Сансет Парк

Так он делал еще три раза, один раз в Аризоне, один раз в Нью Хемпшире, и еще один раз во Флориде, всегда оставаясь незамеченным — парковка у склада, где Майлс загружал грузовик, холл отеля, где сын промчался мимо него, одетый в униформу работника, небольшой парк, где он сидел и видел, как сын читал Великого Гэтсби и потом беседовал с симпатичной школьницей, читающей точно такую же книгу — всегда страстно желая подойти и что-нибудь сказать, всегда страстно желая ввязаться с ним ссору, ударить его, обнять его, обнять мальчика и поцеловать его, но никогда не сделав ничего подобного, никогда не рассказав никому, прячась, видя, как Майлс взрослеет, видя, как его сын становился мужчиной, в то время, как жизнь его самого мельчала, становилась настолько мелкой, что терялся всякий интерес к ней; и эти тирады Уиллы в Экситере, насколько тяжело пришлось ей, его смелой, усталой Уилле, и Бобби там, на дороге, и Майлса нет, и все равно он странным образом полон решимости, все еще полон веры, все еще думает, что развязка истории — еще впереди; а когда его думы становятся слишком тяжелы для него, он старается отвлечь себя детскими фантазиями о переодевании в различные костюмы, маскируясь настолько, что даже его родной сын не смог бы его узнать, демон переодевания в духе Шерлока Холмса, не просто поменяв одежду и обувь, но и само лицо, и волосы, и даже голос — полная трансформация из одного человека в другого; а сколько разных стариков он изобрел за то время, как идея пришла к нему в голову, сморщенных пенсионеров, ковыляющих с тростью в руке, стариков с развевавшимися по ветру белоснежными волосами и бородами, Уолт Уитман в старости, добродушный старичок, потерявшийся и обратившийся к молодому человеку за помощью, и потом, разговорившись, старик предложит молодому человеку посидеть за выпивкой, и потихоньку эти двое станут друзьями; а сейчас Майлс живет в Бруклине, в районе Сансет Парк, неподалеку от кладбища Гринвуд, и ему пришел в голову другой персонаж, ньюйоркец по прозвищу Баночник, из тех старых бездомных, разыскивающих по помойкам бутылки и банки для сдачи в утиль — пять центов за бутылку, пять центов за банку — непростой путь для заработка, но времена сейчас нелегкие и потому не приходится жаловаться; и ему видится, что Баночник — старый индеец из племени мохаук, потомок мохауков, переселившихся в Бруклин в начале прошлого века, тех мохауков, кто переехали сюда, чтобы работать на высотных строительных работах в Манхэттене — почему они, потому что мохауки по какой-то причине совершенно не боятся высоты, они чувствуют себя, как дома, там в вышине и могут танцевать на балках и решетках без малейшего страха или приступа боязни высоты; и Баночник — потомок тех бесстрашных людей, построивших башни Манхэттена, человек со странностями, увы, что-то там с головой, глупый старый одиночка, который проводит свои дни, толкая магазинную тележку в округе, собирая бутылки и банки, приносящие ему пять центов за штуку; и когда Баночник говорит, очень часто он вставляет в свои речи абсурдные, совершенно не к месту, рекламные лозунги, вроде: Пройду милю за Верблюдом, или: Не уходите из дома без этого, или: Выйди за пределы, выйди на связь, и, наверняка, Майлсу будет интересно понаблюдать за человеком, который прошел бы милю из-за Кэмела; и, когда у Баночника закончатся рекламные лозунги, он начнет цитировать из Библии, говоря что-нибудь похожее на: Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится или И что случилось, тому и суждено было случиться, и как только Майлс решит отвернуться и пойти своей дорогой, Баночник приблизится к нему вплотную и закричит: Запомни, парень! Банкротство это не конец! Это начало!

Десять часов утра, первого утра нового года, и он сидит в кабинке кафе У Джо Джуниора, что на углу Шестой Авеню и Двенадцатой Стрит, где в последний раз он виделся с Майлсом почти две тысячи семьсот дней тому назад, сидит, как вышло случайно, в той же самой кабинке, что и тем утром, ест яичницу и поджаренный хлеб с маслом и продолжает разыгрывать в воображении свое превращение в Баночника. У Джо Джуниора — небольшое помещение, простое, прямо-за-углом-по-соседству заведение с пластиковым прилавком с хромированными краями, восемь крутящихся стульев, три стола у фасадного окна и четыре кабинки у северной стены. Еда — обычная, стандартная, приготовленная на жире еда двух десятков комбинаций завтрака, поджаренные сэндвичи с ветчиной и сыром, салаты из туны, хэмбургеры, бутерброды с мясом индейки и обжаренные в муке кольца лука. Он никогда не пробовал луковых колец, но легенда гласит, что один из постоянных клиентов, Карлтон Рэбб, ныне покойный, был так без ума от них, что добавил в свое завещание запись о том, что порция луковых колец должна была сопровождать его в гробу в последний путь. Моррис понимает, что еду в кафе трудно назвать достойной, но при этом у кафе есть достоинства — отсутствие музыки, возможность подслушать какой-нибудь интересный, часто смешной разговор, широкий спектр публики (от бездомных попрошаек до богатых домовладельцев) и, самое главное, это их памятное место. У Джо Джуниора был их местом ритуальных субботних завтраков, местом, куда он приводил сыновей каждую неделю в их детстве, тихими субботними утрами, когда трое их на цыпочках выходили из квартиры, давая возможность Уилле поспать еще час-два; а теперь он сидит в этом месте, в этом зашарпанном заведении на углу Шестой Авеню и Двенадцатой Стрит, возвращаясь к бесконечным субботам прошлого и вспоминая рай, в котором он когда-то жил.

Бобби потерял интерес к походам сюда в возрасте тринадцати лет (мальчик очень любил поспать), а Майлс соблюдал традицию до самых последних дней школы. Не каждое субботнее утро, разумеется, особенно после того, как ему исполнилось семь лет, и он начал играть в детской бейсбольной лиге, но все равно настолько часто, чтобы до сих пор продолжать ощущать его присутствие здесь. Какое светлое юное создание, какое серьезное юное создание, так мало смеха на его печальном лице, но внутри — резвящееся внутреннее веселье; и как он веселился, когда они вместе собирали команды из фамилий и имен настоящих игроков-бейсболистов, полные команды, например, команда-частей-тела с полевыми игроками Билл Хэндс [Руки], Барри Фут [Нога], Ролли Фингерс [Пальцы], Элрой Фэйс [Лицо], Эд Хед [Голова] и Уолт "Без-Шеи" Уилльямс, а на замену — Тони Армас (Арм) [Вся Рука] и Джерри Хэйрстон (Хэйр) [Волосы], или команда-финансов, состоящая из Дэйва Кэша [Наличные], Дона Мани [Деньги], Бобби Бондса [Облигации], Барри Бондса, Эрни Банкса [Банки], Элмера Пенса [Один Пенни], Билла Паундса [Фунт] и Уэса Стока [Акция]. Да, Майлс любил всю эту чепуху, когда был мальчиком, и когда он смеялся, а смех был звонкий и непрерывный, то лицо его становилось красным, и он захлебывался в дыхании, словно невидимое создание щекотало все его тело. Но чаще всего завтраки были негромкими — тихие разговоры об его одноклассниках, его нежелании ходить на уроки игры на пианино (через некоторое время он их бросил), его разногласиях с Бобби, его домашних заданиях, о книгах, которое он читал, об играх Метс и футбольной команды Джайентс, о том, как лучше бросать бейсбольный мяч. Из всех сожалений, накопившихся у Морриса за всю жизнь, была одна, длящаяся очень долго — горечь от того, что его отец не жил долго, чтобы смог увидеть своего внука, а если бы он смог, а если бы каким-то чудом он дожил бы до его подросткового возраста, он был бы бесконечно счастлив увидеть питчинг Майлса, праворукую версию юного самого себя, живое доказательство того, что все время, потраченное им на обучение сына, как правильно бросить мяч, не было потрачено даром, и, хоть Моррис никогда не смог выработать себе руку, он смог передать все отцовские уроки своему сыну, и пока Майлс не бросил в школе занятия бейсболом, результаты были очень обнадеживающими, да даже больше того — превосходными. Питчинг было лучшей позицией для него на поле. Уединение и сила, концентрация и желание, одинокий волк, стоящий посередине поля, и вся игра — на его плечах. Это были быстрые броски фастболы и обманные ченджапы, два броска-питча и бесконечная работа над их техникой, плавное движение, рука выбрасывается вперед каждый раз под тем же самым углом, правая нога уходит назад в самый момент броска, но никаких крученых кервболов и слайдеров — в возрасте шестнадцати лет он все еще продолжал расти, и легко можно было испортить молодые руки чрезмерной резкостью внезапного броска. Он огорчился, да, но никогда не винил Майлса за его уход из бейсбола. Самобичующая печаль по ушедшему Бобби потребовала какой-нибудь жертвы, потому он и бросил свое самое любимое занятие тогда в его жизни. Но отказать себе в чем-то — это совсем не то, чтобы отказаться от этого в глубине своего сердца. Спустя четыре года, когда Бинг отрапортовал о прибытии очередного письма — из Олбани в Калифорнии, рядом с Беркли — тот упомянул о том, что Майлс был питчером в команде любительской лиги и играл против игроков, игравших в студенческой лиге и не пожелавших уйти в профессионалы, но все еще довольно сильных соперников; и он неплохо играл, говорил Майлс, выиграв в два раза больше игр, чем проиграв, и он, наконец, сам научился бросать крученый мяч кервбол. Он продолжал, что Сан Франсиско Джайентс проводили открытый отбор игроков в тот месяц, и его партнеры по команде советовали ему пойти, рекомендовали ему соврать о возрасте — сказать, что ему девятнадцать, а не двадцать четыре — но он и не собирался пойти. Представьте себе, что он подписывает контракт и играет в низшей лиге, сказал он. Нереально.

Баночник все продолжает думать, вспоминает, пропускает сквозь сито памяти бесконечные субботние утра, когда он ел завтрак здесь с сыном; и внезапно, подняв руку и спросив счет, за пару минут до того, как выйти назад в холодный воздух, он раскапывает из своей памяти то, чему никогда не уделял особого внимания — раскопанный осколок цветного стекла, ярко отсвечивающий кусочек — кладет его в карман и уносит домой. Майлсу было где-то десять-одиннадцать лет. В один из первых приходов сюда без Бобби, лишь двое их, сидящих друг напротив друга в кабинке, то ли в этой же кабинке, то ли в другой, трудно точно вспомнить — в какой, мальчик принес с собой отчет о книге, прочитанной им в пятом-шестом классе, нет, даже не отчет, а небольшой рассказ в шестьсот-семьсот слов, анализ книги, заданной учителем своим ученикам, книги, которую они читали и обсуждали последние несколько недель, а сейчас каждый ребенок должен был написать нечто на бумаге, рассказ о романе, прочитанном ими. Убить Пересмешника, замечательная книга, хорошая книга для подростка этого возраста, и сын хотел, чтобы отец прочел написанное им. Баночник помнит, как напряженно выглядел мальчик, когда он вынул три листа бумаги, четыре листа бумаги из рюкзака, ожидая оценки отца, его первый опыт литературной критики, его первое взрослое задание; и от взгляда сына отец понял, как много работы и мыслей он вложил в это небольшую писанину. Рассказ был о ранах. Отец двух детей, адвокат, слепой на один глаз, написал сын, и чернокожий мужчина, которого он защищал от фальшивых обвинений в изнасиловании, с сухой рукой; и позже в книге, когда сын адвоката падает с дерева, он ломает руку, ту же, что была сухой у невиновного чернокожего — левую или правую, Баночник уже не помнит — и смысл в том, написал юный Майлс, что раны — необходимая часть нашей жизни, и пока ты не был ранен, ты не можешь стать мужчиной. Его отец удивился, каким образом десяти-одиннадцатилетний мальчик прочитал книгу так внимательно, собрал вместе такие разные, неявные части истории и увидел, как образуется из сотен страниц целостная картина, услышал повторяющиеся нотки, такие нотки, которые легко теряются в круговороте фуг и каденций, образующих цельность книги; и он не только был поражен его сознанием, наблюдавшим очень внимательно за такими мелкими деталями романа, но более всего изумило его нутро, в котором родилось такое глубокое наблюдение. До тех пор, пока ты не ранен, ты не станешь мужчиной. Он сказал сыну, что у него прекрасная работа, что большинство читателей, старше его в два-три раза, никогда не смогут написать и половины того, что было в его работе, и только человек с большой душой мог увидеть эту книгу с такой стороны. Ему очень понравилось, он сказал сыну тем утром семнадцать или восемнадцать лет тому назад; и остается фактом то, что он до сих пор тронут мыслями, выраженными в том коротком рассказе; он забирает сдачу у кассира и выходит в холод, и идет, погруженный в раздумьях, и перед тем, как он подходит к дому, Баночник останавливается и спрашивает себя: Когда же?

4

Она приехала в Нью Йорк, чтобы сыграть в Счастливых Днях Самуэла Бекетта. Она будет Уинни, женщиной, закопанной по пояс в Первом акте и по шею во Втором; и она перед лицом испытания, очень непростого испытания, с которым нелегко будет справиться за полтора часа ограниченной сценографии, с монологом на шестидесяти страницах, изредка прерываемым несчастным, почти невидимым Уилли; и она не может вспомнить ни одной роли в прошлом, ни Нора, ни Мисс Джули, ни Бланш, ни Дездемона, чтобы в ней было столько требований. Но ей так нравится Уинни — она очень тронута сочетанием героики, комедии и ужаса в пьесе; и если сам Бекетт в большинстве работ труден, умозрителен, временами не ясен, то язык пьесы настолько чист и точен, настолько прекрасен в своей простоте, что каждое ее слово доставляет ей почти физическое удовольствие. Язык, нёбо, губы и горло — все в гармонии, когда она проговаривает длинные, запинающиеся, бессвязные речи Уинни; а сейчас, когда она, наконец, отшлифовала и запомнила текст, репетиции становятся все лучше и лучше, и в преддверии предварительных прогонов, которые начнутся через десять дней, она надеется, что сможет подготовиться к роли настолько, насколько велики были ее ожидания. Тони Гилберт относится к ней жестко, и каждый раз, когда молодой режиссер обрывает ее из-за неправильного жеста или неверной паузы между фразами, она утешает себя мыслями, что он умолял ее приехать в Нью Йорк, чтобы сыграть Уинни, что много раз он говорил ей, что нет актрисы, которая была бы лучше ее в этой роли. Он относится к ней жестко, да, но и пьеса жесткая, и ей потому пришлось много поработать, даже махнуть на свое тело рукой и прибавить двадцать фунтов веса, которые, она считала, нужны ей, чтобы стать Уинни (Около пятидесяти лет, хорошо сохранившаяся, желательно со светлыми волосами, рыхлая, с открытыми плечами и руками, открытый корсаж, большой зад…); и она провела много времени дома в подготовке к роли, читая Бекетта, изучая его переписку с Аланом Шнайдером, первым режиссером пьесы; и теперь она знает, что бампер это стакан с ребрами, что баст это волокнистый шнур, используемый садовниками, что слова Уинни из начала Второго акта Привет тебе, божественный свет — цитата из Третьей книги Потерянного Рая Мильтона, что зелень бука — из Оды Соловью Китса, и что предрассветная птица — из Гамлета. В каком мире происходит действие — для нее это так и не стало ясным — мир без темноты, мир горячего, бесконечного света, что-то вроде чистилища, похоже, необжитое людьми место очень ограниченных возможностей, очень ограниченной свободы движения; и ей к тому же кажется, что тот мир может быть ни чем иным, как просто сценой, на которой она будет играть; и, даже если Уинни там практически одинока, разговаривая лишь с собой и Уилли, она отдает себе отчет при этом в том, что ее видят другие люди, что есть публика в темноте. Все еще кто-то смотрит на меня. Все еще сочувствует мне. И это мне кажется чудесным. Глаза в мои глаза. Она прекрасно понимает это. Вся ее жизнь была такой и только такой.

Третий день года, субботний вечер, третье января, и Моррис ужинает с Мэри-Ли и Корнголдом в ресторане Одеон, неподалеку от снятых в наем апартаментов в Трайбеке, где они остановились на четыре месяца в Нью Йорке. Они приехали в город прямо перед тем, как он уезжал в Англию, и, хотя они разговаривали по телефону много раз за последние несколько месяцев, они не виделись друг с другом уже очень долго, с 2007 года, кажется ему, а, может, и с 2006. Мэри-Ли только что исполнилось пятьдесят четыре, и их короткий, в постоянных спорах брак сейчас — не более, чем туманное воспоминание. У него нет к ней никаких обид или злости, честно говоря, кроме нежности, но он так и не разобрался в ней до конца — загадочная смесь теплоты и отстраненности, острого ума, скрытого под нахальными, вызывающими манерами, внезапных перемен от доброты к эгоизму, забавного веселья и скукоты (продолжительной иногда), тщеславности и полного безразличия к себе. Увеличенный вес к роли. Она всегда очень гордилась своей узкой, хорошо выглядящей фигурой, всегда боялась излишнего жира в каждом микрокусочке еды, входящим в ее рот, была почти религиозна в правильном питании, но сейчас, ради своей работы, она спокойно выбросила свою диету в окно. Моррис заинтригован этой самодостаточной версией своей бывшей жены, и он говорит ей, что она выглядит очень красиво, на что она отвечает, смеясь и раздувая свои щеки: Большой, красивый бегемот. Но она на самом деле красива, думает он, все еще красива, и, в отличие от актрис ее поколения, она не изуродовала свое лицо косметической операцией или противоморщинными инъекциями только по одной причине, что она собирается работать так долго, как сможет, до самых старых лет, если возможно, и как однажды она шутя сказала ему, Если все шестидесятилетние тетки станут выглядеть, как странные тридцатилетние, кто же тогда останется, чтобы играть матерей и бабушек?

Она занята работой уже долгое время, начиная еще с тех пор, когда ей было около двадцати лет, и нет человека в переполненном ресторане, кто не знал бы, кто она такая, взгляд за взглядом в ее сторону, глаза в ее глаза, но она притворяется безразличной, она привыкла, но Моррис чувствует, что в душе она наслаждается этим — такое молчаливое преклонение никогда не надоест. Немного актеров и актрис смогли оставаться в работе тридцать лет подряд, особенно женщины, особенно актрисы кино, но Мэри-Ли была умна и подвижна, стараясь каждый раз быть другой. Даже во время ранних удачных фильмов, с которых она начинала, она на время оставляла кино, чтобы сыграть на сцене в хороших пьесах, в лучших пьесах, Барда Эйвона и его поздних последователей, Ибсена, Чехова, Уилльямса, Олби; и затем, когда ее возраст перевалил за середину третьего десятка и большие студии перестали делать большие фильмы, она без колебаний приняла приглашения сниматься в небольших, малобюджетных картинах независимых студий (в большинстве своем, продюсированных Корнголдом), а потом, спустя некоторое время, когда она достигла такого момента, что могла начать играть матерей, она перешла на телевидение, став звездой еженедельного сериала Марта Кэйн, Служитель Закона, который и Моррис и Уилла даже иногда смотрели; а за пять лет существования телевизионного шоу ее смотрели миллионы, и с каждым годом она и ее шоу становилась все популярнее. Драма и комедия, хорошие девочки и плохие девочки, быстрые на ответ секретарши и проститутки-наркоманки, жены, возлюбленные и любовницы, певица и малярша, полицейский, работающий под прикрытием, и мэр большого города, она играла какие угодно роли в каких угодно фильмах; большинство из ролей были неплохими, немного неудачных, но никогда не было посредственных, насколько помнит Моррис, и были запоминаемые моменты, тронувшие его точно так же, как когда-то он увидел ее Корделией в 1978 году. Он рад, что она работает над Бекеттом, он считает, что она поступило умно, приняв приглашение на эту опасную роль, и, видя ее сейчас напротив через стол, он удивлен, как эта привлекательная, но абсолютно невыдающаяся женщина с ее переменчивыми настроениями и вульгарной страстью к грязным шуткам, смогла трансформировать себя во стольких запоминающихся и очень разных персонажей, смогла объединить в себе все человечество. Нужна ли особенная смелость, чтобы встать и вывернуть себя наизнанку перед посторонней публикой, или это позыв, необходимость в видении кем-то, полное отсутствие стеснительности, отчего человек занимается тем же, чем и она? Он никогда не сможет провести границу, разделяющую жизнь от искусства. Рензо точно такой же, как и Мэри-Ли, они оба — пленники своих занятий, год за годом они погружаются то в один проект то в другой, оба оставили след в искусстве, и при этом их жизни полны беспорядка, оба развелись дважды, у обоих огромадные способности к жалости к себе, оба совершенно далеки от людей — не потерянные человеческие души, если быть точнее, но очень далекие от всех. Поломанные души. Ходячие раны, с открытыми венами и кровотечением на публике.

Ему кажется странным сейчас находиться вместе с ней, сидя напротив своей бывшей жены и ее мужа, сидя в другой кабинке другого ньюйоркского ресторанчика, странным — потому что любви, которая когда-то в нем была к ней, никакой не осталось; и он знает, что Корнголд — гораздо лучший муж для нее, чем он когда-либо был; и для нее — огромная удача иметь рядом с собой такого заботливого мужчину, который поддержит в нужную минуту, даст советы, которым она послушно следует много лет, своею любовью освободит ее от напряженности и беспорядочного гнева, а он, Моррис, никогда не был готов любить ее так — никогда не дал бы совета об ее карьере, никогда бы не поддержал ее или понял бы, что кружится в этой очаровательной голове. Она стала гораздо лучшей, чем была тридцать лет тому назад, и вся заслуга в этом — Корнголда; он поражен, как тот смог спасти ее после двух неудачных браков, и тем, что тот выбросил все водочные бутылки и пузырьки от таблеток, которые она начала коллекционировать после второго развода, и тем, что остался с ней во время всех неприятных моментов ее жизни; и кроме того, что Корнголд сделал для Мэри-Ли, Моррису просто нравится этот человек, и не потому, что тот был очень добр во все те года, когда мальчик был рядом, не потому, что тот был взволнован исчезновением Майлса, как полноправный член семьи, а потому, что он обнаружил это много лет тому назад: Саймон Корнголд — чрезвычайно приятный человек; и что Моррису больше всего нравится в нем — это то, что тот никогда не жалуется. Все пострадали от краха, спада, каким бы словом люди не называли время депрессии, не исключая книжных издателей, разумеется, но Саймону досталось гораздо хуже: независимый кинобизнес разрушен, кинокомпании и прокатчики рассыпаются, как складные стулья, каждый день недели, и прошло два года с тех пор, когда он выпустил последний фильм, после чего он неофициально ушел на пенсию, приняв приглашение преподавать производство кинофильмов в университете Лос Анджелеса; но он не грустит об этом, или, по крайней мере, не выказывает свою горечь, и единственное, как он объясняет изменения в своей жизни: ему пятьдесят восемь лет, а продюсирование независимой кинопродукции — работа для молодых. Изнурительные поиски денег могут раздавить чей-угодно дух, если ты не сделан из стали, говорит он, а как не крутись, он уже перестал быть стальным.

Но об этом позже. Разговор об Уинни и о Привет тебе, божественный свет, и о стальных мужчинах не начинается до тех пор, пока они переговорят о том, почему Мэри-Ли позвонила Моррису три часа назад и попросила его поужинать с ними как можно скорее. Новость. Первый пункт на повестке встречи, и как только они входят в ресторан и садятся на свои места за столом, Мэри-Ли рассказывает ему о сообщении, оставленном на ее телефоне сегодня в четыре часа дня.

Это был Майлс, говорит она. Я узнала его голос.

Его голос, говорит Моррис. В смысле — он не назвался?

Нет. Только сообщение — короткое, непонятное сообщение. Расскажу, какое было. М-м. Длинная пауза Извиняюсь. Длинная пауза. Позвоню потом.

Ты точно уверена, что это был Майлс?

Абсолютно.

Корнголд говорит: Я все пытаюсь понять, что означает извиняюсь. Извиняется за что? Извиняется, что замешкался оставить нормальное сообщение? Извиняется за все прошлое?

Трудно сказать, отвечает Моррис, но я бы решил, что он замешкался.

Что-то должно случиться, говорит Мэри-Ли. Очень скоро. На днях.

Я разговаривал с Бингом, говорит Моррис, просто, чтобы проверить — все ли в порядке. Он мне сказал, что у Майлса есть подружка, юная кубинка из Флориды, и что она была тут, в Нью Йорке, неделю-другую, гостила у него. Мне кажется, она уехала домой сегодня. Со слов Бинга, Майлс планировал связаться с нами, как только она уедет. Вот и все объяснение сообщению.

Но почему он позвонил мне, а не тебе? спрашивает Мэри-Ли.

Потому что Майлс думает, что я все еще в Англии, и со мной невозможно связаться до понедельника.

А откуда он про это знает? говорит Корнголд.

Выходит так, что он позвонил в мой офис две-три недели тому назад, и ему сообщили, что я вернусь на работу пятого. Вот, что передал Бинг, и, как ни посмотри, не вижу смысла, почему сын будет врать ему.

Мы большие должники у Бинга Нэйтана, говорит Корнголд.

Мы должны ему за все. Трудно представить прошлые семь лет без него.

Мы должны что-нибудь сделать для него, говорит Мэри-Ли. Напишем чек, пошлем его в круиз по миру, что-нибудь.

Я пробовал, отвечает Моррис, но он не возьмет от меня денег. Он очень обиделся, когда я предложил ему в первый раз, а во второй раз он обиделся еще больше. Он говорит: Нельзя брать деньги за то, что поступаешь, как нормальный человек. У молодого человека есть свои принципы. Я уважаю его за это.

Что же еще? спрашивает Мэри-Ли. Что-нибудь о том, чем занимается Майлс?

Немного, отвечает Моррис. Бинг говорит, он все время сам по себе, но другим жителям дома он нравится, и он с ними ладит. Тихий, как обычно. Незаметный, как обычно, но оживился, когда приехала девушка.

А теперь ее нет, говорит Мэри-Ли, и он оставил сообщение на моем телефоне, что позвонит потом. Я не знаю, что я сделаю, если увижу его. Тресну его по щеке… или обниму его и поцелую?

И то и другое, говорит Моррис. Сначала — по щеке, а потом — поцелуй.

Затем они прекращают обсуждать Майлса и переходят к Счастливым Дням, к будущему независимого кино, к странной смерти Стива Кокрейна, к преимуществам и неудобствам жизни в Нью Йорке, к полноте Мэри-Ли (отчего она в шутку раздувает щеки и описывает себя прекрасным бегемотом), к готовящимся к печати романам Хеллер Букс, и к Уилле; никак не пропускаемая в разговоре Уилла, и, конечно, должен быть задан вежливый вопрос, но у Морриса нет никакого желания рассказывать правду, нет желания открыться и говорить о страхе, что он может ее потерять, что он уже потерял ее, и потому он отвечает, что Уилла цветет, в прекрасной форме, что его поездка в Англию была как вторым медовым месяцем, и он с трудом может вспомнить время, когда был так счастлив. Его ответ занимает несколько секунд, и потом они переходят к другим вещам, другим событиям, другим темам о совершенно различном, но Уилла — теперь в его мыслях; он никак не может освободиться от мыслей о ней и, видя Корнголда и бывшую жену напротив, спокойствие и приветливость в их отношениях, скрытую, невысказываемую словами сложность их привязанности друг к другу, он понимает, насколько он одинок, насколько одиноким он стал; и с приближением конца ужина, ему становится тоскливо от возвращения в пустую квартиру на Даунинг Стрит. Мэри-Ли выпила достаточно вина, чтобы в ней возникло желание быть шумной и щедрой, и когда их трое выходят наружу, чтобы разойтись по своим сторонам, она открывает свои объятия и говорит ему, Давай обнимемся, Моррис. Долгие сердечные объятия для погрузневшей пожилой женщины. Он крепко прижимается к ее широкому зимнему пальто и ощущает ее тело под одеждой, тело матери его сына, и она отвечает ему тем же крепким прижатием, а потом левой рукой гладит его затылок, словно говоря, чтобы он перестал беспокоиться, что темные времена скоро пройдут, и все простится.

Он возвращается сквозь холод пешком на Даунинг Стрит, шарф намотан на его шее, руки спрятаны глубоко в карманах пальто, и ветер с Гудзона сегодня — необычно сильный, но он не останавливает такси, он хочет пройтись пешком вечером, ритм шагов успокаивает его точно так же, как иногда музыка, как могут быть успокоены дети, когда родители укачивают их ко сну. Десять часов, еще не поздно, еще пройдет много часов пока он сможет заснуть; и, открывая входную дверь, он представляет себе, как сядет в удобное кресло в гостиной и проведет последние часы дня в чтении книги, но какой книги, спрашивает он себя, какой книги из тысяч, втиснутых на полки двух уровней квартиры, возможно, пьесу Бекетта, если найдет, думает он, ту, где будет играть Мэри-Ли, о которой они разговаривали сегодня, или если не ту пьесу, тогда, возможно, пьесу Шекспира, небольшое задание он задал себе в отсутствии Уиллы, перечитать всего Шекспира, слова, заполнившие часы между работой и сном в последние месяцы, и он дошел сейчас до Бури, кажется ему, или Зимней Сказки; а если сегодня ночью ему будет трудно читать, если его мысли все так же будут болтаться между Майлсом, Мэри-Ли и Уиллой, он посмотрит кинофильм по телевизору, самое верное усыпляющее, транквилизаторное мерцание изображений, голосов, музыки, наборов историй, вечных историй, тысяч историй, миллионов историй, и все равно он не устал ни от одной, всегда есть место в мозгах для очередной истории, очередной книги, очередного кинофильма, а после того, как он наливает себе скотч на кухне, он направляется в гостиную, решившись на фильм, он решает выбрать фильм, если ничего смотрибельного нет сегодня ночью.

Прежде, чем он сможет сесть в удобное кресло и включить телевизор, звонит телефон на кухне, и тогда он поворачивается и возвращается на кухню, чтобы ответить, недоумевая поздним временем звонка и спрашивая себя, кто бы захотел поговорить с ним в десять-тридцать в субботу ночью. Первая мысль — о Майлсе, Майлс после звонка матери решил позвонить отцу, но нет, не может быть. Майлс не позвонит ему никак не раньше понедельника, если только он не предполагает, что, возможно, его отец вернулся из Англии и проводит свои выходные дома, или, если не поэтому, то, возможно, он просто хочет оставить сообщение на автоответчике точно так же, как он оставил сообщение матери днем.

Это Уилла звонит из Экстера в три-тридцать утра; Уилла рыдает и в отчаянии, говорит, что она распадается на мелкие части, что ее мир лежит в руинах, что она больше не хочет жить. Ее слезы безостановочны, и голос сквозь эти слезы еле слышен, визглив, голос ребенка; и этот припадок не картинный, говорит он себе, человек за пределами ярости, за пределами надежды, человек вымотанный, жалкий, жалкий, раздавленный тяжестью мира, горечь тяжела — как и тяжесть мира. Он не знает, что предпринять, за исключением того, что продолжает говорить с ней самым успокаивающим тоном, какой у него остался, говорит, что любит ее, что он прилетит назад в Лондон первым самолетом завтра утром, что она должна дождаться его — меньше суток, еще один день; и он вспоминает ее припадок, случившийся через год после смерти Бобби — те же слезы, тот же слабый голос, те же слова — и она смогла прожить тот кризис и проживет этот, поверь ему, он знает, о чем он говорит, он позаботится о ней, он всегда будет заботиться о ней, и она не должна винить себя за то, в чем она не виновата. Они говорят час, два часа, и постепенно слезы проходят, постепенно она начинает успокаиваться, но только, как он стал чувствовать, что пора заканчивать разговор, слезы вновь начинают течь. Он ей так нужен, говорит она, она не может прожить без него, она так ужасно относилась к нему, так зло и мстительно и жестоко, она стала ужасным человеком, монстром, и она ненавидит себя за это, она не сможет простить себя за это; и вновь он старается успокоить ее, говоря ей, что она должна сейчас лечь спать, что она вымоталась и должна отдохнуть, что он будет там завтра, и, наконец, наконец, она обещает ему, что ляжет спать, и даже если не сможет заснуть, она обещает не делать никаких глупостей, она будет вести себя правильно, она обещает. Они все-таки заканчивают разговор, и прежде, чем очередная ночь придет в Нью Йорк, Моррис Хеллер — вновь в Англии, вновь на пути от Лондона к Экстеру, чтобы увидеть свою жену.

ВСЕ

МАЙЛС ХЕЛЛЕР

Это было самое лучшее, что могло с ним случиться; это было самое худшее, что могло с ним случиться. Одиннадцать дней с Пилар в Нью Йорке, а после — агония проводов на автобус и ее отъезда назад во Флориду.

В одном он абсолютно уверен. Он любит ее больше, чем кого-либо на этой планете, и он будет любить ее до тех пор, пока не перестанет дышать.

Радость — вновь видеть ее, радость — вновь обнимать ее, радость — вновь слышать ее смех, радость — вновь слышать ее голос, радость — вновь видеть, как она ест, радость — вновь разглядывать ее руки, радость — вновь разглядывать ее обнаженное тело, радость — вновь прикасаться к ее обнаженному телу, радость — вновь целовать ее обнаженное тело, радость — вновь видеть ее нахмуренное лицо, радость — вновь видеть, как она причесывает свои волосы, радость — вновь видеть, как она раскрашивает свои ногти, радость — вновь стоять с ней в душе, радость — вновь беседовать с ней о книгах, радость — вновь видеть, как ее глаза наполняются слезами, радость — вновь видеть, как она идет, радость — вновь слышать ее проклятия Анджеле, радость — вновь читать ей вслух, радость — вновь слышать, как она рыгает, радость — вновь видеть, как она чистит зубы, радость — вновь раздевать ее, радость — вновь прикасаться своим ртом к ее рту, радость — вновь разглядывать ее шею, радость — вновь идти вместе с ней по улице, радость — вновь обнимать ее за плечи, радость — вновь прикасаться языком к ее грудям, радость — вновь входить в ее тело, радость — вновь проснуться рядом с ней, радость — вновь говорить с ней о математике, радость — вновь покупать ей одежду, радость — вновь массировать ей спину и получать массаж от нее взамен, радость — вновь разговаривать о будущем, радость — вновь быть рядом с ней в настоящем, радость — вновь слышать, как она любит его, радость — вновь говорить ей, что он любит ее, радость — вновь быть под взглядом ее страстных темных глаз, и затем — агония от вида ее, садящейся в автобус, днем третьего января, твердо зная, что до апреля, больше трех месяцев, у него не будет шанса вновь встретиться с ней.

Это был ее первое посещение Нью Йорка, единственное путешествие за пределы штата Флорида, ее девичий вояж в страну зимы. Майами — самый большой город, знакомый ей, но Майами — не больше Нью Йорка; и он надеется на то, что ее не напугают грохот и величина города, что ее не утомят шум и мусор, набитые людьми вагоны метро, плохая погода. Ему кажется, что он должен осторожно привести ее в город, словно войти в холодное озеро с неопытным пловцом, дать ей время на привыкание к холодной воде, позволить ей сказать, когда она будет готова войти по пояс, по горло, и если и когда она захочет нырнуть с головой. А сейчас, когда ее нет, он никак не может понять, почему он представлял себе ее робкой, почему и каким образом он недооценивал ее решимость. Пилар бросилась в озеро, распахнув руки, рьяно размахивая ими, как только холодная вода коснулась ее кожи, и через секунды после ее захода, погрузилась с головой и заскользила, как испытанный ветеран. Малышка не теряла своего времени. Во время ее длинного похода по атлантическому побережью, она переварила содержимое трех путеводителей и историю Нью Йорка; и, когда автобус подъехал к терминалу, она уже составила себе лист мест, какие она бы хотела увидеть, и чем ей хотелось бы заняться. При этом не забыла об его совете — подготовиться к холодной погоде и, возможно, штормам. Она прикупила себе пару ботинок для снега, несколько теплых свитеров, шарф, шерстяные перчатки и шикарную зеленую куртку на пуху с отороченным мехом капюшоном. Она была Нануком-С-Севера, сказал он, его неустрашимая эскимосская девочка с одной лишь целью — отбиться от всех нападок непогоды, и да, она выглядит очень очаровательно в этой одежде, и вновь, и вновь он сказал ей, что ее кубино-американско-эскимосский вид будет модным еще долгое время.

Они побывали наверху Эмпайр Стэйт Билдинга, они прошлись по гранитным залам публичной библиотеки на Пятой Авеню и Сорок Второй Стрит, они посетили Граунд Зеро башен-близнецов, они провели целый день между музеем Метрополитен, коллекцией Фрик и музеем МоМа, он купил ей платье и обувь в магазине Мэйси’з, они прогулялись по Бруклинскому мосту, они ели устриц в Ойстер Бар на Центральном вокзале, они наблюдали за фигуристами у Рокфеллеровского центра, и затем, на седьмой день ее пребывания, они проехались на метро до 116-ой Стрит и Бродвея и прошлись по кампусу университета Барнард, по кампусу Колумбийского университета, расположенного через дорогу, мимо семинарий и музыкальных академий на Морнингсайд Хайтс; и он сказал ей, Видишь, все это доступно тебе, ты так же достойна быть здесь, как и все люди, обучающиеся тут, и когда они пришлют тебе письмо о согласии принять тебя этой весной — в чем я не сомневаюсь, больше восьмидесяти процентов, что они захотят принять тебя — подумай крепко и хорошо прежде, чем ты решишь оставаться во Флориде, ладно? Он не говорил ей, что делать, он лишь попросил ее внимательно взвесить все обстоятельства — последствия принятия или непринятия того, что скорее всего будет предложено ей — и Пилар была очень молчалива, не став делиться своими мыслями с ним, а он решил не давить на нее с получением ответом, потому что было видно по взгляду в ее глазах — она уже размышляет над этим, стараясь представить себя в будущем, увидеть, будет ли обучение в Нью Йорке важным или неважным для нее; и, проходя мимо опустевших на лето кампусов и разглядывая фасады зданий, он чувствовал, как меняется и она прямо здесь, становится взрослее прямо здесь; и он внезапно понял, какой она будет через десять лет, через двадцать лет — Пилар в полном расцвете ее женского естества, взрослая Пилар с тенью задумчивой девушки рядом с ним, молодая женщина рядом с ним сейчас.

Он бы желал, чтобы они были одни все одиннадцать дней, живя и спя в комнате или квартире, где больше не было никого, но единственная возможность для них сейчас — дом в Сансет Парк. Гостиница была бы очень кстати, но у него нет денег на номер, а, кроме того, возраст Пилар мог бы вызвать ненужные вопросы; и, даже если бы он все устроил, все равно оставался риск и в Нью Йорке, как и во Флориде, а он совсем не хотел рисковать. За, приблизительно, неделю до Рождества, он и Эллен обсудили возможность того, чтобы взять на время ключи от какой-нибудь опустевшей квартиры из списка ее фирмы, но потихоньку они отговорили друг друга от абсурдной идеи. Не только из-за того, что Эллен попала бы в неприятное положение — незамедлительное увольнение и еще что-нибудь могло бы упасть на ее голову — но когда они представили себе, как можно было бы жить без никакой мебели, без жалюзи или штор, без электричества, без кровати на ночь, они оба поняли: было бы гораздо лучше оставаться в ветхом строении напротив кладбища Гринвуд.

Пилар знает, что они живут здесь незаконно, и ей это не нравится. Не только потому, что они нарушают закон, говорит она, но и потому, что ее пугает возможность, что может с ним случиться что-то плохое, что-то непоправимое; и какая ирония, говорит она (у них состоялся подобный разговор по телефону лишь однажды), он уехал из Флориды, чтобы не попасть в тюрьму, и может попасть в другую тюрьму здесь. Но он не попадет в тюрьму из-за незаконного вселения, говорит он ей, худшее, что может случиться — выселение; и она не должна забывать о том, что его проживание здесь — временное, и, как только он вернется назад во Флориду двадцать второго мая, его путешествие в незаконность закончится. В этот момент разговора Пилар неизбежно начинает говорить об Анджеле, ругая ее жадную, нехорошую сестру за все причиненное ему, за несправедливость всего, за неправильность всего, и она сейчас живет в постоянном страхе, что с ним может случиться что-то, и Анджела виновата во всем этом.

Мысль о доме напугала ее, поэтому она решила оставаться в нем как можно меньше времени. По совсем другим поводам он тоже решил делать то же самое, так они и провели лучшее время ее пребывания здесь: за пределами дома, большинство времени — в Манхэттене, большинство времени — за едой в ресторанчиках, в дешевых ресторанчиках, чтобы не тратить много денег, в кафе-дайнерах, пиццериях и китайских забегаловках; а девяносто процентов времени в доме они провели в его комнате — спали или любились друг с другом. При этом, конечно, были неизбежные встречи с другими жителями дома, завтраки по утрам, случайные встречи у туалетной двери; ночью, когда они вернулись домой около десяти часов, Алис спросила их, если бы им было интересно посмотреть с ней кинофильм, который она описала, как только и думаю о нем сейчас, фильм под названием Лучшие Годы Нашей Жизни, поскольку ей очень хотелось знать, что они думают о нем (он в целом оценил Б-плюс и А за изобразительность, Пилар поставила А за все), но его целью было свести все ее встречи с обитателями дома до минимума. Не потому, что они были к ней недружественны, но он наблюдал за их лицами, когда представлял ее им в первый вечер, и у каждого на лице он заметил короткий всплеск потрясения, когда они видели, насколько она была молода; и он решил избежать возможных ситуаций, когда они могли снисходительно относится к ней, унизить ее, обидеть. Наверное, все могло бы быть по-другому, если бы она была выше пяти футов роста, и ее груди были больше, и бедра шире, но Пилар, похоже, произвела на них впечатление небольшого полу-подростка-полу-ребенка, как и на него в первый раз, когда он увидел ее, и не было никакого смысла в том, чтобы поменять их первоначальные впечатления от нее. Ее визит был слишком кратковременен для этого, и ему не хотелось разделить ее ни с кем. Сказать правду, однако, ничего неприятного не произошло. Алис согласилась готовить все ужины, пока гостила Пилар, и ему поручались лишь покупки продуктов, чем он занимался сразу по утрам; и, пока он был в магазине, Алис и Пилар оставались наедине за кухонным столом. Не заняло много времени для Алис понять, насколько умной была Пилар, и позже, когда они вышли из дома, Пилар сказала ему, какое прекрасное впечатление на нее произвела Алис, как ей понравилось то, чем она занимается, как ей понравилась она. Но Алис была не одинока в своих попытках получше узнать Пилар. Бинг выглядел крайне удивленным ею, немного радостным, немного смущенным от ее присутствия, и на второй день он нашел шутливый способ общения с ней (Бинг старался шутить), говоря с ней голосом ковбоя из киношки, обращаясь к ней Мисс Пилар и используя самые замшелые обороты речи, как Мое почтение, Мисс Пилар, и как-с поживает сия красавица этим утром-с? Эллен была вежлива с ней, но держалась подальше, и однажды появился Джэйк — тот просто не обратил на нее никакого внимания.

Она справляется с ее изменившимися обстоятельствами жизни во Флориде, но это впервые, когда ей приходится жить одной; и были трудные дни, тяжелые дни, когда она боролась с непреодолимым желанием выплеснуть все и плакать часами. У нее все еще хорошие отношения с Тересой и Марией, но трещина в отношениях с Анджелой — навеки, и она избегает приходить к ним в дом, пока старшая сестра находится в доме. У Марии все тот же друг Эдди Мартинез, а муж Тересы, Карлос, заканчивает срок экспедиции и должен вернуться из Ирака в марте. Ей скучно в школе, она с ненавистью идет туда каждым утром, и много сил уходит на то, чтобы заставить себя не пропускать классы, не пропускать дни, и она идет, потому что не хочет огорчать его. Ей кажется, что остальные школьники — идиоты, особенно парни; и у нее есть только две-три подруги, две-три девушки с уроков английского языка для передовых учеников, с которыми можно еще о чем-то поговорить. Она очень осторожна с деньгами, тратит только сколько надо, и одна непредвиденная трата случилась прямо перед поездкой в Нью Йорк, когда она должна была заменить карбюратор и свечи зажигания в Тойоте. Она так и не научилась готовить, но готовит чуть лучше, чем ранее, и у нее не изменился вес, что означает — она в превосходной форме, несмотря на различные неприятности. Много фруктов и овощей, рис и бобы, иногда куриные котлеты или хэмбургер (оба легко готовятся) и полный завтрак каждым утром — арбуз или дыня, йогурт и ягоды, сериал. Это было странное время, сказала она ему в последнее ньюйоркское утро, самое странное время ее жизни, и хорошо бы, чтобы следующие дни прошли как можно быстрее, чтобы они не тянулись еле-еле, и стрелки часов не тащились бы, как усталый толстяк, поднимающийся на сотый этаж; а теперь, с ее отъездом назад, становится еще хуже, потому что было ожидание Нью Йорка, когда он уехал — три недели эта мысль помогала ей — а теперь перед ними три месяца, она с трудом может думать об этом; три месяца перед тем, как она вновь увидит его, и все будет словно под тяжелым грузом, словно каникулы в аду, и все — из-за дурацкой цифры в ее свидетельстве о рождении, произвольной цифры, бессмысленной цифры, ничего не значащей никому.

Все это время пребывания ее здесь он боролся с желанием рассказать ей всю правду о себе, открыться и поведать всю историю обо всем — о родителях и Бобби, об его детстве в Нью Йорке, о трех годах обучения в университете Браун, о семи с половиной лет бегства, о всем. Утром, когда прогуливались по Гринвич Вилладжу, они прошли мимо больницы Сэйнт Винсет’с, где он родился, прошли мимо 41-ой школы, где он учился мальчиком, прошли мимо дома на Даунинг Стрит, месте, где жили сейчас его отец и приемная мать, и потом они поели в У Джо Джуниора, ресторанчика их семьи за первые двадцать лет его жизни, целое утро и часть дня в самом сердце его родных мест — и в то время он был наиболее близок к рассказу о себе, но как бы отчаянно ни хотелось ему открыться ей, он не сделал этого и ничего ей не рассказал. Не из-за страха. Он мог бы рассказать, но не стал, потому что не хотел нарушать их прекрасное времяпровождение вместе. Пилар было трудно во Флориде, путешествие в Нью Йорк оживило ее и вернуло ей саму себя, полную надежд и духа, и просто не было правильного момента для его признаний во вранье, для ее попадания в унылые хроники семейства Хеллеров. Он сделает это, когда нужно, и это время наступит лишь после того, как он поговорит с отцом и матерью, лишь после того, как он попросит у них разрешения вернуться в их жизни. Он готов ко встрече с ними, готов встретиться лицом к лицу с тем, что причинил им, и Пилар — причина его мужества, потому что у него должно быть достаточно мужества, чтобы быть достойным Пилар.

Она уехала во Флориду третьего января, два дня тому назад. Тоскливые прощальные слова, агония от вида ее лица в окне автобуса, и затем автобус съехал вниз к выходу и исчез из виду. Он вернулся в Сансет Парк на метро, и в тот момент, как он вошел в свою комнату, он сел на кровать, вынул мобильный телефон и позвонил своей матери. У него не было возможности поговорить с отцом до понедельника, но ему нужно было что-то сделать прямо сейчас; увидев, как автобус съехал вниз к выходу, ему нужно было что-то сделать, а отца не было, и тогда он решил начать с матери. Сначала он хотел позвонить в театр, решив, так лучше застать ее, но потом ему пришло на ум, что номер ее мобильного телефона мог быть тем же, как и семь лет тому назад. Он решил проверить, и там был ее голос, говорящий всем, что она будет в Нью Йорке следующие четыре месяца, и если вам нужно связаться с ней — такой правильный номер. Был субботний день, холодный субботний день раннего января, и он решил, что она будет дома в такой промозглый день — согревать свои ноги и решать кроссворды на диване — и, когда он набрал ньюйоркский номер, он был точно уверен, что она ответит после второго-третьего звонка. Но она не ответила. Телефон прозвенел четыре раза, и затем раздалось сообщение, еще одно сообщение ее голоса, говорящее тому, кто звонил, что ее нет и, пожалуйста, подождите короткого гудка-бипа. Его так выбило из настроя это неожиданное отсутствие, что он внезапно потерялся и смог вымолвить: М-м. Длинная пауза. Извиняюсь. Длинная пауза. Позвоню потом.

Он решил не торопиться, вернуться к прежнему плану и поговорить сначала с отцом.

Сейчас — утро понедельника, пятого января, и он только что позвонил отцу в офис, чтобы узнать, что его отец улетел назад в Англию вчера по срочному делу. Он спрашивает, когда мистер Хеллер вернется в Нью Йорк. Это неизвестно, отвечает ему голос. Позвоните в конце недели. Тогда могут быть какие-то новости.

Спустя девять часов, он опять звонит на ньюйоркский номер своей матери. В этот раз она — там. Она берет телефон и отвечает.

ЭЛЛЕН БРАЙС

Два лучше одного. Один лучше четырех. Три может быть слишком много или как раз. Пять — слишком далеко. Шесть — это бред.

Она идет дальше, все глубже и глубже в подземный мир ее пустоты, место, где все отлично от нее самой. Небо над ней — серое или голубое, или белое, иногда желтое или красное, временами фиолетовое. Земля под ней — зеленая или коричневая. Ее тело находится в пересечении земли и неба, а принадлежит ей и никому другом. Ее мысли принадлежат ей. Ее желания принадлежат ей. Потерявшись в одной реальности, она начинает блуждать в двух, трех, четырех, пяти. Иногда в шести. Иногда, даже в шестидесяти.

После неудобной сцены с Алис прошлым месяцем она поняла, что ей придется все делать самой. Из-за работы ей не хватает времени пойти учиться, терять драгоценное время в метро на дорогу в какой-нибудь институт. Работа — самое главное, и если она надеется добиться прогресса, она должна работать беспрерывно, с учителем или без, с живыми моделями или без, потому что суть ее работы находится в ее руке, и когда она сподобится подняться за пределы себя, она сможет захотеть увидеть эту руку. Эксперимент показал, что вино помогает ей в этом. От пары бокалов вина она забывает себя, и тогда она начинает путешествовать, часто до самой глубокой ночи.

Человеческое тело — странно, несовершенно и непредсказуемо. У человеческого тела — много секретов, и оно не раскроет их кому угодно, за исключением тех, кто умеет ждать. У человеческого тела есть уши. У человеческого тела есть руки. Человеческое тело создается внутри другого человеческого тела, и человеческое создание, появляющееся из другого тела, обязано быть маленьким, слабым и беззащитным. Человеческое тело создано по подобию Бога. У человеческого тела есть ступни. У человеческого тела есть глаза. Человеческое тело многочисленно в видах, в проявлениях, в размерах, формах и цвете, и взгляд на одно человеческое тело означает запечатлеть в себе только это одно тело и никакое другое. Человеческое тело может быть запечатлено, но не может быть пóнято. У человеческого тела есть плечи. У человеческого тела есть колени. Человеческое тело — это и объект и субъект, границы внутреннего, невидимого глазу. Человеческое тело вырастает из малого в младенчестве до большого взрослого, а затем начинает умирать. У человеческого тела есть бедра. У человеческого тела есть локти. Человеческое тело живет сознанием, поселившимся в человеческом теле, и жить внутри человеческого тела, населенным сознанием и отделяющим это тело от других — это жить в мире других тел. У человеческого тела есть волосы. У человеческого тела есть рот. У человеческого тела есть гениталии. Человеческое тело было создано из пыли, и, когда оно перестает существовать, возвращается в перворожденную пыль.

Она работает сейчас, используя разные средства: репродукции картин и рисунков различных художников, черно-белые фотографии обнаженных мужских и женских тел, фотографии из медицинской литературы младенцев, детей и стариков, длиной с человеческий рост зеркало, укрепленное ею на противоположной от кровати стене, чтобы видеть себя целиком, порнографические журналы на различные вкусы и привязанности (от позирующих свои прелести женщин до совокупляющихся разнополых пар, мужчины с мужчиной, женщины с женщиной, трое, четверо, пятеро участников всех возможных математических комбинаций) и небольшое карманное зеркало, которым она изучает свою вагину. Внутри ее распахнулась дверь, и она открыла для себя новый образ мышления. Человеческое тело — это инструмент знания.

Больше нет времени для ее картин. Рисунки — гораздо быстрее и более ощутимы, лучше подходят срочности ее проекта, и она заполнила прошедшим месяцем один альбом за другим, стараясь освободиться от ее прежних методов. После того, как она приступает к работе, первый час она разогревает себя концентрацией на деталях, отдельных частях тела, выбранных из ее коллекции видов или найденных в зеркалах. Страница кистей рук. Страница глаз. Страница ягодиц. Страница самих рук. Затем она приступает к целым телам, портретам отдельных фигур в различных позах: обнаженная женщина стоит задом к зрителям, обнаженный мужчина сидит на полу, обнаженный мужчина лежит вытянувшись на постели, обнаженная девушка присела на землю и мочится, обнаженная женщина сидит на стуле с закинутой назад головой, поддерживая правой рукой правую грудь и ухватившись левой рукой за сосок левой груди. Это интимные портреты, говорит она себе, не эротические рисунки, человеческие тела занимающиеся тем или иным, когда никто не видит их, занятий, а если у многих мужчин на этих портретах напряженные пенисы, то это потому, что в среднем за день у мужчин бывает пятьдесят эрекций и полу-эрекций — так ей сказали. Затем, в последней части упражнений, она собирает эти фигуры вместе. Обнаженная женщина с младенцем на руках. Обнаженный мужчина целует шею обнаженной женщины. Обнаженный старик и обнаженная старуха сидят обнявшись на постели. Обнаженная женщина целует мужской пенис. Двое лучше одного, и последующая загадка тройки: три обнаженных женщины; две обнаженные женщины и обнаженный мужчина; одна обнаженная женщина и два обнаженных мужчины; три обнаженных мужчины. Порнографические журналы довольно откровенны о подобных ситуациях, и их открытость вдохновляет ее на работу без малейшего страха или колебания. Пальцы вошли в вагину. Рты покрыли пенисы. Пенисы вошли в вагины. При этом очень важно указать на разницу между фотографией и рисунком. Если одно не оставляет ничего для фантазии, то другое может существовать лишь в воображаемой реальности, и потому она с яростным пылом приступает к рисованию, при этом она никогда не копирует рассматриваемые ею фотографии, а использует их, чтобы придумать новую сцену. Иногда ее охватывает возбуждение при виде того, что выводит ее карандаш, возбуждение, потому что картины начинают пузыриться в ее голове во время рисования, похожие на те, которые пузырятся во время ее ночных мастурбаций, но возбуждение — это лишь побочный продукт ее воодушевления, а главное — это то, что она чувствует, как работа требует ее, постоянное, давящее желание сделать правильно. Рисунки, обычно, рисуются грубыми штрихами и остаются незаконченными. Она хочет, чтобы ее человеческие тела передавали удивительную странность того, что живо — не более того, но как можно больше. Ее не заботят идеи красоты. Красота сама побеспокоится о себе.

Две недели тому назад произошло нечто радостное, непредвиденное, еще до конца не определившееся. За несколько дней до того, как в Бруклин приехала эта девушка из Флориды и расстроила все надежды на когда-либо возможное покорение Майлса, Бинг попросил посмотреть ее новые работы. Она пригласила его подняться к ней после ужина; трепет нарастал в ней с каждой лестничной ступенькой, твердо уверенная в том, что он рассмеется над ней, как только перелистнет несколько страниц в альбоме, и затем покинет ее с вежливой улыбкой на лице и успокаивающим похлопыванием по плечу, но она решила все же рискнуть ожидаемым унижением — все внутри ее горело, рисунки жгли ее, и кто-то, кроме нее, должен был увидеть их. В обычных обстоятельствах она попросила бы посмотреть Алис, но Алис отказала ей в тот декабрьский день, когда туман покрыл кладбище, и хотя они уже простили друг друга за то смешное непонимание, она все еще боялась попросить Алис, потому что думала — Алис стало бы стыдно при виде рисунков, она была бы шокирована, даже до отвращения, поскольку какой бы доброй и верной подругой ни была Алис, она всегда была немного скучной. Бинг — более открыт, более прямолинеен (иногда до грубости) в разговорах о сексе; и, поднявшись с ним по лестнице и открыв дверь, она осознает, насколько сексуальны ее рисунки, грязно-сексуальны, если угодно, и, возможно, ее одержимость человеческими телами вышла из-под контроля, возможно, она вновь начинает терять себя — первый знак надвигающегося психоза. Но рисунки понравились Бингу, он решил, что они были исключительными, смелым, экстраординарным прорывом, и от того, что он вскочил с кровати и внезапно поцеловал ее после последнего просмотренного рисунка, она поняла — он ей не врал.

Конечно, мнение Бинга ничего не значит. Он не понимает изобразительного искусства, у него нет знания истории искусств, лишь способность оценивать то, что видит. Когда она показала ему репродукцию картины Курбе Происхождение Мира, его глаза широко раскрылись, а когда она показала ему похожий образ женских интимных частей в одном из ее журналов, его глаза опять раскрылись широко, и ей стало очень горько при виде человека, совершенно нечувствительного эстетически, человека, не знающего никакой разницы между смелым революционным произведением искусства и, ничтожной по смыслу, средненькой непристойностью. Несмотря на это, ее воодушевил его энтузиазм, и она была поражена своим радостным чувствам, когда слушала его хвалебные речи. Образованный он или нет, реакция Бинга при виде ее рисунков была честной и подлинной — он действительно был тронут ее работами, он не мог перестать говорить о том, какими честными и мощными они были — и за все годы ее рисования никто никогда не говорил с ней так, никогда.

Доброжелательность, исходившая от Бинга той ночью, придала ей дополнительной смелости, чтобы задать ему вопрос, тот вопрос, вопрос, который она не смела задать никому с тех пор, как Алис отказала ей прошлым месяцем. Не захотел ли бы он позировать ей? Зеркала и двухмерные изображения помогли ей достичь сегодняшних результатов, сказала она, но если она решилась добиться чего-нибудь в ее исследованиях человеческой фигуры, ей обязательно придется работать с живыми моделями, с трехмерными людьми, с живущими и дышащими людьми. Бинг, похоже, был очень польщен ее просьбой, хотя и с видимым сомнением на лице. Речь не идет о прекрасности тела, сказал он. Конечно, нет, ответила она. Ты воплощаешь себя, и от того, что ты не хочешь быть никем, а лишь собой, ты не должен бояться.

Они выпили два бокала вина, если быть точнее, одну бутылку на двоих, и затем Бинг снял свою одежду и сел на стул у стола, а она расположилась на кровати, сев по-турецки, с альбомом в руках. Удивительно, но он, похоже, совсем не боялся. Пухлое тело и все остальное, выпирающий живот и толстые ляжки, заросшая волосами грудь и широкие, жирные ягодицы, он сидел спокойно, пока она рисовала его, не выказывая ни малейших знаков дискомфорта или стыда; и через десять минут работы над первым скетчем, когда она спросила его, как он себя чувствует, он сказал, что прекрасно, он верил ей, он даже не представлял, насколько ему было хорошо от того, что кто-то рассматривал его. Комната была небольшой, не более четырех футов между ними, и когда она впервые начала рисовать его пенис, ей пришло на ум, что она уже смотрит не на пенис, а на член, что слово пенис больше подходило к рисованию, а член — для того, что было от нее на расстоянии четырех футов, и, честно говоря, она должна была признаться, что у Бинга был привлекательный член, не длинный, не короткий, чем у всех виденных в ее жизни, но толще, чем у большинства, крепко сложен и без всяких особенностей или пятен, первоклассный экземпляр мужского достоинства, не то, что обычно называется карандашным (где она услышала эту фразу?), но словно округлая чернильная ручка, плотная пробка для любого отверстия. На третьем рисунке она попросила его, если бы он смог поиграть с самим собой, и она смогла бы увидеть, как он изменится, когда встанет, и Бинг сказал, что нет проблем — позируя для нее возбуждало его — и он ничего не имеет против. На четвертом рисунке она попросила его помастурбировать, и вновь он охотно повиновался, но на всякий случай спросил ее, может, она также снимет свою одежду и позволит присоединиться к ней в постели, но она сказала, нет, она лучше останется в одежде и продолжит рисование, но если в самый последний момент он захочет встать со стула, подойти к кровати и кончить ей в рот, она не будет возражать.

После этого было еще пять занятий. Те же вещи случались все пять раз, но они были лишь не более, чем короткими перерывами, небольшими подарками друг другу в пространстве нескольких минут, и затем работа продолжалась. Это была честная договоренность, кажется ей. Ее рисунки улучшились из-за Бинга, и она убеждена, что ожидание того, что он кончит ей в рот, помогает поддерживать его интерес в позировании, по крайней мере, сейчас, по крайней мере, в ближайшем будущем, и хоть у нее нет никакого желания снять свою одежду перед ним, их отношения приятны ей. Она бы лучше рисовала Майлса, конечно, и если бы Майлс был бы тем, кто позирует для нее, а не Бинг, она не задумываясь скинула бы свою одежду для него и позволила бы ему делать, что бы он ни захотел, но этого никогда не случится, она это сейчас знает, и она не должна позволить этому разочарованию сбить ее с правильного курса. Майлс пугает ее. Его власть над ней пугает ее, как и все, что было страшного в ее жизни, но при этом она не может перестать желать его. А Майлс желает девушку из Флориды, он без ума от девушки из Флориды, и когда девушка появилась в Бруклине, и она увидела, как Майлс смотрел на нее, она поняла, что это конец всему. Бедная Эллен, бормочет она, разговаривая с никем в пустой комнате, бедная Эллен Брайс, которая все время теряет из-за кого-то, не жалей себя, продолжай рисовать, пусть Бинг продолжает кончать тебе в рот, но раньше или позже ты покинешь Сансет Парк, этот обшарпанный домишко исчезнет и позабудется, а жизнь, которую ты живешь здесь, растворится в прошлом, ни один человек не вспомнит, что ты была здесь, даже ты сама, Эллен Брайс, и Майлс Хеллер исчезнет из твоего сердца, как ты исчезла из его сердца, никогда в нем и не побывав, никогда не побывав ни в чьем сердце, даже в своем.

Два — лишь эта цифра чего-то стоит. Один противостоит реальности, скорее всего, но все остальные — сплошная фантазия, карандашные линии на чистой белой бумаге.

В воскресенье, четвертого января, она едет в гости к своей сестре, и одного за другим она берет на руки голенькие тела своих близнецов-племянников Никласа и Бруно. Какие мужественные имена для таких крохотулек, думает она, лишь два месяца от роду, и все еще впереди у них в этом мире, расползающемся по швам; и, пока она держит их обоих в своих руках, она поражена мягкостью их кожи, гладкостью их тел, когда прижимается к ним шеей и щеками и чувствует младенческую плоть ладонями и обнаженными предплечьями; и вновь она вспоминает фразу, повторяющуюся в ее голове с того момента, как пришла к ней в голову прошлым месяцем: странность живого бытия. Только подумай, говорит она своей сестре, Ларри вставляет в тебя свой член какой-то ночью, и девять месяцев спустя появляются эти два маленьких человечика. Какой тут смысл, а? Ее сестра смеется. Таковы правила, дорогая, говорит она. Несколько минут удовольствия, и тяжелая работа после этого до конца жизни. Затем, после короткой паузы, она смотрит на Эллен и говорит: Вообще-то да, нет никакого смысла, никакого смысла вообще.

Возвращаясь домой в метро тем же вечером, она размышляет о своем собственном ребенке, о ребенке, который не был рожден, и спрашивает себя, был ли это ее единственный шанс или наступит еще время, когда в ней снова начнет расти ребенок. Она берет тетрадь и пишет:

Человеческое тело не может существовать без другого человеческого тела.

Человеческому телу необходимо, чтобы кто-то его касался — не только маленькие человеческие тела, но и большие человеческие тела.

У человеческого тела есть кожа.

АЛИС БЕРГСТРОМ

Каждые понедельник, среду и четверг она едет на метро в Манхэттен на ее работу в ПЕН-центр по адресу дом 588 на Бродвее, чуть южнее Хьюстон Стрит. Она начала работать здесь прошлым летом, оставив свой пост в Куинс Колледж, потому что та работа требовала от нее слишком много часов и не оставалось времени на диссертацию. Английский язык для отстающих и для первокурсников, всего два класса, но пятьдесят студентов, пишущих одну работу в неделю, и затем три обязательные личные конференции с каждым студентом в каждый семестр, всего сто пятьдесят конференций, семьсот бумаг для прочтения, исправления и оценки, подготовка к уроку, рисовать листы для чтения, изобретать интересные задания, удерживать внимание студентов, хорошо одеваться, долгий путь в район Флашинга и назад, и все это за оскорбительно низкую зарплату без бенефитов, зарплата меньше положенной государством (она однажды подсчитала, сколько она получала в час), что означало — зарплата, которую она получала за работу, которая мешала ей основной работе, была меньше той, чем она могла получать, работая на мойке автомобилей или переворачивая хэмбургеры. ПЕН тоже платит недостаточно, но она отдает им только пятнадцать часов в неделю, и ее диссертация вновь продвигается, и она верит в работу этой организации, единственная группа защитников прав человека в мире, посвятивших себя исключительно защите писателей — писателей, посаженных за решетку несправедливыми правительствами, писателей, проживающих под постоянной угрозой смерти, писателей, запрещенных к печатанию, преследуемых писателей. ПЕН. Писатели и издатели, эссеисты и редакторы, романисты. Они могут платить ей лишь двенадцать тысяч семьсот долларов в год за ее работу не на полную ставку, но когда она она входит в здание № 588 на Бродвее и поднимается в лифте на третий этаж, по крайней мере, она знает, что не тратит свое время впустую.

Когда ей было десять лет, появилась фатва против Салмана Рушди. Она уже тогда была активным читателем, девочкой из страны книг, только что погрузившейся в восьмую книгу об Анне из Зеленых Мезонинов, мечтающая когда-нибудь сама стать писательницей; и тогда появились новости о человеке из Англии, опубликовавшем книгу, которая разозлила многих людей в разных концах мира, и что бородатый лидер одной из стран выступил и объявил, что этот человек в Англии должен быть убит за все написанное им. Это было непостижимо для нее. Книги не были опасными, сказала она себе, они приносили лишь удовольствие и счастье людям, читающим их, они оживляли людей и делали их более дружественными, и если бородатый лидер той страны на другом конце мира был против, написанной англичанином, книги, то все, что он должен был сделать — это перестать ее читать, отложить ее куда-нибудь в сторону и позабыть о ней. Угрожать убийством за написание романа, выдуманной истории в выдуманном мире, было самой глупой вещью, о которой она когда-либо слышала. Слова были безвредны, не приносили никому боли, и пусть какие-то слова были обидными кому-то, слова не были ножами или пулями, они были просто черными пометками на кусках бумаги, и они не могли убить или что-то повредить. Так она думала о фатве в свои десять лет, ее наивный, но серьезный, ответ абсурдности совершившегося беззакония, и ее гнев был очень эмоциональным, потому что был связан со страхом — впервые в ее жизни она встретилась с отвратительностью грубой, бессмысленной ненависти, впервые ее юные глаза увидели темную сторону мира. Дело с фатвой продолжалось, конечно, много лет до его прощения на День Святого Валентина в 1989 году, и она росла вместе с историей Салмана Рушди — взрывы в книжных магазинах, удар ножом в сердце переводчика на японский язык, пули в спине норвежского издателя — эта история оставалась внутри нее на все время ее перехода из детства в молодость; и чем старше она становилась, тем больше понимала опасности мира, угрозу, которую могли принести слова, и в странах, правящих тиранами и военными, каждый писатель, осмелившийся выражать себя свободно, рисковал многим.

Программу ПЕН’а Свобода Писательству возглавляет человек по имени Пол Фаулер, поэт — в свободное время, активист в защиту человеческих прав — по профессии; и когда он предложил Алис ее работу прошлым летом, он сказал ей, что вся работа заключается в одном: шуметь, шуметь так громко, как получится. Работающий на полную ставку Пол, Линда Николсон, у которой такой же день рождения, что и у Алис, их троица и составляет самый маленький отдел, посвященный производству шума. Почти половина их работы посвящена международным проблемам: кампания реформирования Артикла 301 уголовного законодательства Турции, например, оскорбительный закон, угрожающий жизням и безопасности писателей и журналистов за критические записи об их стране; попытки освобождения писателей, находящихся в тюрьмах во многих частях мира — бирманские писатели, китайские писатели, кубинские писатели — многие из них страдают тяжелыми болезнями, вызванными суровым обхождением с ними; и, нагнетая напряжение на различные правительства, ответственные за эти нарушения международного права, рассказывая об этих историях в мировой прессе, обращаясь с петициями, подписанными сотнями известных писателей и поэтов, ПЕН часто добивается того, что пристыженное то или иное правительство отпускает узников на волю, не так часто, как хотелось бы, но достаточно часто, чтобы видеть — эти методы работают, что надо пробовать и пробовать, а во многих случаях — на это уходит много лет. Другая половина их работы посвящена местным проблемам: запреты на книги школами и библиотеками, например, или Кампания за Настоящую Свободу, инициализированная ПЕН в 2004 году в ответ на Патриотический Акт, утвержденный администрацией Буша, в котором американское правительство получала беспрецедентное право наблюдать за жизнями американских граждан и собирать информацию об их персональных предпочтениях, книжных вкусах и мнениях. В докладе, который Алис помогла составить Полу в самом начале ее работы, ПЕН призывает к следующим действиям: вернуться к неразглашению данных книжных магазинов и библиотек; ограничить использование Писем Национальной Безопасности; уменьшить количество секретных программ по наблюдению; закрыть гуантанамскую и все остальные секретные тюрьмы; покончить с пытками, беспричинными заключениями и похищениями людей; расширить программу для иракских писателей-беженцев. В тот же день, когда ее приняли на работу, Пол и Линда сказали ей, чтобы она не тревожилась, когда слышала странные звуки во время телефонных разговоров. Линии ПЕН прослушивались, а американское и китайское правительства наблюдали за их компьютерной деятельностью.

Сегодня — первый понедельник нового года, пятое января, и она только что приехала в Манхэттен на свою пятичасовую работу в ПЕН-центр. Она будет здесь с девяти часов утра до двух часов дня, а потом вернется в Сансет Парк и проведет несколько часов в работе над своей диссертацией, заставляя себя работать до шести-тридцати, пытаясь добавить один-два параграфа к Лучшим Годам Нашей Жизни. Шесть-тридцать — время, когда она и Майлс встречаются на кухне, чтобы приготовить ужин. Они впервые будут вместе готовить еду после того, как Пилар вернулась во Флориду, и ей это нравится, ей нравится быть вместе с сеньором Хеллером какое-то время — сеньор Хеллер оказался действительно интересным, как его рекламировал Бинг — и ей нравится быть рядом с ним, говорить с ним, видеть, как он двигается. Она не влюблена в него так, как бедняжка Эллен, не потеряла свою голову и не начала насылать проклятий на голову невинной Пилар Санчез за кражу сердца, но мягкий голос, угрюмость, непроницаемость Майлса Хеллера размягчили и ее сердце, и ей трудно вспомнить, как было в доме до его вселения. Четвертую ночь подряд Джэйка не будет здесь, и ей неприятно, что она рада этому.

Она все еще размышляет о Джэйке, выходя из лифта на третий этаж, спрашивая себя: наступил ли тот самый момент прощального шоу или она должна отложить этот момент, подождать, пока четыре фунта потерянного веса в декабре превратятся в восемь фунтов, двенадцать фунтов, сколько бы там ни потребовалось фунтов, чтобы она перестала обращать на них внимание. Пол уже сидит за своим столом, разговаривай с кем-то по телефону, и он приветственно машет ей рукой из-за другой стороны стекла, разделяющей его офис от комнаты, в которой находится ее стол, ее небольшой, захламленный стол, где она садится и включает свой компьютер. Линда появляется позже, через несколько минут, с красными щеками от холодного утреннего воздуха, и прежде, чем она снимет свое пальто и примется за работу, она подходит к Алис, целует ее в левую щеку и желает ей счастливого Нового года.

Со стороны офиса Пола доносится рычащий вздох, звук неожиданности ли, разочарования ли, горечи ли — точно не ясно. От Пола часто доносятся неопределенные звуки после того, как он вешает телефон, и как только Алис и Линда поворачиваются посмотреть в стекло офиса, Пол, уже встав, направляется к ним. У него — новости. Тридцать первого декабря китайские власти позволили Лю Сяобо встретиться с женой.

Это — их самый последний процесс, самый тяжелый процесс на сегодняшней повестке дня, и с тех пор, как Лю Сяобо был задержан в начале декабря, они мало что могли сделать. Пол и Линда, они оба пессимистичны о нынешнем его положении, оба уверены в том, что пекинская полиция будет держать Лю пока не найдется достаточно свидетельств против него, чтобы состоялся формальный арест на основании подстрекательства к свержению законного правительства, на основании чего он может попасть в тюрьму на пятнадцать лет. Его преступление: соавторство документа, называемого Хартия 08, декларации, призывающей к политическим реформам, к расширению человеческих прав и прекращению однопартийного правления в Китае.

Лю Сяобо начинал, как литературный критик и профессор в Пекинском университете, довольно важная фигура, чтобы получать приглашения многих иностранных учреждений, таких как университета Осло и Колумбийского университета в Нью Йорке, тот самый Колумбийский университет Алис, в котором она будет защищать ее докторат; активизм Лю проявился еще в 1989 году, в году стольких событий, в году, когда пала берлинская Стена, в году фатвы, в году площади Тяньанмень, и именно тогда, весной 1989 года Лю ушел из Колумбийского университета и вернулся в Пекин, где устроил голодовку на площади Тяньанмень в поддержку студентов и правовых мирных методов протеста, чтобы предотвратить возможное будущее кровопролитие. За это он провел два года в тюрьме, и потом, в 1996 году, был осужден на три года перевоспитания работой за выражение мнения, что китайское правительство должно начать открытую дискуссию с Далай-Ламой о Тибете. Последовало еще больше наказаний, и с тех пор он жил под постоянным наблюдением полиции. Его последний арест случился 8 декабря 2008 года, случайно или намеренно, за один день до шестидесятой годовщины подписания Всемирной Декларации Человеческих Прав. Его содержали в неизвестном месте, без адвоката, без возможности писать или связаться с кем-нибудь. Означало ли разрешение на новогоднюю встречу с женой какие-либо перемены, или это был просто акт жалости, не намекающий ни на какой исход дела?

Алис проводит утро и часть дня, рассылая электронные письма от ПЕН-центра во все части мира, в поисках желающих поддержать массированный протест, который затевает Пол в защиту Лю. Она работает с какой-то яростной одержимостью, зная, что такие люди, как Лю Сяобо — краеугольный камень человечества, что у немногих мужчин и женщин найдется достаточно мужества, чтобы не побояться и рискнуть своей жизнью для других, и рядом с ним мы все — ничто, людишки, бредущие в своих цепях слабостей, безразличия и скучного конформизма, и когда такой человек готовится стать жертвой за свою веру в других, другие люди должны сделать все в своих силах, чтобы спасти его; во время работы Алис переполняется гневом, но к этому чувству присоединяется нечто вроде отчаяния, потому что она ощущает безнадежность их будущих усилий, и что никакое количество негодования не изменит планов китайских руководителей, и даже если ПЕН сможет пробудить миллионы людей, чтобы они забили в свои барабаны по всей земле, не так уж много шансов, что эти барабаны будут услышаны.

Она пропускает обед и работает все время до ее окончания, и, когда она выходит из здания и идет к метро, она все еще под впечатлением процесса над Лю Сяобо, все еще размышляет о том, как можно было интерпретировать появление жены в канун Нового Года, того же самого Нового Года, который она провела с Джэйком и группой их друзей в районе Аппер Уэст Сайд, когда все целовались в полночь, глупый обычай, но ей понравилось, ей понравилось целоваться со всеми; и теперь она спрашивает себя, спускаясь по лестнице в метро, если китайская полиция позволила жене Лю остаться с ним до полуночи, и если так, то поцеловались ли она и ее муж при ударах двенадцати часов, полагая, что им разрешалось поцеловаться, и если да, что бы это было такое — поцеловать своего мужа при таких обстоятельствах, с полицейскими, наблюдающими за тобой, и без никакой гарантии в том, что ты вновь увидишься с ним.

Обычно, она носит с собой книгу для чтения в метро, но утром она проспала на полтора часа, и еле успела выскочить из дома, чтобы попасть на работу вовремя, и она позабыла взять книгу; а поезд метро почти пуст в два-пятнадцать дня, не так уж много пассажиров для ее сорокапятиминутной поездки, чтобы она могла их изучать, замечательное ньюйоркское времяпровождение, особенно для перебежчика с глубинки, и если нет ничего читать и недостаточно лиц, она залезает в сумку, достает небольшой блокнот и черкает несколько ремарок о том, о чем она будет писать, когда попадет домой. Не только вернувшиеся солдаты отдалились от своих жен, напишет она, но они больше не знают, о чем разговаривать со своими сыновьями. Есть сцена в кинофильме, что задает тон этому разделению поколений, и об этом она будет сегодня писать, об этой одной сцене, в которой Фредрик Марч показывает своему сыну-старшекласснику его военные трофеи — самурайский меч и японский флаг — и ей кажется, что совершенно неожиданно, но абсолютно объяснимо, что сын не выказывает никакого интереса к этим вещам, что он охотнее говорит о Хиросиме и перспективе атомного уничтожения, чем о подарках, которые подарил ему отец. Его мысли — уже о будущем, о следующей войне, как будто прошедшая война стала уже далеким прошлым, и потому он не задает отцу никаких вопросов, ему не любопытно, как эти вещи стали сувенирами; и сцена, в которой отец представил себе, что мальчику было бы интересно услышать об его военных приключениях, кончается тем, что сын забывает взять с собой и меч и флаг, когда он выходит из комнаты. Отец — совсем не герой в глазах сына, он — пенсионер давно-ушедших времен. Чуть позже, когда Марч и Мирна Лой одни в комнате, он поворачивается к ней и говорит: Это ужасно. Лой: Что? Марч: Молодость! Лой: Разве у вас не было молодых в армии? Марч: Нет. Они все были стариками, как я.

Майлс Хеллер — стар. Эта мысль приходит к ней из ниоткуда, но как только появляется в ней, она понимает, что она обнаружила совершеннейшую правду, то, что отделяет его от Джэйка Баума и Бинга Нэйтана и всех других молодых людей, знакомых ей, от поколения говорливых парней, логоррея класса 2009 года; а в тоже время сеньор Хеллер почти ничего не говорит, не способен на малозначащие разговоры и отказывается разделить ни с кем все его секреты. Майлс был на войне, и все солдаты становятся стариками, когда приходит время возвращения домой, закрытые миру мужчины, которые никогда не говорят о своих боях. На какой войне маршировал Майлс Хеллер, интересно ей, что он видел, как долго он был там? Невозможно узнать, но, без сомнения, он был ранен, и он разгуливает с внутренней раной, которая никогда не заживет, и, скорее всего, поэтому она его очень уважает — потому что он страдает, и он никогда не расскажет об этом. Бинг болтает, и Джэйк ноет, а Майлс молчит. Совсем неясно, что он тут делает, в Сансет Парк. Однажды прошлым месяцем, вскоре после того, как он въехал, она спросила его, почему он покинул Флориду, и его ответ был очень расплывчат — У меня есть нечто незавершенное, о чем надо позаботиться — мог означать, что угодно. Что это незавершенное? И почему покинуть Пилар? Он, очевидно, влюблен в нее, так почему он приехал в Бруклин?

Если бы не Пилар, она бы стала волноваться о Майлсе. Да, ее немного смутило знакомство с такой юной старшеклассницей в смешном зеленом пуховике и красными шерстяными перчатками, но это чувство вскоре прошло, когда стало ясно, какой умной и собранной была она, и самое лучшее в этой девушке — это тот факт, что Майлс боготворит ее; и по наблюдениям Алис во время пребывания Пилар, ей кажется, что она — свидетель исключительной любви, и если Майлс может так любить, как он влюблен в эту девушку, то это означает одно, что рана внутри его нестрашна, что рана находится в какой-то части его души и не кровоточит на все остальное, и потому темная сторона Майлса не преобладает, как казалось ей до того, как Пилар жила с ними те десять-одиннадцать дней. Было трудно не завидовать ей, конечно, видя, как Майлс смотрел на свою возлюбленную, говорил со своей возлюбленной, касался свое возлюбленной, не потому, что ей хотелось, чтобы он так же смотрел на нее, а потому, что так не смотрел Джэйк; хотя было бы глупо сравнивать Джэйка и сеньора Хеллера, были времена, когда она не могла удержаться от этого сравнения. У Джэйка есть мозги, талант и амбиции, а в то же время у Майлса, со всеми его умственными и физическими достоинствами, совершенно нет амбиций, и он, похоже, просто проживает свои дни, не утруждая себя ни чувствами ни смыслом; и, все-таки, Майлс — мужчина, а Джэйк — все еще парень, потому что Майлс был на войне и состарился. Возможно, это как раз объясняет, почему эти двое так невзлюбили друг друга. С самого первого ужина, когда Джэйк начал говорит об интервью с Рензо Майклсоном, она тогда уже почувствовала, что Майлс был готов либо ударить его, либо вылить бокал вина ему на голову. Кто знает, почему Майклсон вызвал такую реакцию, но плохие отношения не прошли — наоборот, Майлс очень редко остается дома, когда Джэйк появляется к ужину. Джэйк продолжает приставать к Бингу с просьбой устроить встречу с Майклсоном, но Бинг все время откладывает время, говоря, что Майклсон — упрямый, замкнутый человек, и лучший способ добиться цели — это ждать до тех пор, пока тот не появится в его магазине на чистку пишущей машинки. Алис, возможно, сама могла бы тоже устроить эту встречу. Майклсон — давнишний член ПЕН, вице-президент в прошлом со специальным пристрастием к программе Свобода Писательству, и она разговаривала с ним всего неделю тому назад о процессе над Лю Сяобо. Она может просто позвонить ему завтра и спросить его, если у него найдется время для ее друга, но она не хочет делать ничего подобного. Он причинил ей боль, и она не в настроении помогать ему.

Она возвращается в пустой дом около трех часов дня. В три-тридцать она сидит за своим столом, печатая ее заметки о разговоре отца-сына в Лучших Годах Нашей Жизни. В три-пятьдесят кто-то стучит во входную дверь. Алис встает и идет вниз по лестнице, чтобы узнать, кто это. Когда она открывает дверь, высокий, тяжело сопящий мужчина в странной униформе цвета хаки криво улыбается ей и приподнимает край шляпы. У него широкий, изрытый ямками нос, такие же изрытые щеки и большой, с отвислыми губами рот — забавный ассортимент лицевых характеристик, странным образом напомнившие ей тарелку с картофельным пюре. Она замечает, с определенным огорчением, что у него пистолет. Когда она спрашивает его, кто он такой, он говорит, что его зовут Нестор Гонзалез, ньюйоркский маршал, и затем он передает ей сложенный лист бумаги, какой-то документ. Что это? спрашивает Алис. Решение суда, говорит Гонзалез. На что? спрашивает Алис, притворяясь непонимающей. Вы нарушаете закон, ма’эм, отвечает маршал. Вы и ваши друзья должны съехать. 

БИНГ НЭЙТАН

Майлс беспокоится о деньгах. У него их не так много, а сейчас, после того, как он потратил бóльшую часть двух недель с Пилар, посещая дважды в день рестораны, покупая ей одежду и парфюмерию, раскошеливаясь на дорогие театральные билеты, его резерв растаял еще быстрее, чем он предполагал. Они разговаривают третьего января, через несколько часов после того, как Пилар зашла в автобус и уехала назад во Флориду, через несколько минут после того, как Майлс оставил неясное сообщение на телефоне матери, и Бинг говорит, что есть простое решение проблем, если Майлс решит принять его предложение. Ему нужна помощь в Больнице Для Сломанных Вещей. Его группа Власть Толпы наконец обрела агента, решившего заняться организацией их концертов, и они покинут город на две недели в конце января и еще две недели в феврале, играя в колледжах штатов Нью Йорк и Пенсильвании, и он не может позволить себе закрыть бизнес на время, пока его здесь не будет. Он может научить Майлса, как делать рамки для картин, чистить и ремонтировать пишущие машинки, починить все, что нужно клиентам, и если Майлс согласится работать полный день за столько-то денег в час, они могут закончить всю незавершенную работу, накопившуюся за последние пару месяцев. Бинг может пораньше закончить репетиции, когда бы ему ни захотелось, а потом, на время турне группы, Майлс будет главным на работе. Бинг может позволить себе содержать дополнительного работника, потому что за время бесплатного проживания в Сансет Парк за прошедшие пять месяцев он скопил какие-то деньги, а в дополнение к этому, похоже, Власть Толпы принесет денег побольше, чем когда-либо в истории группы. Что думает об этом Майлс? Майлс смотрит вниз на обувь, раздумывает над предложением некоторое время, а затем поднимает свою голову и говорит, что он согласен. Он думает, что работа в Больнице будет лучше для него, чем проводить время в фотографировании, расхаживая по кладбищу; и перед тем, как он идет в магазин за продуктами для ужина, он благодарит Бинга за то, что тот опять спас его.

Что Майлс не понимает, это то, что Чарльз Бингэм Нэйтан сделает что угодно для него, и даже если бы Майлс отверг предложение о работе в Больнице Для Сломанных Вещей, его друг был бы счастлив предложить ему сколько нужно денег без никаких обязательств возврата в определенный срок до самого конца двадцать второго столетия. Он знает, что Майлс лишь половина прошлого себя, что его жизнь расколота и никогда не будет той прежней, но оставшаяся половина личности Майлса вызывает у него больше уважения, чем любые чьи-нибудь две. Они впервые встретились двенадцать лет тому назад, осенью года смерти брата Майлса, Майлсу было шестнадцать лет, а Бинг — на год старше, один следовал дорогой умных мальчиков в школе Стайвесант, а другой — музыкальной программы колледжа ЛаГуардиа, два недовольных подростка, нашедших общее в презрении к лицемерной американской жизни, и это был тот, помоложе, кто научил другого ценностям противостояния, каким способом возможно было уклониться от бессмысленного общества, втягивающего их в свою игру, и Бинг понимает, что бóльшая часть его, кем он стал за прошедшие года — прямой результат влияния на него Майлса. Это было больше, чем сказал Майлс, при этом, больше, чем одно из сотен точных наблюдений, сделанных им о политике и экономике, с такой ясностью, открывших наружу всю систему, это было то, что сказал Майлс вместе с тем, кем был Майлс, и как он воплощал идеи, в которые он верил, притяжение его поведения, печальный юноша, лишенный иллюзий, лживых надежд; и, даже если они никогда не стали близкими друзьями, в их поколении вряд ли найдется тот, кого он уважал бы больше Майлса.

Он не был одинок, кто чувствовал так же по отношению к Майлсу. Насколько помнит он, Майлс всегда был отличным от других, в нем был какой-то магнетизм, какая-то природная сила, менявшая атмосферу, как только он входил в комнату. Была ли это сила молчания, что притягивала внимание всех, загадочная, замкнутая природа его персоналии, превратившая его в подобие зеркала для глядящих на него, странное чувство, что он был и здесь и не здесь в то же самое время? Он был умен и привлекателен, да, но не все умные и привлекательные люди излучают это волшебство, и когда ты добавишь ко всему прочему, что он был сыном Мэри-Ли Суанн, единственным ребенком Мэри-Ли Суанн, возможно, аура ее славы помогла усилить всеобщее ощущение, что Майлс был избранным. Кто-то ненавидел его, конечно, парни в основном, парни, но не девушки, но как парни не стали бы ненавидеть его за внимание со стороны девушек, за их желание быть с ним? Даже сейчас, после стольких лет, магическое прикосновение Хеллера осталось с ним, несмотря на длинную одиссею в никуда и назад. Посмотри на Алис и Эллен. Алис находит его полностью очаровательным (прямая цитата), а Эллен, милая крошечная Эллен, просто околдована им.

Майлс живет в Сансет Парке месяц, и Бинг рад, что он здесь, что Ничтожная Троица превратилась в Крепкую Четверку, хотя он до сих пор никак не нашел себе ответа, отчего Майлс так внезапно вернулся в Бруклин. Сначала было слово нет и длинное письмо, объясняющее, почему он хотел оставаться во Флориде, а затем — срочный звонок в Больницу вечером в пятницу, когда Бинг уже решил закрыть двери и пойти домой в Сансет Парк, и Майлс говорит ему, что что-то случилось и есть ли все еще место для него, что он приедет на автобусе в Нью Йорк в эти выходные. Майлс никогда не объяснит себя, конечно, и было бы бессмысленно спрашивать его об этом, но теперь он здесь, Бинг предчувствует, что мистер Угрюмый готов пойти на мировую с его родителями и прекратить быть идиотом, кем он был столько лет, столько много лет, и его роль двойного агента и лжеца скоро закончится. Он не сожалеет о том, что не был честен с Майлсом. Несмотря ни на что, он горд тем, что делал, и когда Моррис Хеллер позвонил в Больницу этим утром и спросил о последних новостях, его переполнило чувство победы, когда он наконец мог сказать, что Майлс звонил ему в офис на работу, когда тот был в Англии, и позвонит снова в понедельник, а сейчас Майлс только что сказал ему, что звонил матери, и победа очень близка. Майлс, наконец, возвращается, и, возможно, к лучшему, что он влюблен в Пилар, хотя эта любовь кажется немного странной, скорее даже очень странной, такая молодая девушка, последний человек, по мнению любого, с кем у Майлса мог завязаться роман, но, несомненно, очаровательная и красивая, старше ее возраста, наверное, так что пусть Майлс будет со своей Пилар, и хватит об этом думать. Столько хороших новостей вокруг, столько позитивного, а все равно, этот месяц был для него трудным, одним из самых мучительных месяцев его жизни, и когда он не был погружен в тину сомнений и беспорядка, он был на краю отчаяния. Все началось, когда Майлс вернулся в Нью Йорк, в тот самый момент, когда он увидел вошедшего Майлса, обнял его и поцеловал, и с тех пор стало почти невозможным, чтобы не касаться Майлса, чтобы удержаться от касаний Майлса. Он знает, что Майлсу это не нравится, что он старается держаться подальше от его внезапных объятий, его похлопываний по спине, дружеских касаний шеи и плеч, но Бингу невозможно удержаться, он знает, он должен, но никак не может, и от того, что ему становится страшно при мысли, что он влюбился в Майлса, ему становится страшно, что он всегда был влюблен в Майлса, он живет на краю отчаяния.

Он вспоминает лето, одиннадцать лет тому назад, то лето после окончания школы, когда три парня и две девушки взяли свои вещи, сели в крошечный автомобиль и поехали на север к Катскиллским горам. У чьих-то родителей там был летний домик, изолированный от всего лесом, с прудом и теннисным кортом, и Майлс был в той машине со своей тогдашней возлюбленной, девушкой по имени Анни, и там же был Джефф Тэйлор со своим недавним завоеванием, чье имя ныне забыто, и последним был один, без подружки, странный, как обычно, сам-по-себе. Они прибыли поздно, где-то между полуночью и часом ночи, и потому, что им было жарко и их тела затекли, кто-то предложил окунуться в пруду, и, внезапно, все побежали к воде, стягивая одежду, и прыгнули в нее. Он помнит, как было приятно шлепать по воде в том далеком от всего месте с луной и звездами над их головами, со сверчками, поющими в лесу, теплый бриз, дующий в спину, и удовольствие от вида тел девушек — длинноногая Анни с плоским животом и аппетитным задом и подружка Джеффа, короткая и округлая, с большими грудями и непослушными прядями темных волос, обвивавших ее плечи. Но это было не эротичное чувство, не было ничего эротичного в том, что они делали, это было просто всеобщее спокойствие, удовольствие от ощущений воды и воздуха, касающихся твоей кожи, от ничегонеделания теплой летней ночью, от того, что твои друзья рядом. Он первым вышел из воды, и пока он стоял на краю пруда, он увидел что все перешли на пары, что эти пары стояли по грудь в воде, и каждая пара обнималась; и когда он наблюдал за Майлсом и Анни, обнимавших друг друга и целовавшихся продолжительным поцелуем, странная мысль пришла ему на ум совершенно неожиданно. Анни бесспорно была прекрасной девушкой, одной из самых прекрасных, кого он когда-либо видел, и логика ситуации требовала, чтобы он стал завидовать Майлсу за то, что она в его руках, за то, что тот был привлекателен и ему ответила взаимностью такая привлекательная особа, но, наблюдая за их поцелуями в воде, он обнаружил, что завидует Анни, не Майлсу, что он хотел бы быть на месте Анни и сам целоваться с Майлсом. Мгновение спустя, они стали идти к краю пруда; и, как только тело Майлса стало выходить из воды, Бинг увидел, как у того напрягся эрегированный член, и вид этого застывшего пениса взволновал его, взбудоражил его так, как он совсем не мог предположить, и прежде, чем Майлс коснулся сухой земли, у Бинга тоже появилась эрекция, отчего он совсем пришел в замешательство, побежал назад к пруду и нырнул в воду, чтобы спрятать свой позор.

Он старался не вспоминать о той ночи много лет, никогда не возвращался к этому даже в самых темных, самых интимных мечтах воображения, но затем вернулся Майлс, а с Майлсом вернулись воспоминания, и весь прошедший месяц Бинг проигрывал в своей голове те сцены пять раз в день, и теперь он просто не знает, кто или что он. Означает ли его реакция на эрегированный фаллос, увиденный в лунном свете одиннадцать лет тому назад, что он предпочитает мужчин женщинам, что его более привлекают мужские тела, а не женские, и если это так, то, может, это и есть причина его вечному невезению с женщинами, за которыми он пытался ухаживать все эти годы? Он не знает. Только одно он может уверенно сказать, что его тянет к Майлсу, что он думает о теле Майлса и его эрегированном фаллосе, когда Майлс с ним, что происходит часто, и что он думает о прикосновениях к телу Майлса и его эрегированному фаллосу, когда его нет рядом, что происходит еще чаще; и, в то же время, если он пойдет навстречу этим желаниям, будет ужасной ошибкой, ошибкой, у которой будут самые ужасные последствия, потому что у Майлса нет никакого интереса спариваться с другими мужскими телами, а если бы Бинг как-то предположил бы о такой возможности, даже шепотом единственного слова, что у него на уме, он навсегда потерял бы дружбу Майлса, которую он, словно святыню, никак не хотел терять.

Майлс — недостижим, его взял в бессрочный заем мир женщин. Но от мучительного притяжения к этому эрегированному фаллосу Бинг начал думать о других вариантах, о способах удовлетворить свое любопытство; и в то же время Майлс — только один мужчина его желаний, он спрашивает себя, может, еще наступило время экспериментов с другим мужчиной, потому что только так он сможет понять, кто и что он — мужчина для мужчин, мужчина для женщин, мужчина для мужчин и женщин, или ни для кого, а лишь для себя. Проблема — как узнать. Все члены его группы женаты или живут с подругами, у него нет знакомых геев, а сама идея пойти в бар геев никак не греет его. Он подумывал о Джэйке Бауме пару раз, замышляя различные стратегии — как и когда он бы смог приблизиться к нему, не выдавая своих намерений и не становясь при этом посмешищем — и он подозревает, что есть нечто неопределенное в приятеле Алис, и даже если сейчас он живет с женщиной, вполне вероятно, что он был с мужчинами в прошлом, и может поддаться чарам фаллической любви. Бинг сожалеет, что его так не тянет к Джэйку, но ради интересов научного само-открытия он бы смог лечь с ним в постель, чтобы увидеть, знакома ли тому фаллическая любовь. Ему еще предстоит как-нибудь продвинуться к этому, однако, как только он настроился на то, чтобы заманить Баума в постель обещанием устроить интервью с Рензо Майклсоном (не самая лучшая идея, возможно, но их не так уж и много), Эллен попросила его позировать для нее, и его путешествие за знаниями временно зашло в тупик.

Он не понимает, что происходит с ними. Что-то извращенное, чувствует он, но в то же время невинное и безопасное. Что-то вроде молчаливого договора, позволяющего им разделить между собою их одиночества и разочарования, но, даже становясь ближе друг к другу в этом молчании, он все так же одинок и полон разочарований, и, ощущает он, Эллен чувствует себя ничем не лучше его. Она рисует, а он стучит по барабанам. Барабаны всегда помогали ему выкрикнуть себя, и новые рисунки Эллен тоже превратились в крики. Он снимает с себя одежду для нее и делает все, чего она попросит. Он не понимает, почему ему так спокойно с ней, под взглядом ее глаз, но предоставить свое тело ее искусству — такая малость, и он будет делать это для нее, пока она сама его не остановит.

В воскресенье, четвертого января, он проводит восемь часов с Майлсом в Больнице Для Сломанных Вещей, давая ему первый урок по деликатной, точной работе обрамления картин, открывая секреты крепких механизмов пишущих машинок, знакомя его с инструментами и материалами в подсобном помещении крохотной Больницы. На следующее утро, пятого января, они возвращаются за теми же уроками, но в этот раз Майлс выглядит обеспокоенным, и когда Бинг спрашивает его, что случилось, Майлс объясняет, что он только что звонил отцу на работу, и ему сказали, отец вернулся вчера в Англию по срочному делу, и он обеспокоен тем, что, возможно, это как-то связано с его приемной матерью. Бинг тоже обеспокоен и озадачен новостью, но не может полностью открыть все волнения сыну Морриса Хеллера, как и не может ему рассказать о разговоре с Моррисом Хеллером всего сорок восемь часов тому назад, и тогда не было ничего неладного. Они упорно работают до пяти-тридцати, и в это время Майлс говорит Бингу, что он хочет попробовать дозвониться до своей матери, и Бинг почтительно убывает в ближайший бар на улице, понимая — такой звонок требует полнейшего одиночества. Пятнадцать минут спустя, Майлс входит в бар и говорит Бингу, что он и его мать решили встретиться поужинать завтра вечером. Сотня вопросов появилась у Бинга, но он озвучивает только один: Как она восприняла? Очень хорошо, говорит Майлс. Она назвала его нехорошим говнюком, придурком и вшивым трусом, а потом она заплакала, а потом они оба заплакали, а в конце концов ее голос потеплел и стал нежным; она говорила с ним с такой добротой, какую он не заслуживает, и слышать ее вновь после стольких лет было почти невыносимо для него. Он сожалеет обо всем, говорит он. Он думает, что он — самый глупый человек на свете. Если была бы справедливость в мире, его давно нужно было бы пристрелить.

Бинг никогда не видел до сих пор Майлса таким расстроенным. Через несколько мгновений ему начинает казаться, что Майлс заплачет. Забыв о своих клятвах не прикасаться к нему, он обнимает своего друга и крепко прижимается к нему. Не унывай, мудила, говорит он. По крайней мере ты знаешь — ты и есть самый глупый человек на этом свете. У кого хватило бы ума признаться в этом?

Они едут в автобусе до Сансет Парк и входят в дом около шести-тридцати, за пару минут до запланированного рандеву Майлса с Алис на кухне. Как ожидалось, Алис уже там, вместе с Эллен, и обе они сидят за столом, не занимаясь приготовлением еды, не делая ничего, просто сидя за столом и смотря друг на друга. Алис гладит правую кисть Эллен, левая рука Эллен гладит лицо Алис, и обе они выглядят печальными. Что такое? спрашивает Бинг. Это, говорит Алис, и затем она берет лист бумаги и подает ему.

Бинг ожидал этой бумаги с первого дня их вселения в августе. Он знал, что она появится, и он знал, что он будет делать, когда она появится, чем он как раз и решает заняться. Не утруждая себя взглядом на текст решения суда освободить здание, он рвет лист однажды, дважды и затем трижды, а потом он выбрасывает восемь кусочков на пол.

Не волнуйтесь, говорит он. Это ничего не значит. Они нашли нас здесь, но вытащить нас отсюда займет больше, чем эта дурацкая бумажонка. Я знаю, как это все работает. Они дают нам уведомление, а теперь забывают о нас на время. Через месяц или около того они придут назад с другой бумажкой, которую мы опять разорвем и выбросим на пол. И еще раз, и еще раз после этого, и, может быть, еще раз после всего. Городские маршалы ничего нам не сделают. Им не нужны проблемы. Их работа — доставить бумажку, и все. Нам не надо беспокоиться до тех пор, пока они не придут с полицейскими. Тогда станет серьезнее, но мы не увидим никаких копов здесь еще долгое время, может, и никогда. Мы слишком малы, а у копов есть дела получше, чем думать о четырех тихих человеках, живущих в тихом маленьком домике в тихом маленьком никаком районе. Не паникуйте. Мы, может, когда-нибудь съедем, но этот день — не сегодня; и, пока не покажутся копы, я не уступлю ни дюйма. И даже когда они появятся, они должны будут поколотить меня и вытащить отсюда в наручниках. Это наш дом. Он принадлежит нам сейчас, и я скорее пойду в тюрьму, чем уступлю им мое право жить здесь.

Вот это дух, говорит Майлс.

Ну, что, вы со мной? спрашивает Бинг.