «здравому смыслу» присяжных.

— Прежде всего, — говорил он, — какие выдвигались обвинения?

Первое обвинение сводится, говоря коротко, к обвинению в заговоре с целью передачи информации по вопросам национальной обороны и атомной энергии.

Вот я и задаю вам вопрос и буду задавать его вновь и вновь по мере рассмотрения дела: какие доказательства были представлены вам по этому пункту?

— Когда мы с вами приступили к рассмотрению дела, — продолжал адвокат, — мы, безусловно, ожидали доказательств, свидетельствующих о том, что этот человек завладел большими военными секретами, атомными секретами.

Я спрашиваю вас, вспомнив то, что здесь происходило последние две недели, какие доказательства, говорящие о похищении подобной информации, были представлены вам?..

В дополнение к тому, что уже было сказано о Хейханнене во вступительном слове защиты, Донован отметил, что это лжец, получающий за свою ложь плату от правительства США. Донован подкрепил свое утверждение ссылкой на противоречивые заявления Хейханнена. Так, в своем заявлении Федеральному бюро расследований в июне 1957 года Хейханнен утверждал: «Я не занимался шпионажем и не получал от кого‑либо каких- либо шпионских или секретных сведений», а на суде, отвечая на заданные обвинением вопросы, Хейханнен показал, что в его задачу входило «помочь Марку (Абелю. — А. Т.) в шпионской деятельности» и что он пытался добывать «информацию, затрагивающую национальную безопасность США» (где, когда, какую — неизвестно).

Показания Роудса и о Роудсе в своей речи Донован отметал как не имеющие отношения к обвиняемому.

Взывая к совести и к чувству справедливости присяжных, Донован просил, когда они будут слушать прокурора, заключение судьи, а затем обсуждать свое решение, все время задавать себе один главный вопрос: где же информация, касающаяся национальной обороны Соединенных Штатов Америки? Защита выражала уверенность, что по пунктам первому и второму обвинительного акта присяжные вынесут вердикт — не виновен.

Прокурор Томпкинс начал свою речь с предупреждения присяжных о том, что их дело только определить виновность или невиновность подсудимого, вопрос же о мере наказания целиком относится к компетенции судьи. Это напоминание было сделано, по — видимому, для успокоения совести присяжных, так как Донован все время напоминал им, что от их вердикта может зависеть жизнь Абеля.

Нет необходимости излагать всю речь прокурора, продолжавшуюся около часа. Он поддерживал все пункты обвинения. Очевидный барьер, который представлял для обвинения факт отсутствия конкретных доказательств, свидетельствующих о сборе и передаче секретных сведений, Томпкинс преодолел ссылкой на то, что «действия участников заговора не обязательно должны быть успешными» и что «мы не должны сидеть сложа руки и допускать, чтобы какое‑либо лицо получало наши секреты… Мы можем не допустить того, чтобы преступление свершилось».

В этом плане у него сыграл свою роль и свидетель Роудс. Что из того, что Хейханнен его не нашел! Но ведь мог найти (многочисленные «если бы, да кабы», сопровождающие это предположение, прокурора не смутили).

— В моей заключительной речи вам, — обращаясь к присяжным, говорил Томпкинс, — часто придется слышать такие слова, как «неоспоримое» и «неопровержимое»; это объясняется тем, что мне не известен ни один существенный факт из тех, что были представлены вам обвинением для рассмотрения, который кто‑то оспаривал или пытался оспаривать.

Тут прокурор допустил явную передержку. Как можно было говорить так, когда защита оспаривала и вещественные доказательства, добытые незаконным путем, и показания Хейханнена и отвергала вообще показания Роудса.

Чтобы воздействовать на присяжных, обвинение вновь пустило в ход свой главный козырь — вещественные доказательства. Потрясая пустотелой батарейкой для электрофонаря, Томпкинс патетически восклицал: «Это не игрушка для развлечения. Леди и джентльмены, это орудие разрушения, орудие уничтожения нашей страны. Такова цель этого заговора».

В завершение Томпкинс сказал, что преступление Абеля «связано с угрозой для цивилизации, угрозой для нашей страны и для всего свободного мира». (Вот какие грозные обвинения подсовывались присяжным взамен отсутствующих конкретных доказательств.) Повторив свое утверждение о праве «общества и правительства» на самозащиту, он потребовал признания Абеля виновным по всем пунктам предъявленного ему обвинения и самого строгого наказания.

Наступило утро 25 октября. Настала очередь судьи Байерса выступить перед присяжными со своим напутствием.

В этот день Донован пометил в своем дневнике о том, что неумолимый и повелительный Мортимер Байерс «царил» в зале судебного заседания. «Байерс задавал тон на процессе. Все ориентировались на него, и присяжные почтительно взирали на него».

Итак, Байерс поднялся, чтобы в последний раз задать тон присяжным.

Вначале надо было показать «объективность».

— Наличие одного лишь сговора, — заявил Байерс, — не влечет за собой уголовной ответственности, поскольку люди, вступившие в заговор с целью нарушения закона, могут одуматься. Они могут передумать; они могут отказаться от своего первоначального плана. Поэтому закон требует при привлечении к ответственности за заговор, чтобы было доказано не только наличие заговора, но также совершение одного или нескольких действий одним или несколькими участниками заговора, направленных на реализацию их плана или заговора, т. е, действий, относящихся к «явным актам».

Но Байерс вовсе не собирался содействовать оправданию Абеля. И постепенно в своем напутствии он все более и более подводит присяжных к тому, чтобы они не принимали в расчет никаких обстоятельств, которые могли бы смягчить участь обвиняемого. Байерс — «старый волк», он уже несколько десятилетий провел в кресле судьи Восточного округа, и делает свое дело довольно тонко.

Прежде всего, он напомнил присяжным, что совсем не обязательно доказывать все «явные акты». Доказаны должны быть один или, может быть, несколько, а не все входящие в план, не вся сумма «явных актов». Тот факт, что цель преступления не достигнута, не имеет никакого значения для определения того, имело место преступление или оно не было совершено.

Далее, пытаясь приуменьшить то положительное впечатление, которое произвел на всех присутствующих Абель, Байерс призвал присяжных «не поддаваться эмоциям — предубеждениям и симпатиям».

В этих же целях Байерс поставил под сомнение подлинность зачитанных на суде писем к Абелю от его жены и дочери, хотя даже прокурор их не оспаривал.

Байерс вынужден был признать, что относительно существования самого заговора, его участников, целей, задач и объектов суд располагает только единственным доказательством — показаниями Хейханнена. Он один из участников заговора, но согласно американской системе правосудия показания соучастника «вполне приемлемы».

Затем судья сделал краткий обзор других доказательств и разъяснил присяжным их обязанности.

Присяжные удалились на совещание.

На протяжении всего процесса мозг и руки Абеля постоянно работали. Он делал заметки, чтобы потом обсудить их со своим защитником. Или делал зарисовки. Он нарисовал присяжных, судью Байерса, обвинителя Томпкинса и судебных служителей.

Репортеры писали, что он ведет себя как наблюдатель, не заинтересованный в исходе процесса. Это, конечно, была большая ошибка.

«Только железная самодисциплина позволила ему сидеть молча и спокойно, не показывая ни единого признака того, что он переживал физическую (болезнь желудка. — А. Т.) и эмоциональную пытку», — писал Донован, лучше других знавший своего подзащитного.

Абеля окружили репортеры.

— Мистер Абель, чтобы вы хотели сказать по поводу вашего процесса?

— Я хочу воспользоваться этой возможностью для того, чтобы выразить признательность моим адвокатам, назначенным судом, за то, как они провели защиту. Я хочу поблагодарить их за ту колоссальную работу, которую они проделали для меня, и за проявленные ими при этом умение и способности.

Корреспонденты умчались передавать в свои редакции заявление Абеля. Теперь он остался наедине со своими мыслями. Время тянулось мучительно медленно. Абель умел ждать. Сама профессия учит разведчика выдержке и терпению. Приходится ждать, когда к тебе прибудет, наконец, долгожданный курьер из центра, ждать необходимых инструкций, ждать благоприятной обстановки для выполнения полученного задания, ждать… Эх! Да мало ли чего еще приходится ждать. Но это, если так можно выразиться, «рабочее ожидание» ни в какое сравнение не может идти с ожиданием собственного приговора; особенно приговора, который может оказаться и смертным.

Три с половиной часа продолжалась эта пытка. Наконец появились присяжные, и их старшина Даблин объявил вердикт.

Отбросив эмоции и вопреки совести, к которой тщетно взывал защитник, присяжные вынесли вердикт — виновен.

По просьбе защиты присяжные были опрошены каждый в отдельности. И еще двенадцать раз в зале суда прозвучало «виновен».

Абель сидел все время абсолютно спокойно. Ни один мускул его лица не дрогнул, когда он слушал эти бесконечные, звучащие как эхо — виновен, виновен…

Защита выступила с предложением отклонить вердикт, как противоречащий доказательствам. Судья отверг это предложение и назначил срок объявления приговора — 15 ноября.

— Вопрос о приговоре по этому делу не порождает никаких трудностей, если говорить об обвиняемом как о личности…

…Возникает лишь вопрос, как поступить с обвиняемым, чтобы приговор в максимальной степени соответствовал интересам Соединенных Штатов Америки в настоящее время и в пределах обозримого будущего, — так мотивировал Байерс свое решение.

Еще двадцать долгих, томительных дней ожидания. Даже для Абеля это было много.

Отпуская присяжных, судья сказал, что если бы он был одним из них, то вынес бы такой же вердикт. Байерс не считал теперь нужным хотя бы внешне показывать свою беспристрастность. Ничего хорошего для Абеля это не предвещало.

За день до вынесения приговора Донован направил Байерсу письмо с обоснованием целесообразности в интересах США сохранить жизнь Абелю. Предварительно он обсуждал эти вопросы в Вашингтоне с представителями «заинтересованных» органов и ведомств, включая министерство юстиции.

Письмо перед вынесением приговора было зачитано на судебном заседании для включения его в протокол.

Вновь и вновь Донован повторял об отсутствии доказательств, свидетельствующих о том, что обвиняемый занимался сбором и передачей информации, касающейся национальной обороны США. В письме также указывалось на необходимость учитывать при вынесении приговора деятельность граждан США за границей, возможность ареста американца «соответствующего ранга» в СССР и возникновения необходимости обмена заключенными. Но самым существенным был, пожалуй, пункт четвертый, в котором выражалась надежда, что при сохранении жизни Абелю остается возможность «в результате появления различных новых обстоятельств» добиться от него «сотрудничества» с правительством США. Донован подчеркивал, что национальные интересы США требуют, чтобы Абель оставался «в нашем распоряжении в пределах разумного периода времени».

Надо думать, что если защита консультировалась относительно приговора с «заинтересованными» органами и ведомствами, то этим же в течение двадцати дней занимались и обвинение, и судья Байерс.

Во всяком случае, прокурор вновь потребовал сурового приговора, но в этой формулировке смертная казнь не была названа, а судья Байерс приговорил Абеля к тридцати годам тюремного заключения.

Абелю было в то время 55 лет и тридцать лет фактически означало пожизненное заключение. Именно этот срок Байерс счел наиболее «разумным» для склонения Абеля к измене Родине.

Когда после вынесения приговора Донован спустился в подвал здания суда и пришел в камеру, где находился Абель, между ними произошел следующий диалог:

— Если ваша апелляционная жалоба будет удовлетворена, и приговор отменят, что произойдет тогда со мной? — спросил Абель.

— Рудольф, — ответил Донован, — если мои труды окажутся успешными и вас освободят, возможно, мне придется самому застрелить вас. Не забывайте, я все еще имею звание коммандера{Командер — примерно соответствует воинскому званию капитана 3–го ранга.} военно — морской разведки.

Абель затянулся сигаретой, выпустил дым и сказал спокойно:

— Знаете, я думаю, вы так бы и сделали.

Так они «шутили» после приговора.

Но шутки шутками, а Донован и всерьез не забывал, что он не только адвокат, но и разведчик. У нас нет данных, выполнял ли Донован чье‑либо задание или действовал самостоятельно, так сказать, из чисто «профессионального интереса», но, начиная с первой встречи со своим подзащитным, он не упускал подходящего случая, чтобы не посоветовать Абелю согласиться на «сотрудничество с правительством США» (сиречь с его контрразведкой). Он сам пишет об этом, стараясь всюду подчеркнуть, что, защищая Абеля, все время продолжал печься о национальных интересах США.

Надеясь сделать Абеля более сговорчивым, Донован как‑то сказал ему:

— По — моему, Рудольф, Россия списала вас со счетов как разведчика и вы предоставлены самому себе.

— Я не согласен с вами, — резко возразил Абель, — меня не «списали», и мне неприятно, что вы так говорите.

Донован пишет, что по этому вопросу между ними всегда происходили серьезные разногласия.