Этот негодяй Балмер, или человек, который управляет «Майкрософтом»

Уже в Аугсбурге подполковник Кэрролл Грей сообщил, что Балмер весьма бурно встретил Новый год. Конкретно он написал: «Вечером 31 декабря 1946 года м-ра Балмера видели в клубе «Аполло коммюнити» в состоянии опьянения, неподобающем джентльмену. Его манеры и действия были таковы, что его попросили удалиться из клуба. Ввиду [этого] предлагается аннулировать пропуска м-ра Балмера. Наш отдел не нуждается в его услугах».

Учитывая необходимость в языковых способностях, командир Грея, полковник Эллис, доложил, что «поговорил с Балмером и сказал ему, что мы не потерпим подобных штучек». Так что, даже вызвав гнев пресс-атташе, Балмер остался. Он был нужен. Но не только американцам. Его искали и другие.

Через четыре месяца после его перевода в Аугсбург военному атташе в американском посольстве пришел запрос о местонахождении Балмера из Главного управления социального обеспечения Швейцарии в Базеле. Ведомство заботилось о «разведенной жене и [sic] ребенке [Фрица], которых мы должны обеспечивать». Они желали поговорить с ним «относительно уплаты алиментов, оговоренных в решении о расторжении брака». В личном деле Балмера не было никаких замечаний, а оклад не изменялся все время пребывания на службе, пока четыре месяца спустя его не арестовали за торговлю на черном рынке.

Согласно истории, которую Балмер позже рассказал американским иммиграционным чиновникам, его арестовали по статье 96 - образ действий, неподобающий солдату (как гражданское лицо в оккупированной военной зоне он подпадал под военные законы). Выплату жалованья временно прекратили. Из личного дела неясно, держали ли его в заключении, но в феврале 1948 года он предстал перед судом и был признан невиновным. Его немедленно уволили. Через два дня Фриц уехал в Швейцарию.

18 октября 1948 года Фриц Балмер оказался в Нью-Йорке, утверждая, что прибыл в тот день на военном транспорте «Эрни Пайл» из Антверпена. Ему выдали сертификат вновь прибывшего, хотя его имени нет в списках пассажиров, команды или даже безбилетников. (Ни в архивах Центрального разведывательного управления (ЦРУ), ни его предшественника Управления стратегических служб (УСС) нет сведений о принятии на работу Фрица Ганса Балмера.) Он сразу же направился в Детройт. Балмер сменил три рабочих места за год, пока не нашел работу в «Форд мотор компани». Общий друг представил его Беатрис Дворкин.

Вообразите, какое впечатление высокий, красивый, говорливый, объехавший полмира Фриц, видимо, произвел на изящную Беа, родившуюся и выросшую в Детройте. Он не только жил в Швейцарии и Германии, но и помогал осудить главных преступников, виновных в массовых убийствах более шести миллионов евреев. Это был герой. Даже американизация его имени была романтичной: Фриц Ганс стал Фредериком Генри, как главный герой хемингуэев-ского «Прощай, оружие!».

Беатрис Дворкин родилась 7 сентября 1920 года в Детройте — одна из детей (трех сестер и брата Ирвинга) уроженца России Самуила Дворкина и жительницы Нью-Йорка Розы Орнинг. По рассказам Ирвинга, «Сэм был сапожником в царской армии в России. Он шил лучшие сапоги. Офицеры любили его. Хорошо с ним обращались. Он не сталкивался с жестоким обращением, какое солдаты обычно проявляли к евреям. В Америку он приехал из русского города Пинска. Приехал в Нью-Йорк и встретил мою мать». Из архивов острова Эллис[13] следует, что Самуил Дворкин прибыл туда в 1898 году с семьей. Ему было три года. Впоследствии Сэм и Роза Дворкины переехали в Детройт, где как раз зарождалась автомобильная промышленность.

Стив Балмер был так близок с дедом по матери, что назвал старшего сына Сэмом. Ирвинг писал, что «Стив навещал Сэма каждую неделю. Папа любил дух бизнеса. Ему нравилась суета, занятость делового человека. Возможно, именно из-за этого Стив восхищается дедом».

Жена Ирвинга, тетка Стива Ольга Дворкин, добрая, привлекательная, полная сочувствия женщина, вспоминала, что семья Стива была небольшой, и он привык быть в центре внимания. Человек, близкий к семье, отмечал, что Беа благоволила сыну Стиву, который в результате затмил сестру Шелли, позже преуспевшую в занятиях речью в Мичиганском университете и социологией в Чикагском университете.

Стив и Шелли Балмер не общались с троюродными братьями и сестрами Раднерами, хотя их дедушки были братьями. Возможно, из-за сомнительной репутации Германа Раднера, женившегося на сестре Беа Хэриэтт. Его дочь, покойная комедийная актриса Гильда Раднер, закончила в 1964 году привилегированную школу для девочек «Гросс-Пойнт». Гильда обожала отца. В автобиографии она писала: «К 1920-м годам он смог купить пивоваренный завод «Уокервиль» в Виндзоре в Канаде, как раз через реку от Детройта. Там производили виски и пиво. В семье об этом говорят мало, и никто не расскажет достоверно, но мне ясно, что во время «сухого закона» в Канаде разрешалось производить и экспортировать пиво. Я знаю, что отец закончил тридцатые годы с кучей денег, и есть история о том, что как-то какие-то люди пытались похитить его в темном переулке, и ему прострелили ногу, когда он удирал. Сейчас я не знаю, говорим ли мы об организованной преступности или о чем-то другом. Во время Великой депрессии он превратил пивоваренный завод в бесплатную закусочную и кормил тысячи людей». Многие детройтские бутлегеры находились под защитой ужасной Пурпурной банды, увековеченной в песне Элвиса Пресли «Тюремный рок» как группировка, которую все боялись.

Беа помогала отцу в лавке автомобильных запчастей. Со временем она пошла работать счетоводом-секретарем к Хэнку Боргману в магазинчик автозапчатей. Боргман говорит: «Беа была очень старательной, очень сведущей. Она работала в конторе, а девушки-негритянки — в те времена мы еще говорили «негры» — должны были в лавке смазывать подшипники. Когда Беа заканчивала работать, то закатывала рукава, шла к ним и смазывала подшипники. От нее этого не требовалось, она просто хотела помочь. Нечто подобное я вижу у Стива, когда он, выполнив свою работу, помогает другим, берясь за любое дело. Таких служащих, как Беа, у меня больше не было».

Хэнк Боргман был свидетелем на свадьбе Фреда и Беа, и их семьи часто проводили вместе отпуска, устраивая походы по многочисленным паркам Мичигана. Боргман смеется, рассказывая о свадьбе: «Фред был очень старомоден и не знал многих американских обычаев. Он спросил меня, должен ли он платить мировому судье. Я сказал, что есть обычай давать ему «на чай» десять долларов и еще пять помощнику. После церемонии Фред дал судье двадцатидолларовую купюру — и ждал сдачи».

Фред и Беа поженились в 1951 году. На следующий год он подал прошение о гражданстве, честно сообщив об аресте и военном суде, а также о первой жене и ребенке. Пол Шнейдер и его жена Шарон стали поручителями, подтвердив, что знакомы с Фредом два года. Но, согласно заметкам чиновника, ведущего допрос, Фред не мог вспомнить, требовалось ли от него по решению о расторжении брака платить алименты или пособие на ребенка. Кроме того, говорил Фред, он не считает, что это его ребенок. Невыполнение условий расторжения брака могло бы стать основанием для отказа в гражданстве. Но его второй брак был прочным и надежным, и это решило дело. Он официально стал Фредериком Генри Балмером.

Один из школьных преподавателей Стива описывает Беа как «очень ласковую, очень добрую» женщину, которая была религиозной силой семьи. Иудаизм — материнская религия, передаваемая ребенку матерью. То, что ее муж работал на «Форде», должно было создавать некоторое напряжение для родившейся в Детройте еврейки. Как ярко описала лауреат премии Пибоди Эвива Кемпнер в вышедшем в 1998 году документальном фильме «Жизнь и эпоха Хэнка Гринберга» (о звезде бейсбольной команды «Детройтские тигры»), в 20—30-х годах Детройт был центром американского антисемитизма, ведущую роль в котором играл Генри Форд.

Форд не только написал книгу «Международный еврей», обвиняя евреев во всем — от Первой мировой войны до высоких процентных ставок по банковским кредитам; широко известные взгляды на сионизм сделали его единственным американцем, упомянутым Гитлером в «Майн кампф». В 1938 году Германия наградила Генри Форда орденом Немецкого Орла, высочайшей наградой для гражданских лиц, вместе с Томасом Уотсоном из «Ай-би-эм» и Чарльзом Линдбергом. А когда преклонение перед германской военной мощью и антисемитские взгляды превратили Линдберга из первого героя американских СМИ в первого бывшего героя американских СМИ и он потерял допуск к секретным материалам и стал парией, Форд дал ему работу на фабрике «Уиллоу Ран». Во время войны Линдберг с семьей жил в северном пригороде Детройта Блумфилд-Хиллз, недалеко от отца Кофлина.

Как пишет Говард М. Захер в книге «История евреев в Америке», Чарльз Э. Кофлин принял сан католического священника в 1926 году и был назначен в пригород Ройал-Оук, где жили низы среднего класса, граничащий с Бирмингемом, который граничит с Блумфилд-Хиллз, где создал церковь Маленького цветка. Он купил время на местной радиостанции и вел передачу «Золотой час из церкви Маленького цветка». Потом передачу купила Си-би-эс. Кофлин играл на недоверии и к протестантской этике, и к коммунизму. Потом он взялся за «шейлоков» с Уолл-стрит, которых интересует только прибыль от европейских инвестиций. Си-би-эс отказала ему. Кофлин купил время на других станциях. К 1931 году «Золотой час» достиг двадцати шести штатов, зарабатывая более шестидесяти тысяч долларов в месяц, привлекая воскресными вечерами почти сорок процентов радиослушателей, опережая по популярности и «Бернса и Алена», и «Амоса и Энди». Франклин Рузвельт даже пригласил его в Белый дом. Потом Кофлин начал проявлять себя с другой, темной, стороны.

Кофлин поддержал решение Рузвельта отменить золотой стандарт. Когда обнаружилось, что его «Радиолига Маленького цветка» накопила почти пятьсот тысяч унций серебра, Кофлин набросился на министра финансов и «его еврейских подручных», действовавших «как Диллинджер». Он обвинял во всем «Кунов-Лёбов, Ротшильдов» и еврейский заговор, стоящий за коммунизмом и «новым курсом» Рузвельта. Он хвалил Муссолини и поддерживал амбиции Гитлера. В декабре 1937 года он начал откровенно вторить нацистской пропаганде насчет «мирового господства евреев». Он доводил своих последователей до бешенства, поддерживая «метод Франко» в обращении с «предателями» (то есть евреями).

Министерство юстиции, руководимое будущим судьей Робертом Л. Джексоном, обвинило Кофлина в подстрекательстве и заставило архиепископа приказать Кофлину оставить политику. Его наполненный ненавистью «Золотой час» в конце концов заткнули. Но разожженные Кофли-ном чувства продолжали жить. Эвива Кемпнер выражает чувства многих детройтских евреев, когда говорит, что до сих пор вздрагивает, проезжая мимо церкви Маленького цветка на Вудвард-авеню в Ройал-Оук — в десяти милях от дома Балмеров.

Беа Балмер любила читать и помогала Стиву готовиться к урокам в еврейской школе. Балмер вспоминает, что был «очень застенчив» и его тошнило при мысли о школе. Беа успокаивала его и отвозила на занятия. Стив говорил: «Для нее семья была всем. Мама всегда поддерживала меня во всем, что я хотел сделать. Она была прекрасным товарищем и наперсницей».

Никто не помнит, чтобы он когда-либо был застенчивым.

Привязанность Стива к Беа и его глубочайшая печаль, когда она умерла в 1997 году, происходит, по крайней мере частично, из понятия «нахес», еврейского слова, означающего радость, особенно радость от детей. Как описывает Стив Силбигер в книге «Еврейский феномен», определенный тип еврейского ребенка становится «машиной нахеса и старается удовлетворить собственные потребности родителей в успехе. Изнанка этих машин нахеса в том, что их самооценка зависит от профессионального успеха. Если они не достигают материального успеха и не получают соответствующего всеобщего признания и уважения, они не верят, что достойны любви, и всю жизнь несчастливы. С их определением успеха как движущейся мишени этим машинам нахеса трудно когда-либо быть довольными».

К Дню благодарения 1971 года Фред Балмер присоединился ко многим бывшим детройтцам и переехал на север. Фред и его семья выбрали необычный маршрут к северным пригородам: сначала они переехали в Бельгию. В шестидесятые годы политически сообразительные служащие «Форда» узнали, что тому, кто хочет продвинуться, лучше всего избегать междоусобных войн за сферы влияния. Работать надо было в «Форд интернэшнл». В 1963 году Фред двинулся этим курсом и отправился работать в здании, принадлежавшем армии США рядом со штаб-квартирой НАТО в Брюсселе, взяв с собой семью (Европейский Союз через много лет разместит там свою штаб-квартиру). Они были там, когда убили президента Кеннеди. Здесь юный Стив обогнал сверстников на класс и в совершенстве овладел французским. Семья мало говорила (и говорит) об этом периоде. На вопросы о Брюсселе Фред только сказал Хэнку Боргману, что «Брюссель заполонен французами, немцами, русскими. Они расхватали всех красивых девушек. Хорошеньких женщин не осталось». Бельгию захватывали нацисты и Наполеон. В Бельгии находится Ватерлоо. Брюссель — штаб-квартира комиссии Европейского Союза по конкуренции, которая также изучает деятельность «Майкрософта».

Вернувшись в Штаты, в августе 1966 года Фред и Беа подыскали жилье на северных окраинах, выбрав дом с тремя спальнями в колониальном стиле на Линфорд-роуд в Фармингтон-Хиллз. Дом находится в квартале от пересечения Миддлбелт и Илевн-Майл-роудс, В то время Фармингтон-Хиллз был почти деревней (там и сейчас есть фермы), а Илевн-Майл-роудс — грунтовой дорогой.

Казалось, все соседи собрались подивиться на перевозящие мебель грузовики Балмеров, среди которых была платформа с подъемным краном, разгружающим украшенные экзотическими таможенными ярлыками деревянные ящики с пожитками. Практически все местные жители являлись, как и Балмеры, первыми хозяевами своих домов. Среди соседей были Уолт Уитмен и Джеймс Мейсон (никакой связи с носящими такие имена поэтом и актером). Уолт Уитмен работал инженером на «Форде» и тридцать лет прожил неподалеку от Балмеров. Уитмен говорит: «Фред и Беа были хорошими соседями, вежливыми и дружелюбными. Они в основном занимались собой. Беа возилась в саду. Их газон и дом содержались в порядке. Они не слишком общались со всеми нами. Стив был другой, он играл с нашими малышами. Но его сестру Шелли мы редко видели.

Кое-что насчет Фреда некоторое время беспокоило меня. Каждое утро я проезжал мимо дома Балмеров и видел «тандербёрд» Фреда, припаркованный на дороге. Он стоял там и вечером, когда я возвращался. Мне было интересно, ездит ли он вообще на работу. Потом я узнал, что он работает на заводе «Уиксом», расположенном на западе. Он ехал против движения и попадал на работу за несколько минут, пока я час торчал в пробках. Ловкий малый».

Семейное предание гласит, что Фред Балмер делал финансовые прогнозы для высокопоставленных руководителей «Форда», включая президента Ли Якокку и генерального директора Филипа Колдуэлла (Филип Колдуэлл сказал мне, что не помнит Фреда Балмера). По причинам, которые «Форд» не обнародует, Фред поднялся не слишком высоко в организации, добравшись только до десятой из восьмидесяти девяти ступеней лестницы «Форда», и после тридцати лет работы его единственной прибавкой к пенсии по старости была оставшаяся возможность аренды машины. Как и Беа, Фред курил, но в отличие от нее — сигары. Это было источником их ссор, но Беа в конце концов победила и изгнала Фреда смолить дешевые сигары в гараж.

Хотя Фред не был спортсменом, он играл со Стивом в шахматы. Они проводили много часов, сидя друг против друга над шахматной доской. Фред был туговат на ухо (последние десять лет жизни он был почти совершенно глух), и всем приходилось повышать голос, чтобы он понял, о чем идет речь. По словам друга семьи, Фред иногда говорил о работе в Нюрнберге, о жизни в Швейцарии и о текущей работе. Стив вспоминал в «Ньюсуик»: «Папа любит [любил] задавать вопросы и основательно все продумывать. Помню, когда я был малышом, папа объяснял мне, как работают отечественные корпорации внешней торговли. Эту штуку с налогами правительству США, возможно, никогда не следовало бы делать, но раз уж сделали, «Форду» пришлось проторить себе дорогу. Но это было так запутанно. Я никогда не мог -идо сих пор не могу — понять, как папа разобрал все детали, увидел все возможности... Ни один из моих родителей никогда не посещал колледж, но, помнится, папа допускал, что я сделаю это».

Хотя, когда Стив Балмер сообщал о смерти отца чиновникам штата Вашингтон, он клялся, что отец провел «четыре с лишним» года в колледже, да и Фред Балмер прикладывал к нюрнбергскому заявлению копии дипломов.

О Стиве Балмере соседи узнали быстро. Точнее, о нем услышали. Многие семьи в округе имели более двух детей, и почти возле каждого дома к гаражу было прикреплено баскетбольное кольцо (у дома Балмеров его не было). Стив часто играл с местными мальчишками. Один из них, Роб Мейсон, отмечал: «Можно понять, как Стив оказался там, где оказался. Он все время рвался к корзине. Обожал состязания, конкуренцию. Организовывал эти дворовые игры — мы все время играли. Так и слышу, как он зовет желающих. Устоять перед ним невозможно».

Отец Мейсона, Джеймс, тридцать лет прожил наискосок от Балмеров. Он говорит, что видел Беа во время ежедневных прогулок, когда она шла несколько кварталов до магазина за едой и цветами (она любила цветы). Она махала рукой, здоровалась и шла дальше. Он прекрасно помнит, как однажды услышал крики на лужайке перед домом. Джеймс вышел и увидел, что Стив и Роб дерутся. Стив был на несколько лет старше и гораздо крупнее. Стив что-то крикнул, потом оттолкнул его сына, схватил мяч и побежал по дороге, чтобы играть на другом дворе. Принцип «это мой мяч, и мы будем играть по моим правилам»? «Нет, — говорит Джеймс, — это был мяч Роба».

Стива Балмера записали в школу в нескольких кварталах от дома — короткая утренняя прогулка. Консультант школы быстро поняла, что они ничего не могут предложить ребенку с интеллектом Стива. Она отвела его в сторонку и сказала, что у них нет продвинутых классов, зато неподалеку есть частная школа — «Детройт кантри дэй», и там ежегодно проходит конкурс на директорскую стипендию. Консультант посоветовала попробовать.

Как вспоминает Роб Мейсон: «Стив сделал этих лохов. Когда он выиграл стипендию, мы все понимали, что в его жизни начинается новый этап. Не то чтобы это изменило его как человека — для нас это по-прежнему был тот же самый Стив, но мы знали, что он достигнет больших успехов, что он далеко пойдет. Если Стив берет в голову, что хочет чего-то, он непреклонен».

До отъезда из Детройта Стив Балмер проведет большую часть времени в бодрящей обстановке Бирмингема.

Глава 2. Бирмингем

Бирмингем в штате Мичиган — город по преимуществу верхов среднего класса, где проживают примерно двадцать тысяч состоятельных белых людей; город, где господствуют белые англосаксонские протестанты и есть улицы Пуританин и Паломник. Расположенный в пятнадцати милях к северу от Детройта, часто смыкающийся с соседней общиной Блумфидд и называемый Бирмингем-Блумфилд или просто Бирмингем, этот район гордится, что находится на втором месте в Америке по доходу на душу населения. Подумайте о Пасифик-Пэлисейдс или Мерсер-Айленд, Скар-сдейле или Лейк-Форест. Когда детройтцев спрашивают, что они думают о жителях Бирмингема, многие отвечают в духе заявления Майкла Дукакиса: «Кое-кто называет меня высокомерным, но я о себе лучшего мнения».

В 1971 году и Детройт, и Бирмингем были любимцами муз, вдохновляющими творцов. После огромного коммерческого успеха киносценария по роману «Аэропорт» Артур Хейли получил рекордный тогда миллион долларов за следующую книгу и приехал в эти края для работы над «Колесами». К Дню благодарения «Колеса» занимали десятое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

«Бетси», связанная с Детройтом и Бирмингемом халтура никогда не упускающего возможности зашибить доллар (или описать женщину ее половыми потребностями или частями тела) Гарольда Роббинса, оказалась в списке на несколько пунктов ниже «Колес» (по книге Роббинса поставили по-настоящему ужасный фильм, а по Хейли — по-настоящему ужасный телевизионный мини-сериал).

Хейли и Роббинс следовали примеру Джойс Кэрол Оутс, у которой часть действия изданного в 1968 году романа «Шикарные люди» происходит в Бирмингеме. Недавно коронованная «Мисс Америка» Памела Энн Элдред жила в Бирмингеме. Город был особенным местом в особенное время, и Си-би-эс посвятила ему особенную программу.

В начале передачи «Но что, если [Американская] Мечта исполнится?» журналиста Чарльза Куралта камера показывает обсаженную деревьями Кранбрук-роуд, и звучит голос за кадром: «Бирмингем в штате Мичиган — это к северу от «Гека Финна» и «Тома Сойера». К востоку от «Бэббита» и к западу от «Рассказов о Кожаном Чулке», но эхо всех этих американских историй можно услышать здесь. Вы знаете, что происходит в этих домах. Любовная интрига с очевидным: хорошая еда, прекрасная одежда, лучшее образование. Это то, чем Америка, по ее словам, всегда хотела стать». На экране капитан школьной команды болельщиков кричит: «Эй, мы вас побьем, побьем! Эй, мы вас побьем, побьем!»

Передача сосредотачивается на семье: глава, вице-президент банка Сэм Гринауот, его обеспокоенная жена Джейн и трое детей, четырнадцатилетняя Шери, двенадцатилетняя Тами и десятилетний сын Сани. Сэм, отмеченный наградами ветеран морских сражений корейской войны, описывает, как тяжело он работал, чтобы достичь нынешнего положения. Он гордится этим, но не понимает, почему дети чуждаются его. Куралт размышляет: «Если женщины Бирмингема уходят из дому в поисках собственной индивидуальности, если мужчины Бирмингема уходят из дому в поисках состояния, что происходит с детьми Бирмингема?»

Примерно в то время, когда появилась передача, в городе воспитывались или обучались несколько детей, влияние которых намного превысило их количество, распространившись во внешний мир, создав киберпространство, коснувшись телевидения, кино и большинства рабочих мест. В эту группу входят лауреаты «Оскара» Робин Уильяме и Кристина Лэти, лауреат премии «Эмми» Тим Ален, номинантка на «Эмми» Лора Иннес из «Скорой помощи», а также редактор и диктор Майкл Кинсли. И двое непрерывно сражающихся руководителей компьютерных компаний, соперничество которых, выйдя за пределы рынка, доберется через залы конгресса до кабинетов Верховного суда: Стив Балмер и сооснователь и генеральный директор «Сан Майкросистемс» Скотт Макнили.

Почему такой маленький район производит несоразмерно много преуспевших в жизни людей? В одном докладе выдвигается предположение, что это, возможно, потому, что в Мичигане самая низкая природная концентрация соли лития и самый высокий процент маниакальных депрессий в стране. Профессор психологии Мичиганского университета Кристофер Питерсон отвергает теорию «все дело в воде» как городскую легенду, заметив, что региональная статистика не подтверждает данную точку зрения.

Я родился и вырос в Бирмингеме и закончил бирмингемскую муниципальную школу следующей весной. Думаю, чашка Петри моего родного города порождала такие звезды благодаря смеси напряженной и хорошо финансируемой академической, спортивной и социальной конкуренции, а также высокому уровню родительских ожиданий, вовлеченности и поддержки. И пожалуй, трудовой этике Среднего Запада. И хотя в северных предместьях города, основанного на двигателе внутреннего сгорания, некоторые дети заводились, как подобный двигатель, те, с кем этого не происходило, если и не были подготовлены напряженной конкуренцией преуспевать после отъезда, то по крайней мере были привычны к ней. Еще говорят, что Голливуд похож на старшую среднюю школу, только с деньгами. У этих детей, за исключением Стива Балмера, деньги были уже в школе.

Хотя никто из будущих знаменитостей не появляется в передаче Си-би-эс, Куралт посещает молодежный кризисный центр Бирмингема, где кое-кто из недовольных получает возможность высказаться. Один заявляет: «Здесь воспитывают чувствовать себя как все. Ну, вроде как, раз ты из Бирмингема, то лучше всего остального мира».

Майкл Кинсли, впоследствии основавший майкрософтовский журнал «Слейт», рассказал мне: «Если уж выбирать время и место в истории, где расти, просто в смысле закладки фундамента для преуспевания в жизни, — Бирмингем был самым подходящим. Это место было просто-таки наводнено растущими детьми. В послевоенную эпоху Бирмингем стал, вероятно, самым благоприятным в истории рода человеческого местом для воспитания преуспевающих бизнесменов. Это было время после кучи всякой дряни: Холокоста, войны, — и до кучи дерьма: Вьетнама, наркотиков и повторных подростковых кризисов. В таком неиспорченном месте и надо ходить в школу и расти. Район верхов среднего класса, отсюда все преимущества, но не чрезмерно богатый, чтобы избаловать и испортить детей. Если у вас был выбор и вас должен был сбить автобус, а у вас оставался бы ребенок, и этот ребенок — из верхов среднего класса или бедный — должен был бы пробиваться и мог бы выбраться из хижины, вы бы выбрали ребенка из верхов среднего класса».

В передаче Сэм Гринауот говорит о таких же, как он, родителях: «Они оказывают на детей огромное давление. Не знаю, слишком ли оно большое или нет, потому как некоторые дети когда-нибудь «сломаются», некоторые люди когда-нибудь «сломаются». Но надо оказывать давление. Оказывать давление необходимо. Во мне воспитывали дух конкуренции. Быть лучше других. Быть лучше кого-то другого или лучше, чем ты был бы в обычном состоянии, если бы был апатичным. Надо проталкиваться, чтобы добиться от себя лучшего, и приходится набивать синяки. Вся страна основана на конкуренции, и это не означает, что конкуренция должна быть плохой. Конкуренция может быть чистой и может быть открытой, и, по-моему, это очень хорошо».

Сэм Гринауот решает присоединиться к пригородным кочевникам и покупает дом в полутора милях — в Блумфилд-Хиллз. Передача заканчивается словами Куралта: «Американская мечта включает вещи и недвижимость и не знает границ. История может спросить: «Является ли мечта о приобретении тем, во что вы хотите верить?» Мы все — на скачках, и нет места для отдыха, как нет и финишной черты».

На следующей неделе местная газета, кстати, названная «Бирмингем эксентрик»[14], была заполнена критикой критика. Учитывая, что нескольких моих друзей показали в передаче, взявшей в оборот многих родителей, против которых мы бунтовали, мы считали ее замечательной. И в конце концов, для первого поколения, воспитанного электронной нянькой, казалось настоящей фантастикой увидеть себя по ящику. Для многих то были пятнадцать минут славы. И по большей части они знали только, что остальной мир водит такие же, как у них, шикарные машины, Боб Сигер поет для них милые песенки, их школы — лучшие, их девушки — самые хорошенькие, и разве не все проводят зиму во Флориде? Они жили мгновением и, как все дети, по большей части мгновением, которое могли оставить. Из моих школьных товарищей примерно каждый двадцатый по-прежнему живет там.

Школа «Детройт кантри дэй» была основана в 1914 году, в основном чтобы дать образование сыновьям растущего класса сотрудников автомобильных компаний. Расположенная в шести милях от дома Балмеров, на Сётин-Майл-роуд, она предлагала очень суровое расписание для религиозно и расово разнообразных учащихся. Более того, «Детройт кантри дэй» практически требовала от родителей участия в образовании детей. Благодаря огромной поддержке и поощрению родителей Стив взял школу штурмом.

Одноклассник вспоминает: «Стива было слышно еще из-за угла. Не столько голос, хотя он, конечно, был громким, но, клянусь, все четыре года там он носил одни и те же черные ботинки. Он, наверное, каждый год ставил на них новые подметки. А на подметках были такие металлические набойки. Щелк. Щелк. Щелк. Похоже на бутсы; мы называли их говнодавы. На нем были эти говнодавы и всегда — школьная форма: темный блейзер, белая рубашка, темный галстук и серые брюки — каждый день. Надевать форму требовалось всего раз в неделю, но Стив носил ее каждый день. Он был отчаянный. С короткой стрижкой ежиком. Говорил, что так проще. Стив был немного похож на сержанта Картера в ТВ-шоу «Гомер Пайл», только в нем было около 250 фунтов. Он казался типичным нердом[15] — только без защитного устройства для карманов».

Тодд Рич, одноклассник, в настоящее время врач и исследователь-генетик в «Генетек» в Силиконовой долине, говорит: «Стив был умнейшим из умных. Хватало нескольких минут, чтобы все признали его поразительный интеллект. Стив всегда был... не хочу сказать, что чрезмерно оживленным, но, конечно, в высшей степени оживленным. И умственно, и физически. Он пришел сюда в девятом классе и отставал по математике, наверное, на год-полтора. К концу десятого класса он опережал нас на полтора года. Я не шучу. Мы учились в ускоренном классе, и за два года он сначала отставал от нас на полтора года, а потом обогнал на полтора года, то есть прошел пять лет, пока мы проходили два года. Поразительно. Стив полностью исчерпал наш курс математики и принялся за колледж, когда был еще в предпоследнем классе.

Он обычно сидел в самом первом ряду. Мы болтали о чем-нибудь, когда учитель спрашивал о чем-нибудь, и Стив прямо-таки закипал, потому что не мог понять вопрос. Его аппетит к учебе был просто ненасытен. Он почти приходил в отчаяние, если не понимал чего-то. Оставался после занятий. Говорил: «Мне наплевать, сколько времени это займет». Это его вроде как по-настоящему влекло. Он приходил в возбуждение, даже объясняя что-то однокласснику. Стив садился и начинал чертить — ну, представляете; три четверти времени вы все равно не могли поспеть за ним, потому что он двигался слишком быстро. Это изводило его по-страшному. — Рич смеется. — Он неистово писал, нависал над партой и приходил в жуткое возбуждение, поняв что-то в первый раз. А потом, когда понимал наконец, то кричал: «О! О! О!» Мы все говорили: «Утихни, Стив».

Если взять Стива, каким мы его знали в «Детройт кантри дэй», и перескочить на двадцать лет вперед, чтобы посмотреть, каким он должен был бы стать, мне кажется, он бы разрабатывал [компьютерные] микросхемы. Или занимался бы астрофизикой. Или космологией, или чем-то еще, связанным либо с уравнениями и цифрами, либо с чем-то в этом роде. Теоретической физикой. У него было больше общего с Фрименом Дайсоном, чем с Эстер Дайсон. Знаете, когда он пошел в «Проктер энд Гэмбл», а потом занялся маркетингом в «Майкрософте», это просто ну никак не совпадало с моим представлением о Стиве в старших классах. «Пи-энд-Джи», возможно, возбудили его аппетит и сфокусировали тот же самый энтузиазм. Все, что я читал о Стиве: как он порвал голосовые связки на каком-то собрании, что он встает и вопит, иногда что-то не совсем деликатное, — это именно то, чего я ожидал бы. [Все это] свойства его личности. Все это полностью согласуется с тем самым парнем, каким он был в десятом классе».

Один из учителей Балмера по математике, Джералд Хансен, вспоминает: «Стив, бывало, стоит перед классом и объясняет задачу. Размахивает руками во все стороны, мел порхает по доске. Одной рукой пишет, в другой — тряпка, он пишет и стирает одновременно. В нем было то, что я называю интеллектуальной энергией. Честно говоря, не знаю, как он останавливался на ночь. Очень высокий уровень интеллектуальной энергии. Его невозможно было поставить в тупик. Никогда. Смешно, но он был бы великолепной кандидатурой для «Кто хочет стать миллионером».

Беа и Фред часто бывали в школе. Они по-настоящему поддерживали его. Беа возила его в «Лоренс тек» на занятия по математике. Возила по всему штату на математические соревнования. Один год он закончил третьим в штате. Фред рассказывал о работе в Нюрнберге, как он получил работу благодаря знанию языков, как он рад, что Стив выучил французский. Одна из целей жизни учителя — увидеть, что становится с его учениками. Учителя иногда ничего не смыслят в жизни — они переживают чужие приключения благодаря своим ученикам, а такой ученик, как Стив, — гордость любого учителя. Он действительно становится вашим героем».

Хансен со временем стал директором и видит бывшего ученика регулярно. Балмер входит в совет попечителей «Детройт кантри дэй» — вместе с Сэмом Гринауотом. Хансен говорит, что Стив был «очень щедр» к школе, пожертвовал более десяти миллионов долларов. Один источник утверждает, что Балмер в свое время предоставил стипендию для подающего надежды баскетболиста Криса Уэббера. (Сейчас Уэббер — звезда команды НБА «Сакраменто кингс».)

По большой и совершенно непреднамеренной иронии «Детройт кантри дэй» учредила для жертвователей «Бриллиантовую» награду, единственные лауреаты которой — Стив и Конни Балмеры. Ирония состоит в том, что, когда Балмерам присвоили это звание, «Майкрософт» участвовал во множестве судов по обвинению в нарушении Антимонопольного акта Шермана. Как подробно изложили «60 минут» на Си-би-эс, бриллианты имеют неестественную — и очень высокую — цену, потому что главный продавец «Де Бирс» — противоправный картель, руководители которого не могут въехать в Соединенные Штаты, поскольку обвиняются в антимонопольных нарушениях.

Другой бывший одноклассник, Дон Грегарио, сейчас консультант по реабилитации в «Фонде Хейзлдена» в Миннесоте. Он замечает: «Нет ничего ненормального в том, чтобы увидеть здесь, в Хейзлдене, людей из Бирмингема-Блумфилда. У их детей масса проблем с алкоголем и наркотиками: у них есть деньги и им скучно. Но Стив — нет. Ни в коем случае. И не дети из «Детройт кантри дэй». О, может быть, несколько парней из школы покуривали травку, но все фрики-наркоманы были из «Крэнбрук академии». У нас не было таких денег».

Еще один школьный товарищ, К. С. Дженсен, вспоминает: «Стив... у меня были занятия математикой сразу после него — алгебра для тупиц или что-то в этом роде, и преподаватель наткнулся на него: Стив остался после уроков, чтобы поработать над задачей. У учителя, Дона Хосевара, глаза вроде как остекленели. Он даже не мог решить ее. Он ее просто стер. Мы попросили его объяснить, над чем работает Стив, и Дон Хо сказал: "У меня нет на это времени".

Стив был в чем-то загадкой. Никто никогда на самом деле не знал, что происходит там, внутри. Внешне он производил впечатление типичнейшего "нерда", но усыплял бдительность, потому что был очень представительным, земным, коммуникабельным, готовым помочь. Он действительно умел приспосабливаться, когда хотел. Стив не был похож на Зелига, ничему не отдавался полностью. Так, словно у него было более высокое призвание, — и он знал это. Он объединял все группировки в школе. Но он не вступал в группировки: у него всегда было очень хорошее ощущение себя, он был в ладу с собой. Он мог добраться до кого угодно. Я еще тогда видел тот дух, что он выказывает в "Майкрософте". Он мог добраться до кого угодно. Это было нетипично для средних мозгов в "Детройт кантри дэй"».

Стив был особенно близок с несколькими учителями, в том числе с Джоном Кэмпбеллом. Кэмпбелла неизменно описывают как «личность», «оригинала». Один из его бывших учеников, Робин Уильяме, признавался, что прообразом мистера Китинга в фильме 1989 года «Общество мертвых поэтов» был Джон Кэмпбелл. Фильм рассказывает об учителе, который вдохновляет учеников продолжить традиции тайных обществ, искать себя в поэзии и прозе, следуя кредо Торо «испробовать костный мозг всего сущего». В фильме есть сцена, где мистер Китинг советует ученикам вырывать предисловия из поэтических сборников.

Кэмпбелл говорит: «Роб — мы звали его Робом — ошибся. Я советовал им выбрасывать в мусорную корзину всю книгу». Кредо фильма, capre diem[16], быстро стало расхожим. Кэмпбелл говорит: «Роб был очень тихим. Я был еще и тренером по борьбе, а Роб состоял в команде. Однажды я пришел в раздевалку и услышал, как борцы смеются. Они замолчали, увидев меня. Позже я узнал, что Роб безукоризненно подражал моему голосу. Робин — когда он стал Робином — стал знаменитым, сыграв Морка, инопланетянина с планеты Орк в комедийном сериале конца 70-х «Морк и Минди». В финансовом отношении в Бирмингеме средний класс считался бедным, верхи среднего класса считались просто средним классом, а богатые были именно такими — с особняками и слугами. Робин Уильяме, тоже «фордовский ребенок», был сыном старшего вице-президента «Линкольн-Меркюри» и одним из по-настоящему богатых детей: воспитывался в сорокакомнатном особняке в двадцатиакровом поместье в Блумфилд-Хиллз.

Джон Кэмпбелл продолжает: «Стив Балмер. Стива не забудешь. Он всегда сидел в первом ряду и всегда махал рукой, у него всегда был ответ. Застенчивый? Никоим образом. И за ним было забавно наблюдать. Иногда у него на лице появлялось озадаченное выражение, и было видно, что он пытается понять, а потом до него доходило, и он почти подпрыгивал на стуле и вопил: «О! О! О!» Я говорил: «Превосходно, Стив, а теперь заткнись».

Когда я баллотировался в палату представителей штата Мичиган, родители Стива пригласили меня на кофе. Дело было безнадежное. Я был либеральным демократом, выступал за повышение минимальной заработной платы и за поправку о равноправии, а Фармингтон был в лучшем случае умеренно-консервативным, но Фрёд и Беа были демократами. Мои ученики ходили от двери к двери, агитируя за меня, и Стив тоже. Раздавал литературу. Он думал, что я помог ему, и просто платил услугой за услугу. Тогда я каждую субботу, за дополнительные очки, устраивал политико-научные встречи типа Объединенных Наций. Группы учеников, представляя разные страны, расходились по разным комнатам и разрабатывали стратегию того, как использовать имеющиеся у них ресурсы: земли, пищу, людей, армию, — чтобы защитить себя или увеличить свои владения. Стив был хорош в этом, но, как я уже говорил, Стив был хорош во всем, за что брался. Он любил учиться. Любил соревнование. Это у него получалось естественно».

После того как Робин Уильяме сыграл его в «Обществе мертвых поэтов», Кэмпбелл испытал так называемый синдром Робина Уильямса. Как и знаменитый невропатолог Оливер Сакс, которого уволили после того, как Уильяме изобразил его в «Пробуждениях», Кэмпбелл потерял работу. Проработав в «Детройт кантри дэй» двадцать восемь лет, он, как и мистер Китинг, был уволен за «несоответствие академическим и профессиональным стандартам школы». Кэмпбелл был единственным учителем, кого Балмер упомянул по имени, когда выступал на Актовом дне[17] за год до того, как Кэмпбелла вышвырнули. Кэмпбелл замечает: «Я не подходил корпоративному имиджу школы. Стив, которого я вижу произносящим речи и все такое, не был таким в «Детройт кантри дэй». Он был президентом политического, научного и компьютерного клуба».

Богатство Детройта протекало через такие места, как фирма по производству вычислительных, машин «Бэрроуз корпорейшн» (в настоящее время «Юнисис»), предоставлявшая почти неограниченное пользование одной из своих универсальных вычислительных машин через удаленный терминал «ТС-500». (Сравните: сиэтлской Лэйксайд-скул, где постигали программирование Билл Гейтс и Пол Аллен, приходилось заниматься распродажами подержанных вещей, чтобы частично оплатить машинное время будущих сооснователей «Майкрософта».)

Один француз, побывавший в «Детройт кантри дэй» по школьному обмену, вспоминает: «В школе был, наверное, один из первых в Штатах машинных залов, с машинами, которые теперь можно было бы выставить в музее антиквариата. Помню, Стив проводил в этой комнате много времени. Когда школьный день заканчивался, мы говорили: «Стив, мы уходим. Ты с нами?» А он, приклеившись к клавиатуре, отвечал: «Нет, простите, мне еще надо поработать». Это был хороший парень, всегда помогал мне, он свободно владел французским, а мой английский, когда я впервые приехал в США, был слабоват».

Одна из преподавателей английского языка, Беверли Хэннет-Прайс, говорит и о Стиве, и о его семье с восторгом. Она замечает, что Балмер читал программу старших классов, считающуюся почти трилогией: «Над пропастью во ржи», «Сепаратный мир», «Смерть, не кичись», — но любимым у него был «Под колесами» Германа Гессе. Жизнь Балмера в «Детройт кантри дэй» напоминает роман Гессе. В романе куратор советует выдающемуся ученику: «Вот так, вот так, мой мальчик. Не останавливайся — или тебя затянет под колеса». Хэннет-Прайс говорит: «Это о Стиве: он никогда не собирался останавливаться, никогда не собирался дать затянуть себя под колеса».

Как и немало детройтцев, многие дети Бирмингема увлекались спортом и машинами. Когда «Детройтские тигры» выиграли в 1968 году чемпионат США, их трудный путь к короне был настолько важен, что многие связывали с их победой предотвращение беспорядков в центральной части города, вроде тех, что произошли за год до того и унесли сорок четыре жизни. Однако в тот День благодарения именно спорт привлек местных любителей соревнований. За пять дней до него футбольная команда Мичиганского университета унизила «фабрику дипломов»[18] — университет штата Огайо, выиграв чемпионат Большой десятки и закончив регулярный сезон без поражений и вторыми по стране. Помешанный тренер штата Огайо Вуди Хейс испытал один из своих знаменитых приступов раздражения. Хейс схватил указатель разметки и сломал, а другой зашвырнул на поле, и игрокам пришлось удерживать его, чтобы он не побил судью. В ответ фанаты Мичигана забросали уводимого с поля Хейса снежками, распевая: «До свидания, Вуди, до свидания, Вуди, мы рады видеть, как ты уходишь». Дух времени этой эпохи и этого района отражает приписываемое тренеру «Грин-Бей пакер» Винсу Ломбарди кредо: «Победа — не самое главное, это — единственно главное». Это изречение было написано на двери финансового штаба кампании Ричарда Никсона. (Ломбарди позже скажет: «Хотелось бы мне, чтобы я не говорил этих проклятых слов».)

Стив Балмер увлекался спортом: осенью играл за школьную команду в футбол, зимой был менеджером баскетбольной команды, а весной занимался толканием ядра в легкоатлетической команде. Беверли Хэннет-Прайс говорит: «Я выставила кандидатуру Стива на звание спортсмена года в первый год, когда он пришел сюда. О, он был не слишком талантлив, но награда задумывалась не за это. Там был один высокий, красивый ученик с чистой кожей, защитник в футбольной команде с природным талантом. По-моему, он победил, но, думаю, награждать надо было бы не за это. Это был природный талант. У Стива были прыщи, лишний вес, и он просто работал, вкалывал усерднее всех других. Условия его стипендии требовали, чтобы он занимался тремя видами спорта. И Стив работал».

Стивен Поллак, в настоящее время вице-президент «Флит-Банка» в Бостоне, был центровым в футбольной команде и стоял против Стива во время драк за мяч. Пол-лак вспоминает, что Балмер соединял спортивные способности с чистым упорством. «Он частенько набрасывался на меня, — говорит Поллак. — У него был огромный энтузиазм».

Стив также помогал баскетбольному тренеру, Джону Хансену. Хансен говорит: «Стив хотел быть частью команды, ну и стал менеджером. Это был лучший баскетбольный менеджер в моей жизни. Все полотенца бывали на месте, мячи в порядке, и он в совершенстве вел статистику. Бутылки с водой были наготове, когда ребята уходили с площадки, и полотенца, и, конечно, он бурно болел. Все всегда было в порядке. Он был таким дисциплинированным».

Еще один одноклассник вспоминает: «Я состоял в хоккейной команде. У нас не было своего катка, приходилось добираться за несколько миль. И мы были, по сути, просто в заднице, играли с той или другой командой, а у них преимущество своего льда, и все их друзья смотрели и болели, — и тут появлялся Стив. И болел. Я хочу сказать, у нас был только Стив, а у них куча народу, но, клянусь, Стив заглушал всех. Просто оттого, что он был там, мы играли лучше. Он не был фанатом хоккея — его спортом был баскетбол, но Стив приходил почти на каждую игру поболеть. У него была масса работы: уроки математики в местном колледже, свои занятия спортом, — и, однако, он приходит просто поболеть за нас. Даже игра шла лучше просто потому, что он присутствовал. Это было потрясающе».

Балмер болел за школьную команду, когда она играла в хоккей со своими главными соперниками, подготовительной школой «Крэнбрук» на другом конце города. Как замечает Тодд Рич: «"Детройт кантри дэй" была бедной падчерицей "Крэнбрука". У нас было только одно постоянное здание и три модульных блока, а у "Крэнбрука" имелся кампус, вроде как в "Лиге плюща"[19]». Нападающим хоккейной команды «Крэнбрука» был высокий, тощий шестнадцатилетний ученик выпускного класса Скотт Макни-ли. За три года «Крэнбрук», хорошо финансируемый, лучше экипированный, обладающий своим катком, выиграл восемь из тринадцати игр с «Детройт кантри дэй».

Учившийся в Гарварде и закончивший Гарвардскую школу бизнеса отец Скотта Макнили Уильям Реймонд Мак-нили был вице-президентом «Америкен моторс корпорейшн» и работал, среди прочих проектов, над моделью синхронизатора. В кабинете одного из его коллег нахально вывесили плакат, популярный в то время среди детройтских промышленников: «ДА, Я ПРОШЕЛ ЧЕРЕЗ ТЕНЬ ДОЛИНЫ СМЕРТИ, НО НЕ БОЮСЬ ЗЛА, ИБО Я - НИЧТОЖНЕЙШИЙ ИЗ СУКИНЫХ ДЕТЕЙ В ДОЛИНЕ». В Детройте все знали, что «АМК» обязана своим продолжающимся существованием Антимонопольному акту Шермана. Если бы «Дженерал моторс» напрягла рыночные мускулы, это могло бы стереть с карты и «АМК», и «Крайслер» и заставить сильно нервничать «Форд».

Точно как «Детройт кантри дэй» и «Крэнбрук» были на противоположных сторонах Бирмингема-Блумфилда, Балмер и Макнили находились на противоположных сторонах неофициальной социально-экономической иерархии. Макнили жил в особняке по соседству с Робином Уиль-ямсом и, по его словам, не раз беседовал о стратегии бизнеса с друзьями отца — президентом «Форда» Ли Якоккой и председателем правления «Джи-Эм» Роджером Смитом. Макнили, как и Балмер, занимался спортом, но еще активнее: он был капитаном команд по хоккею и гольфу.

И была еще самая знаменитая страсть Детройта — машины. У Балмера машины не вызывали особого восторга (один приятель вспоминал, что он водил старый, потрепанный «бьюик»), а Макнили носился по Вудвард-авеню, участвуя в уличных гонках. Это называлось «вудвардство». Для вудвардства лучшие машины — отнюдь не самые красивые или дорогие; точно как и люди — за пределами определенных кругов Бирмингема. Машина Скотта Макнили была исключением.

Благодаря положению отца он получал полностью застрахованные машины компании бесплатно: потрепанная с виду или побитая машина руководителя автомобильной компании — плохая реклама для фирмы (сын одного из руководителей «Америкен моторс» в 1971 году разбил три демонстрационные машины, прежде чем отец запретил ему водить ведомственные автомобили). Поскольку ездить на машинах конкурентов считалось ересью, можно было точно определить, кто из Бирмингема или Фармингтон-Хиллз где работает, просто по маркам припаркованных у домов машин. Отец позволил Скотту водить «гремлин-икс» — с крикливыми, спортивного вида прибамбасами, включая обитые джинсой «Ливайс» ковшеобразные сиденья и восьмидорожечную деку. Но секрет его успеха был невидим — сначала.

Отец достал Скотту «гремлин», сделанный специально для участия в гонках NASCAR[20] с V-образным 8-цилиндровым двигателем объемом 360 кубических дюймов, занимавшим почти все пространство под капотом. Ни один владелец мощного автомобиля не принимал всерьез маленький, похожий на пуховку «гремлин». Соперники Макнили по уличным гонкам обращали на него внимание только после того, как он включал зажигание и разгонялся как ракета, а к тому времени было уже слишком поздно догонять.

Выпускной ежегодник 1972 года «Брук» высмеивал напыщенные манеры, попытки подражать спортсменам-профи и постоянные экспромты Макнили: «Спокойное и скромное поведение Скотта завоевали ему массу друзей, которые начали уважать его всегда толковые советы. Несмотря на беспечность в отношении спортивных и учебных усилий, он отличился и в том, и в другом. И последнее, хоть и не менее важное: да будет известно всему миру... что «гремлин-икс» Скотта был наибыстрейшим».

По словам дяди Балмера по матери, Ирвинга Дворкина (и совсем как в «Обществе мертвых поэтов», где персонажу актера Итана Хоука говорят, что он должен поступать в Гарвард), Фред Балмер сказал сыну Стиву, когда тому было восемь лет, что ему предстоит Гарвард. Гарвард имеет региональные квоты и вербовщиков, которые тщательно изучают и рекомендуют студентов для приема. Говорит один принятый студент: «Конкурс в Гарвард в Бирмингеме был таким напряженным, что мне дали совет: если региональный вербовщик, Дон Хосевар, не даст рекомендацию, единственный способ попасть туда — переехать в Монтану и играть на гобое. И Хосевар, наверное, что-то увидел в Макнили, что-то большее, чем просто преемственность поколений (его отец учился там), чтобы рекомендовать его». Разумеется, Дон Хосевар преподавал математику в «Детройт кантри дэй». Дон Хосевар преподавал математику Стиву Балмеру и, бывало, останавливался возле дома Балмеров по дороге в школу по утрам и подвозил своего ученика. «Стив не был подхалимом или чем-то в этом роде, — говорит одноклассник. — Было абсолютно очевидно, насколько естественно их (Хосевара и Балмера) тянет друг к другу». Балмер и Макнили встречались с Доном Хо на собраниях для будущих студентов Гарварда. Они не были друзьями, но Балмер ночевал в комнате первокурсника Макнили в студенческом общежитии Гарварда, А-31 в Мауэр-Холл, когда приезжал в кампус той весной.

Стив сдал экзамены[21] и, как и Макнили, Билл Гейтс и Билл Джой, еще один житель Фармингтон-Хиллз, получил идеальные 800 баллов по математике. Хотя Стива готовы были принять и Массачусетский технологический институт, и Калифорнийский технологический институт, а его целью было стать профессором либо математики, либо физики, вмешался отец, и послушный сын Стив выбрал Гарвард. А Гарвард выбрал Стива. И неудивительно.

В июне 1973 года выпускник Балмер произнес в «Детройт кантри дэй» прощальную речь от имени класса. Он также получил Белый кубок, вручаемый ученику с высочайшим средним баллом за четыре года. Идеальный средний выпускной балл[22] — 4,0. Баллы по математике, французскому, английскому и истории на дополнительном экзамене[23] были столь высоки, что Гарвард принял его фактически на второй курс. Беа и Фред не желали слышать об этом. Как и родители Тайгера Вудса, они хотели, чтобы их гениальный сын Стив развивался по возможности нормально.

Балмер, учась в старших классах, все время подрабатывал, в том числе подносил клюшки и мячи при игре в гольф за два доллара в час в местном «Франклин кантри клаб». Он продолжал заниматься этим и летом перед отъездом в Кембридж. Никто не помнит, чтобы он хотя бы говорил о занятиях бизнесом. В Балмере, по словам одного приятеля, не было ничего от дельца. Он был сосредоточен совсем на другом. У него имелись другие планы. И он собирался в колледж, который многие считают лучшим колледжем гуманитарных наук в стране.

Глава 3. Гарвард

Летом 1973 года Стив Балмер начал интеллектуальный переезд в Бостон, с ходу проглотив список литературы. Весеннее посещение гарвардского кампуса помогло ему быстро акклиматизироваться в этом избранном обществе. Приехав в Кембридж в августе, специализирующийся по математике студент выучил все имена и лица в журнале первого курса. Сокурсники были удивлены, когда этот незнакомый здоровяк, похожий на вышибалу в баре, приветствовал их по именам и заговаривал о том, откуда они приехали или где ходили в школу.

Сокурсник Гордон Адлер вспоминает: «Мне кажется, на посвящении в студенты Стив был такой же, как и мы все: стоял там, охваченный благоговейным трепетом, и думал: «Возможно ли, что я здесь?» Там был не один Стив Балмер, а целых тридцать Стивов Балмеров (специализирующихся по математике студентов, произносивших при выпуске из школы прощальные речи). Нам словно дали ключи от королевства». Другие сокурсники помнят, как набирались опыта, узнавая от товарищей-студентов больше, чем на занятиях. Балмер оказался в Гарварде не благодаря семейным связям или деньгам, он заслужил это. Как и в «Детройт кантри дэй», он усердно работал, чтобы стать своим, и преуспел, но это было нелегко.

Как рассказывает один из первокурсников Гарварда того времени, выпускник Бирмингемской муниципальной школы: «Бостон и Гарвард — «культурный шок». Это было двойное потрясение. Во-первых, мы приехали из пригородов на Среднем Западе, а Гарвард — городское Восточное побережье. Во-вторых, богачи Бирмингема-Блумфилда были нуворишами, новыми богатыми, а богачи в Гарварде были Каботами и Лоджами, олицетворением старых богатых».

Другой первокурсник того года, Джейми Колдр, говорит: «Гарвард такой многослойный. Все богатые студенты, казалось, знали друг друга еще до поступления. Они держались сплоченно. Нас не замечали в упор. Действовали так, словно нас не существует». Эти богачи отличались от вас и от меня тем, что у них были собственные тайные общества, клубы, вроде Фарфорового клуба, сродни «Черепу и костям» в Йеле. Такие клубы, говорит другой тогдашний первокурсник (теперь карикатурист «Балтимор сан» Кевин Коллафер), были заполнены «компаниями восемнадцатилетних пацанов, которые посиживали себе, курили сигары и вели себя так, словно им по сорок пять».

Гарвард, который постигал Стив Балмер, переживал, по словам Коллафера (Кола), «переходный период от радикализма шестидесятых к девизу восьмидесятых: жадность — это хорошо». Все новички были обязаны жить в общежитии Гарвард-Ярд — в случае Балмера это стал Тейер-Холл, где его соседом по комнате был Кеннет Аджентиери, теперь юрист в Питсбурге. Гарвард начал увеличивать ничтожное количество студенток, и Ярд испытывал одно из самых радикальных изменений за триста лет своего существования: там разрешили жить женщинам.

Говорит Джудит Каплан, жившая в Ярде в 1973 году: «Там было одиннадцать сотен восемнадцатилетних парней, впервые уехавших из дому, а нас, женщин, 280. Нам не разрешали жить на самом верхнем или самом нижнем этажах: начальство считало, что так оно нас защищает. Но многие негодовали из-за нашего присутствия».

Это было похоже на клуб мальчиков. Потому что Ярд таким и был.

В тот год юмористический журнал кампуса «Гарвард лэмпун»[24] присудил награду «Худший фильм» порнофильму «Глубокая глотка» с Линдой Лавлейс в главной роли. Она получила сомнительный приз, ежегодно присуждаемый «актеру или актрисе, охотнее всех глумящимся над традициями и рискующим мирским осуждением в погоне за артистическим удовлетворением». Лавлейс прибыла в кампус на «Оскар Мейер винермобиле» — сосискомобиле, пластиковом хот-доге на колесах длиной двадцать пять футов; ее приветствовал гарвардский оркестр, вдоль дороги выстроились жонглеры, клоуны и хор дев в венках. Это определенно был не Бирмингем.

По словам Беверли Хэннет-Прайс, в 2001 году на обеде отцов и сыновей в «Детройт кантри дэй» Балмер рассказал о карьерном озарении, посетившем его на первом курсе. Поступив в Гарвард, он искренне предполагал, что станет профессором математики или физики, но, пробившись семь часов подряд над задачей по физике, сказал: «Это совсем не забавно. Мне совсем не было забавно. Это не то, что я хочу сделать со своей жизнью». За семьсот миль от Фреда и Беа, освобожденный от иногда провинциального и душного конформизма и консерватизма Бирмингема, окруженный самыми богатыми, самыми привилегированными и одаренными студентами в мире, Балмер позволил себе задуматься о том, куда держит курс. Презирающий деньги идеалист потихоньку менялся. В августе 1974 года Балмер переехал почти на милю от Ярда в Кариер-Хаус.

Кариер-Хаус — это комплекс из четырех пятиэтажных общежитий, выстроенный в форме буквы «Е», с дворами между каждым из трех корпусов и двухэтажным главным корпусом, связанными подземными переходами. Одри Брюс Кариер, закончившая Рэдклиф в 1956 году, в 1967 году погибла в загадочной авиакатастрофе. Ее мама, внучка бывшего министра финансов Эндрю Меллона и жена посла Дэвида Брюса, устроила среди друзей, вроде Дэвида Рокфеллера, Томаса Кабота и Нельсона Олдрича, сбор пожертвований на постройку современного, живого памятника дочери. Общежития носят имена четырех выпускниц Рэдклифа: историка Барбары Тачман, журналистки Мэри Бингхэм, главы попечительского совета Рэдклифа Хелен Джилберт и композитора и музыканта Мэйбл Дэниеле. Стив Балмер переехал на четвертый этаж Кариер-Дэниелс, где в честь тезки был зрительный зал на сто мест и семь кабинетов для занятий музыкой, а также маленькая компьютерная лаборатория. Позже офисный парк «Майкрософта», также называемый кампусом, будет походить на Кариер-Хаус.

Кариер-Хаус был экспериментальным. Консультанты про-екта, включая известного психиатра Эрика Эриксона, видели себя строителями скорее общины, чем общежития, — общины, которая поможет обитателям «развивать их интеллектуальные интересы, осваивать новые поля, наслаждаться и учиться друг у друга». Именно там Билл Гейтс познакомился со Стивом Балмером. На вопрос, почему он выбрал Кариер-Хаус, Гейтс ответил, что это был анклав типичных ученых. Балмер, в своей более резкой манере, сказал: «Потому что там было больше женщин». Статистика показывает, что он прав. В Кариер-Хаус было 233 женщины и 84 мужчины.

В Гарварде времен Гейтса и Балмера полным ходом шла сексуальная революция. С противозачаточными таблетками, в немалой степени устраняющими страх перед беременностью, с неизвестным еще СПИДом, свободная любовь была зовом неистово бушующих гормонов. Один студент из Бирмингема гордо объявил, что его целями в Гарварде были «отличные отметки и отличные трахи». По словам Джейми Колдра, «Кариер был настоящей групповухой. Мои друзья и я считали, что, раньше или позже, в общежитии все переспят со всеми. Кроме Билла Гейтса. Никто не хотел спать с Гейтсом. Он был с заскоками».

Вода, вода со всех сторон, ни капли для питья... Знаменитый тем, что редко моется и стирает одежду, известный как хамоватый математик, отвергаемый девчонками, Гейтс собирал «Плейбои» и «Пентхаусы» и совершал вылазки в бостонский район красных фонарей, пресловутую «боевую зону». Гейтс рассказывал биографам Стивену Мэйнсу и Полу Эндрюсу: «Обычно я некоторое время болтался по зоне, просто наблюдая за тем, что происходит. А по большей части просто сидел в пиццухе и читал книги». Доктор Джудит Каплан, которая жила в одном коридоре с Гейтсом и Балмером, а сейчас работает психиатром в Сиэтле, говорит: «Балмер определенно был маньяком. Я никогда не видела депрессивной стороны; но она, наверное, присутствовала или развилась позже».

Если бы тогда устроили голосование за самого славного парня в Кариер-Хаусе, почти наверняка победили бы не Балмер или Гейтс, а музыкальное чудо «Йо-Йо» Ма. Ма, который начал учиться в Джульярдской музыкальной школе в восемь лет, занимался в зале общежития или на крыше, куда поднимал свою виолончель, и пел серенады товарищам-студентам. А как, наверное, гордились верные демократы Фред и Беа, когда Стив рассказал им о новой соседке по общежитию, принцессе из семьи, ближе всех в Америке подошедшей к статусу королевской, — Кэролайн Кеннеди. Говорит Джейми Колдр: «Кэролайн была очень сдержанной: женщина, которая практически всегда привлекала любопытные взгляды. Ее мать была очень красивой, любезной и появлялась без всяких фанфар, совсем как остальные мамы».

Хотя, по слухам, Балмера и Гейтса — мистера Горластого из комнаты 403 и Гейтса из комнаты 417 немного дальше по коридору, познакомил сосед по общежитию, двум молодцам-математикам было, кажется, суждено встретиться. Гейтс говорил Пи-би-эс: «У меня были свои друзья, у Стива свои — и это были разные кружки. Стив был эдаким парнем из среднего класса, он хотел испытать в Гарварде все. Я же проводил почти все время с компьютерами». Балмер — единственный друг, оставшийся у Гейтса со времен Гарварда.