Сансет Парк

Конечно, с тобой, говорит Майлс, поднимая правую руку в воздух, словно принимая клятву. Вождь Майлс не покидать типи.

А ты, Эллен? Хочешь уйти или остаться?

Остаюсь, говорит Эллен.

А ты, Алис?

Остаюсь.

МЭРИ-ЛИИ СУАНН

Саймон уехал прошлой ночью назад в Лос Анджелес на уроки истории киноискусства, и так начинается терка приездов и отъездов, бедняга ездит взад-вперед через всю страну каждую неделю последние три месяца, красные глаза черта, перелетная усталость, несвежая одежда и разбухшие ступни, неприятный воздух в салоне, накачиваемый насосами, искусственный воздух, три дня в Лос Анджелесе, четыре дня в Нью Йорке, и все за жалкие гроши, которые они платят ему, но он говорит, что он наслаждается учительством, и, конечно, лучше для него быть занятым, делать хоть что-нибудь, чем ничего; только все это сейчас некстати — как она нуждается в нем сейчас, как она ненавидит спать в одиночестве, а эта роль, Уинни, такая изнурительная и трудная, и она боится, что не справится с ней, тоскует и боится, что упадет лицом в грязь и станет посмешищем, о это волнение, те же узлы в животе перед поднятием занавеса; и откуда ей было знать, что эммет — это муравей, старинное слово, обозначающее муравья, она должна была даже заглянуть в словарь, и почему Уинни говорит эммет вместо муравей, смешнее сказать эммет вместо муравья, да, несомненно смешнее, или, по крайней мере, неожиданнее и потому страннее, эммет!, после чего Уилли произносит одно слово, Муравление, весьма забавно, вы подумаете, что он неправильно выразился вместо совокупление, а она должна была заглянуть в словарь из-за этого тоже, прежде чем поняла шутку, ощущение тела, похожее на то, когда по коже карабкается муравей, а Фред говорит свои реплики блестяще, он — прекрасный Уилли, близкая душа для работы, и как замечательно он читает газету в начале первого акта, Возможность работы для молодых умников, Требуется сообразительный юноша, она рассмеялась на первой читке, как только он произнес фразу; Фред Дерри, такое же имя, как и у персонажа в кинофильме, который она смотрела с Саймоном той ночью, и который он будет показывать своему классу сегодня, Лучшие Годы Нашей Жизни, прекрасное старое кино — чувства переполнили ее в самом конце фильма, и она зарыдала; а когда на следующий день она пошла на репетицию и спросила Фреда, может, его назвали в честь этого персонажа в кино, ее сценический муж скривился улыбкой и сказал, Увы, милая, нет, я — старый пердун, который прокрался в этот мир за пять лет до того, как его сняли.

Увы, милая. Она сомневается, что когда-нибудь в своей жизни она была милой. Много всего другого на длинном пути от начала и до сегодня, но не милая, нет, никогда не была. Временами добрая, временами очаровательная, временами влюбленная, временами бескорыстная, но не так часто, чтобы попасть в разряд милой.

Она скучает по Саймону, жилище кажется невыносимо пустым без него, но, возможно, это так и есть, потому что его нет сегодня ночью, только этой ночью, ночью со вторника на среду ранним январем, шестая ночь года; но от того, что через час Майлс позвонит снизу в дверь, через час он войдет в квартиру на третьем этаже на Франклин Стрит, и через семь с половиной лет никакой связи с ее сыном (семь с половиной лет), все же лучше, что она одна встретится с ним. Она совершенно не представляет, как это произойдет, все в тумане — что ожидать от этого вечера, и поэтому она боится и совершенно не готовится к этим неопределенностям, она лишь старается не пропустить никаких деталей, связанных с ужином, с едой, что заказать и чего не заказывать; и от того, что репетиция шла сегодня подольше обычного времени, она не готовила сама еды, а позвонила в два разных ресторана, чтобы те привезли еду сюда ровно в восемь-тридцать — два ресторана потому, что после заказа ужина со стейком, стейк нравился всем, особенно, мужчинам с хорошим аппетитом, она начала сомневаться в правильности выбора ужина, может, ее сын стал вегетарианцем или у него отвращение к стейкам, и она очень не хотела начинать с неловкостей, поставив Майлса в неприятное положение, когда он был бы вынужден есть что-то для него нежелательное, или, хуже того, предложить ему еду, которую он просто не смог бы есть, а потому она, спокойствия ради, позвонила во второй ресторан и заказала еще пару блюд для ужина — лазанью без мяса, салаты и поджаренные на открытом огне овощи. Сложности с едой, сложности с питьем. Она помнит, что ему раньше нравились скотч и красное вино, но его привязанности могли поменяться с прошлого раза, как она виделась с ним, и, следовательно, она покупает одну коробку красного вина, одну коробку белого вина и заполняет свой бар всевозможными напитками: скотч, бурбон, водка, джин, текила и три разных вида коньяка.

Она предполагает, что Майлс уже виделся с отцом, что он позвонил ему в офис первым делом вчера утром, как Бинг сказал, что он сделает, и они вдвоем, наверняка, поужинали вместе. Она ожидала звонка Морриса сегодня и рассказа обо всем, но ни слова, ни сообщения ни на телефоне ни на мобильном телефоне, хотя Майлс, разумеется, должен был сказать ему о встрече с ней сегодня ночью, поскольку она и Майлс разговаривали перед ужином вчера, другими словами, перед встречей Майлса с его отцом, и чрезвычайно трудно представить, что они никоим образом не затронули этой темы в их разговоре. Кто знает, почему нет никаких сообщений от Морриса? Возможно, что все прошло совсем не так вчера ночью, и он до их пор расстроен, чтобы говорить об этом. Или он был просто занят сегодня, на второй день его возвращения на работу из путешествия в Англию, и, может быть, у него появились проблемы на работе — его издательство проживает сейчас трудные времена, и, вполне возможно, что он до сих пор торчит в своем офисе, ест китайскую еду на ужин и готовится к долгой ночной работе. Затем, также, это может быть Майлс, кто не совладал с собой и потому не позвонил. Не очень похоже на него, поскольку он не побоялся позвонить ей, а если в эту неделю все зарывают свои томагавки в землю, логично для него было бы начать с отца, к кому он пошел бы первым, поскольку Моррис занимался его воспитанием до хрена больше, чем она, но все же, все возможно; и пока она не может рассказать Майлсу, чем занимается для них Бинг Нэйтан все это время, она может задать ему вопрос и узнать, если он пытался связаться с отцом или нет.

Потому она так накричала на Майлса вчера по телефону — из-за солидарности с Моррисом. Он и Уилла тащили на себе кровоточащий груз их долгой, запутанной связи, и, когда она увидела его за ужином в субботу вечером, он выглядел значительно старше — его волосы поседели, щеки впали, глаза стали пустыми от переполнявшей его горечи, и она поняла, насколько прошлое повлияло на его; и сейчас, когда она стала старше и, должно быть, умнее (хотя это и не совсем так, считает она), ее растрогал тот неожиданный выплеск ее эмоций к нему в ресторане той ночью — постаревшая тень мужчины, с которым она была в браке столько лет тому назад, отец ее единственного ребенка; и она закричала на Майлса лишь из-за Морриса, представившись, что разделяет гнев Морриса за то, что тот сделал, пытаясь играть роль настоящего родителя, обиженной, ругающейся матери, но большинство слов было игрой, почти каждое слово — притворством, оскорблениями, обзываниями, потому что она не была обижена Майлсом настолько, насколько был обижен Моррис, и у нее не было никаких горьких чувств все эти года — разочарованная, да, растерянная, да, но никаких горьких чувств.

У нее нет никаких прав обвинять Майлса за все случившееся, она упустила его ранее, когда была истеричной, непонимающей матерью, и она знает, что материнство — самая большая ее неудача в жизни, два неудачных замужества входят туда же, и каждая ошибка и несправедливость входят туда же; но она не была готова к материнству, когда родился Майлс, пусть двадцать шесть лет, но все равно не готова, слишком много отвлечений, занятая переходом из театра в кино, негодующая на Морриса, который настоял на этом переходе; и, после отчаянных попыток быть образцовой матерью первые шесть месяцев, она почувствовала, что ей стало скучно с младенцем, что она не находила никакого удовольствия в ухаживании за ним, и даже удовольствия от кормления грудью не было достаточно, даже удовольствия разглядывать его глаза и видеть, как он улыбается ей в ответ — ничто не могло компенсировать давящей скуки непрестанных хныканий, мокрого желтого цвета поноса в подгузниках, рвоты молоком, внезапных плачей посередине ночи, нехватки сна, бессмысленных повторений, и тогда появился Невинный Мечтатель, и она стремглав исчезла. Вспоминая свое прошлое поведение сейчас, она находит его непростительным, и, даже когда она полюбила сына позже, после развода, когда он начал вырастать, она все равно не была правильной матерью, она продолжала совершать ошибки, даже не смогла вовремя вспомнить, чтобы попасть к нему на школьный выпуск, Бог ты мой, но то было поворотным пунктом, непрощаемым грехом — не быть там, где она должна была быть — и, начиная с этого, она стала более внимательной, стараясь искупить все грехи, накопившиеся за прошлые года (прекрасные выходные в Провиденс с Саймоном, их трое вместе, как должно быть в семье, она была так счастлива там, так гордилась своим мальчиком), и потом, через шесть месяцев после этого, он стремглав исчез. Ее слезы вчера. Она кричала на него из-за Морриса, но слезы были ее, и слезы были правдивыми. Сейчас Майлсу двадцать восемь лет, старше ее, когда она родила его, но все равно ее сын, и она хочет вернуть его себе, она хочет, чтобы все началось заново.

Бедняжка бегемотик, думает она. Слишком толстая, милая, слишком много веса на старых костях. Почему сейчас должна быть Уинни, а не кто-нибудь пограциознее, поэлегантнее, стройнее? Стройная Саломея, например. Потому что она слишком стара для Саломеи, и Тони Гилберт предложил ей сыграть Уинни. Вот, что я нахожу чудесным. (пауза) Глаза в мои глаза. Она поменяла одежду три раза, как вернулась в квартиру, но все равно недовольна собой. Время встречи приближается стремительно, и уже слишком поздно для четвертого раза. Светло-голубые шелковые брюки, белая шелковая блузка и свободный, слегка-прозрачный пиджак до колен, чтобы скрыть ее полноту. Браслеты на запястьях, но без сережек. Китайские тапочки. Короткие волосы Уинни, тут уж ничего не поделаешь. Слишком много грима или слишком мало? Красной помады немного чересчур, так что уберем ее немного. Духи или не надо? Не надо духов. И руки, все-рассказывающие руки с их слишком пухлыми пальцами, тут тоже ничего не поделаешь. Ожерелье будет слишком, и, кроме того, никто его не увидит под пиджаком. Что еще? Ногти. Ногти Уинни, тут тоже ничего не поделаешь. Волнение, волнение, живот узлом, прежде чем полезут эмметы и почувствуешь муравление. Твои глаза в мои глаза. Она направляется в туалет и в последний раз смотрит на себя в зеркало. Старуха Хаббард или Алиса в стране Материнства? Где-то посередине, похоже. Требуется сообразительный юноша. Она идет на кухню и наливает себе бокал вина. Один глоточек, второй глоточек, и в дверь позвонили.

Слишком много, чтобы все воспринять сразу, слишком много разностей бомбардируют ее, как только она открывает дверь, высокий молодой человек с отцовскими темными волосами и бровями, с материнскими серо-голубыми глазами и ртом, такой цельный, наконец закончивший свой рост, строже, чем раньше, лицо, кажется ей, но мягче, более понимающие глаза, глаза, глядящие в ее глаза, и порывистые его объятия, прежде чем они скажут первое слово, ощущение сильных рук и плеч сквозь кожаную куртку; и, вновь, она совершает очередную нежелаемую глупость, начиная рыдать, как будто у нее нет жизни без него, бормоча сквозь слезы о том, что ей очень жаль за все непонимания и горести, от которых он исчез, но он говорит ей, что это никак не было связано с ней, она совершенно невиновна ни в чем, все случилось из-за него, и он — кто должен о всем сожалеть.

Он больше не пьет. Это первый новый факт, неизвестный ей, который она узнает после того, как вытирает свои глаза и ведет его в гостиную. Он не пьет, но не очень разборчив в еде, он будет рад съесть стейк или лазанью, что захочет она. Почему она так нервничает с ним, так извиняется? Она уже попросила прощения, он уже попросил прощения, пора переходить к более важным вещам, пора начать говорить; но тут она совершает то, что клялась не делать — она рассказывает о спектакле, она говорит, вот, почему она такая стала, он смотрит на Уинни, не на Мэри-Лии, на иллюзию, на выдуманный персонаж, и мальчик, который уже не мальчик, улыбается ей и говорит, она выглядит великой, великой она повторяет про себя, что за интересное слово, такое вышедшее из употребление, никто не говорит великой, если, конечно, он не намекает на ее размеры, конечно, на ее новоприобретенные округлости, но нет, он, похоже, старался угодить ей с комплиментом, и да, добавляет он, он прочел о постановке и обязательно пойти на нее. Она замечает у себя, что она перебирает браслеты, ее дыхание затруднилось, она не может просто сидеть. Я налью себе вина, говорит она, а что бы для тебя, Майлс? Вода, сок, имбирный эль? Пока она пересекает огромное пространство гостевой комнаты, Майлс встает и следует за ней, говорит ей, что решился, он выпьет все-таки вина, он хочет отпраздновать, и кто знает, так ли это, или он просто хочет выпить, потому что так же нервничает, как она?

Их бокалы звенят, и пока они пьют, она напоминает себе, чтобы была осторожной, помня о Бинге Нэйтане, что Майлс не должен узнать, как близко они наблюдали за ним, за его различными работами в разных местах все эти годы. Чикаго, Нью Хэмпшир, Аризона, Калифорния, Флорида, рестораны, отели, склады, питчинг в бейсбольной команде, женщины, которые были и ушли, кубинская девушка, которая была с ним здесь, в Нью Йорке, все вещи, которые они знают о нем должны быть забыты, и она должна представлять из себя полное незнание, чего бы он ни открыл ей, и она сможет, это ее работа — быть такой, она сможет, даже если опьянеет, и, глядя на то, какой глоток сухого вина сделал Майлс из своего бокала, было похоже на то, что много вина будет выпито сегодня ночью.

А что с твоим отцом? спрашивает она. Ты с ним виделся?

Я позвонил дважды, говорит он. Он был в Англии сначала. Они сказали мне, что вернется пятого, но когда я позвонил ему вчера, они сказали, что он отправился опять в Англию. Что-то срочное.

Странно, говорит она. Я обедала с Моррисом в субботу, и он не сказал ничего о своем возвращении туда. Он, должно быть, уехал в воскресенье. Очень странно.

Надеюсь, ничего не случилось с Уиллой.

Уилла. Почему ты думаешь, что она в Англии?

Я знаю, что она в Англии. Мне сказали, у меня есть мои источники.

Я думала, ты забыл о нас. Ни писка за все время, а сейчас ты мне говоришь, что знаешь, чем мы занимаемся?

Более-менее.

Если ты о нас помнил, почему вообще убежал?

Большой вопрос, да? (Пауза. Глоток вина.) Потому что я думал, вам будет лучше без меня — вам всем.

Или тебе лучше без нас.

Может и так.

А почему тогда вернулся?

Потому что обстоятельства вернули меня в Нью Йорк, а как только я очутился здесь, стало понятно, что все игры закончились. С меня хватит.

А почему так долго? Когда ты только что исчез, я подумала — на несколько недель, несколько месяцев. Все понятно: молодой человек, запутавшийся в себе, борется со своими демонами в дикой природе и потом возвращается еще сильнее, гораздо лучшим человеком. Но семь лет, Майлс, четверть твоей жизни. Ты же видишь, что это неправильно?

Я на самом деле хотел стать лучше. Только поэтому. Стать лучше, стать сильнее — стоило, я полагаю, хоть это все так расплывчато. Как ты узнаешь, что стала лучше? Это же не так, что идешь в колледж учиться четыре года, и тебе дают диплом, как доказательство того, что ты прошел все свое обучение. Как ты измеришь свои изменения? Так я и жил, не зная, лучше я стал или нет, не зная, сильнее я стал или нет, и потом я вообще перестал думать о цели и переключился на способы ее достижения. (Пауза. Еще глоток вина.) Есть ли тут для тебя какой-то смысл? Мне начало нравиться просто бороться с чем-то. Я потерялся в себе. Я все продолжал и продолжал, но я больше не понимал, зачем я продолжаю это делать.

Твой отец думает — ты убежал, потому что услышал разговор.

Он догадался? Я потрясен. Но тот разговор был лишь началом, первым толчком. Не буду отрицать, как плохо мне стало после того, как услышал, что они говорили обо мне, но, после моего ухода, я понял — они были правы, правы в своих волнениях обо мне, правы в своих рассуждениях моей ебнутой психики; и потому я и держался подальше — я больше не хотел быть тем человеком, и я знал, что мое выздоровление займет много времени.

А теперь ты выздоровел?

(Смеется.) Сомневаюсь. (Пауза.) Но не такой херовый, каким был тогда. Много чего изменилось, особенно, за последние шесть месяцев.

Еще бокал, Майлс?

Да, пожалуйста. (Пауза.) Я не должен вообще-то. Без практики, сама понимаешь. Но это ужасно замечательное вино, а я ужасно, ужасно нервничаю.

(Наливает оба бокала.) Я тоже, мальчик мой.

Это никак не было связано с тобой, я надеюсь, ты понимаешь. Но как только я разорвал отношения с моим отцом и Уиллой, я должен был разорвать отношения и с тобой и с Саймоном.

Из-за Бобби, да?

(Кивает головой.)

Ты должен забыть.

Я не могу.

Ты должен.

(Отрицательно мотает головой.) Слишком много плохих воспоминаний.

Ты никак не связан с его смертью. Это был несчастный случай.

Мы ругались. Я толкнул его на дорогу, а там ехала машина — слишком быстро, прямо из ниоткуда.

Забудь, Майлс. Это был несчастный случай.

(Глаза наполняются слезами. Молчание, четыре секунды. Звонит звонок входной двери снизу.)

Должно быть еда. (Встает, идет к Майлсу, целует его в лоб и выходит из комнаты, чтобы запустить доставщика еды из ресторана. Через плечо, адресуясь к Майлсу.) Кто это, ты думаешь? Вегетарианцы или хищники?

(Длинная пауза. Вынужденная улыбка.) Оба!

МОРРИС ХЕЛЛЕР 

Баночник сначала был в Англии и теперь опять вернулся в нее, и краски мира изменились с его пребыванием здесь. С тех пор, как он вернулся в Нью Йорк двадцать пятого января, он забросил свои банки и бутылки, чтобы просто погрузиться в жизнь, как таковую. Баночник почти умер в Англии. Баночник получил пневмонию и провел две недели в больнице, и женщина, которую он хотел спасти от почти неизбежного самоубийства, спасла его почти от неизбежной смерти и тем спасла и себя и, возможно, их брак. Баночник рад быть живым. Баночник знает, дни его сочтены, и потому он решает больше не следовать дорогой банок и бутылок, а наблюдать за днями, как они проходят мимо него, один за другим, каждый следующий быстрее предыдущего. Вот его часть многочисленных наблюдений, записанных им в дневнике:

25 января. Мы не становимся сильнее с увеличением лет. Накапливание страданий и печалей ослабляет наши возможности вынести еще больше страданий и печалей, и поскольку страдания и печали неизбежны, даже небольшая неудача в зрелой жизни может зазвучать для нас такой же трагедией, как в молодости. Соломинка, переломившая спину верблюда. Твой болван-пенис в чьей-то женской вагине, например. Уилла была на краю пропасти уже до того, как случилось это позорное приключение. Ей пришлось пережить слишком много в ее жизни, больше, чем должно было ей достаться, и как бы она ни думала о себе, как о сильной женщине, она не знает и половины своих сил. Умерший муж, умерший сын, убежавший приемный сын и неверный второй муж — едва не умерший второй муж. А что, если бы ты смог проявить инициативу тогда, в то время, когда впервые увидел ее на том семинаре в Зале Философии в Колумбийском университете, девушка из Барнарда, допущенная в класс для выпускников, та с тонкими чертами красивого лица и стройными руками? Тогда появилось влечение между ними, столько лет тому назад, задолго до Карла и Мэри-Лии, какими молодыми вы были — двадцать два и двадцать — а что, если бы ты был более настойчив, а что, если ваш роман закончился бы свадьбой? Результат: нет умершего мужа, нет умершего сына, нет убежавшего приемного сына. Другие страдания и огорчения, конечно, но не эти. А теперь она вытащила тебя с того света, предотвратив последнее затмение всех надежд, и твое все-еще-дыщащее тело должно быть ее самым большим триумфом в ее жизни. Надежда помогает все преодолевать, не уверенность. Между ними заключено перемирие, декларация страстно-желаемого мира, но этого ли одинаково хочется им — пока недостаточно ясно. Мальчик остается препятствием. Она не может ни простить и ни забыть. Даже после того, как сын и его мать позвонили из Нью Йорка, чтобы узнать, как его дела; даже после того, как мальчик стал звонить каждый день две недели подряд, чтобы узнавать о последних новостях твоего состояния. Она остается в Англии и на пасхальные каникулы, а ты сюда уже не вернешься. Слишком много времени уже потеряно, и тебе необходимо быть в офисе — капитан тонущего корабля не оставляет свою команду. Возможно, она поменяет свое решение после нескольких месяцев. Возможно, она уступит. Но ты не можешь отречься от своего сына лишь ради нее. И не можешь отречься от нее, ради сына. Тебе нужны они оба, у тебя должны быть они оба, и так или иначе, они у тебя будут, пусть при этом они потеряют друг друга.

26 января. Сегодня ты и мальчик провели вечер вместе, а ты чувствуешь какое-то разочарование. Слишком много лет ожидания, скорее всего, слишком много лет воображаемых встреч, и потому — чувство опустошенности, когда, наконец, они встретились; воображение — мощное оружие, и воображаемые встречи, представляемые в твоей голове столько раз за эти годы, были гораздо более яркими, насыщенными и более эмоциональными, чем оказалось в реальности. Ты также никак не можешь отделаться от чувства недовольства им. Если и есть какая-то надежда в будущем, тогда ты должен научиться прощать и забывать. Но сын уже стоит между тобой и твоей женой, и до тех пор, пока сердце твоей жены не поменяется и не позволит ему вернуться в ее мир, мальчик будет представлять собой расстояние, выросшее между ними. И все равно, это было чудесным событием, и сын раскаивается во всем так искренне, что только сделанный из камня не захочет начать новую главу в их отношениях. Но пока пройдет какое-то время, когда вам станет привычно друг с другом, когда вы начнете вновь доверять друг другу. Физически он выглядит хорошо. Сильный и подтянутый, с обнадеживающим светом в глазах. Глаза Мэри-Лии, несмываемый отпечаток матери. Он говорит, что ходил на два представления Счастливых Дней и думает, что она — прекрасная Уинни, а когда ты выражаешь желание, чтобы вы вдвоем пошли вместе посмотреть — если он, конечно, сможет посмотреть пьесу в третий раз — он охотно соглашается. Он долго рассказывает о девушке, которую полюбил — Пилар, Пилар Хернандез, Санчез, Гомез, ее фамилия не запомнилась — и он хочет представить ее тебе, когда она приедет в Нью Йорк в апреле. У него нет никаких точных планов на будущее. Пока он работает у Бинга Нэйтана, но если он сможет накопить деньги, у него есть идея возвращения в колледж на следующий год и получения диплома. Скорее всего, возможно, зависит от обстоятельств. У тебя нет смелости задать ему трудные вопросы о прошлом. Почему он убежал, например, или почему он прятался так долго. Не говоря уже о том, почему он оставил свою девушку во Флориде, а сам один приехал сюда, в Нью Йорк. Время для вопросов наступит позже. Прошлая ночь была лишь первым раундом, когда два боксера прощупывают друг друга перед тем, как приступить к делу. Ты любишь его, конечно, ты любишь его всем своим сердцем, но ты уже не знаешь, кто он. Пусть докажет, что он — настоящий сын.

27 января. Если компания разорится, ты напишешь книгу Сорок Лет в Пустыне: Издание Книг в Стране, Где Люди Ненавидят Книги. Рождественские продажи оказались еще хуже, чем ты боялся, самыми худшими за все время. В офисе все выглядят встревоженными — старые помощники, молодежь, все, начиная от шеф-редакторов и кончая стажерами с детскими лицами. Да и твой слабый, изможденный вид тоже не вдохновляет на мысли об уверенности в будущем. Несмотря ни на что, ты все равно рад вернуться, рад быть в этом месте, где ты должен быть, и пусть немцы и израильтяне отвергли твое предложение, в тебе меньше ощущения отчаяния от происходящего, чем до того, как ты заболел. Ничто не сравнится с коротким разговором со Смертью о будущих перспективах, и ты понимаешь, что если тебе удалось избегнуть безвременного ухода в той британской больнице, ты найдешь возможность провести компанию сквозь этот ужасный тайфун. Ни один шторм не длится вечно, а сейчас, когда ты вернулся к рулю управления, ты ощущаешь приятный вкус начальствования, и какой радостной была для тебя эта небольшая компания все эти годы. И, должно быть, ты неплохой босс, или, по крайней мере, уважаемый всеми босс — когда ты вернулся на работу вчера, Джилл Хертцберг обняла тебя и сказала, Бог ты мой, Моррис, больше так не делай, пожалуйста, я тебя прошу, и затем один за другим все работники, все девять мужчин и женщин заходили в твой кабинет и обнимали тебя, приветствуя твое возвращение после такого длительного и суматошного отсутствия. Угроза нависла над твоей семьей, а это тоже твоя семья, и твоя работа состоит в том, чтобы защитить их и дать им понять, что несмотря на культуру идиотов, окружающую нас, книги все еще чего-то стоят, и их работа — важная, необходимая работа. Нет сомнения, что ты — сентиментальный старый дурак, человек не в ладах с настоящим временем, но тебе нравится плыть против течения, что было основным принципом создания компании тридцать пять лет тому назад, и у тебя нет никаких намерений его менять. Они все беспокоятся о своих рабочих местах. Вот, что ты видишь на их лицах, когда наблюдаешь за ними, разговаривающими друг с другом, и тогда ты собрал общее собрание после обеда и сказал им, чтобы они забыли о 2008 годе, 2008 год теперь — история, и если 2009 год не лучше, все равно не будет никаких увольнений в Хеллер Букс. Представим себе издательскую лигу для игры в софтбол, ты сказал. Любые сокращения в составе, и станет невозможно вывести команду весной, и великая история двадцати семи лет непрерывных поражений Хеллер Букс тогда закончится. Не будет команды в этом году? Немыслимо.

6 февраля. Писатели не должны никогда разговаривать с журналистами. Интервью — это низкий вид литературы, у которой нет никакого смысла кроме упрощения того, что никак не может быть упрощено. Рензо знает об этом, и потому, что он знает, что он делает, он хранил свой рот на замке много лет, а сегодня за ужином, закончившимся час назад, он проинформировал тебя, что провел часть дня, отвечая на диктофон на вопросы одного молодого писателя коротких рассказов, который намерен опубликовать интервью после того, как текст пройдет редакцию, и Рензо даст свое разрешение. Особые обстоятельства, сказал тот, когда он спросил его, зачем. Бинг Нэйтан попросил его об этом, оказавшийся другом того писателя коротких рассказов, и потому, что Рензо знает об огромном долге перед Бингом Нэйтаном, было бы невежливо отказаться, непростительно невежливо. Другими словами, Рензо нарушил свое молчание ради дружбы с тобой, и ты сказал ему, что тронут этим, благодарен ему, рад, что тот понял, насколько было важным сделать хоть что-то для Бинга. Интервью для Бинга, ладно, для тебя, но с определенными ограничениями, которые молодой писатель должен принять до того, как Рензо даст разрешение на разговор с ним. Никаких вопросов об его жизни или работе, никаких вопросов о политике, никаких вопросов ни о чем, кроме как о работах других писателей, давно умерших писателей, недавно умерших писателей, которых знал Рензо, иных хорошо, иных совсем немного, и которых он хотел обязательно похвалить. Никаких атак, сказал он, только хвальба. Он предложил интервьюеру лист имен заранее и проинструктировал его выбрать кого-нибудь, пять или шесть имен, потому что весь лист оказался бы слишком длинным для разговора. Уильям Гаддис, Джозеф Хеллер, Джордж Плимптон, Леонард Майклс, Джон Грегори Данн, Ален Робб-Грийе, Сьюзан Сонтаг, Артур Миллер, Роберт Криили, Кеннет Коч, Уильям Стайрон, Рышард Капучиньски, Курт Воннегут, Грэйс Пэйли, Норман Мэйлер, Харолд Пинтер и Джон Апдайк, умерший на прошлой неделе, целое поколение, ушедшее в космос за несколько лет. Ты был знаком со многими из тех писателей, разговаривал с ними, хлопал по плечам, обожал их, и, когда Рензо выдал все их имена, ты был поражен их количеством, и горечь сошла на вас обоих, и вы подняли бокалы в память о них. Чтобы развеяться, Рензо начал рассказывать историю об Уильяме Стайроне, смешной небольшой анекдот, случившийся много лет тому назад с французским журналом Le Nouvel Oservateur, который собирался посвятить один выпуск Америке, и в нем они надеялись включить длинный разговор между старым и молодым американскими романистами. Журнал уже договорился со Стайроном, и тот предложил Рензо в роли молодого писателя, с которым ему хотелось бы поговорить. Редакторша позвонила Рензо, который был тогда полностью погружен в написании романа (как обычно), и когда он ответил ей, что слишком занят для этого — ужасно польщен приглашением Стайрона, но слишком занят — женщина была так шокирована его отказом, что стала угрожать ему своим самоубийством, Je me suicide!, но Рензо лишь рассмеялся в ответ, сказав ей, что никто не кончает жизнь самоубийством из-за обычности, и ей станет лучше на следующее утро. Он не знал хорошо Стайрона, виделся с ним раз или два, но у него всегда был его телефонный номер; и после разговора с угрожающей редакторшей он позвонил Стайрону, чтобы поблагодарить того за предоставление его имени, и он хотел, чтобы тот узнал, что он очень занят работой над романом и должен был отвергнуть предложение. Он надеялся — Стайрон поймет. Полностью, сказал Стайрон. Честно говоря, поэтому и предложил Рензо в самом начале. Он тоже не хотел никаких разговоров и был честно уверен, более-менее, что Рензо откажет им, и от него отстанут. Спасибо, Рензо, сказал он, ты сделал для меня большое одолжение. Смех. Ты и Рензо, оба рассмеялись над фразой Стайрона, и затем Рензо сказал: "Такой вежливый, с такими прекрасными манерами. Он просто-напросто не мог отказать редакторше, так что использовал меня для этого. А с другой стороны, что бы случилось, если бы я согласился? Я подозреваю, он бы сделал вид, что неимоверно рад и взволнован тем, что нам двоим будет предоставлен шанс посидеть вместе и наговориться обо всем на свете. Вот такой он был. Хороший человек. Последнее, что он хотел, это обидеть человека." От доброты Стайрона вы переходите на разговор о кампании ПЕН-центра в поддержку Лю Сяобо. Огромная петиция, подписанная писателями со всего мира, была опубликована 20 января, и ПЕН планирует провести в его честь ежегодный благотворительный ужин в апреле. Вы, конечно, будете там, поскольку вы никогда не пропускали ни один такой ужин, но ситуация с ним выглядит неясной, и у вас немного надежды на то, что награда Лю Сяобо в Нью Йорке повлияет хоть на что-то в Пекине — человек под надзором, несомненно, очень-скоро-будет- арестованный человек. Согласно Рензо, молодая женщина, работающая в ПЕН-центре, живет в том же доме, где обитает наш мальчик в Бруклине. Какой маленький мир, да? Да, Рензо, и в самом деле — маленький мир.

7 февраля. Ты встретился с сыном дважды после того, как увиделся с ним двадцать шестого января. В первый раз вы сходили на Счастливые Дни вместе (благодарность Мэри-Лии, чьи два билета ждали нас в кассе), посмотрел спектакль под большим впечатлением (Мэри-Лии была прекрасна), и потом прошел в ее гримерную после представления, где она набросилась на нас с дикими, нескончаемыми поцелуями. Экстаз от актерства перед живой публикой, адреналин, выливающийся океаном из ее тела, глаза ее пылают огнем. Мальчик был необычно доволен происходящим, особенно, когда ты обнялся с его матерью. Позже, ты понял, что это было впервые в его жизни, когда он мог лицезреть подобное. Он понимает, что война окончена, что воющие стороны уже давно отложили в сторону свои оружия и перековали мечи в орала. После всего — ужин с Корнголдом и Леди Суанн в маленьком ресторанчике. Мальчик говорил немного, но был очень внимателен. Несколько проницательных ремарок о пьесе, разбирая начальную строку второго акта, Привет тебе, божественный свет, и почему Беккет выбрал обратиться к Мильтону в этом месте, ирония тех слов в контексте мира вечнодлящегося дня, поскольку свет никак не может быть божественным, за исключением того случая, если он — противовес темноте. Глаза его матери смотрят на него, когда он говорит, и блестят от обожания. Мэри-Лии, королева чрезмерностей, Мадонна обнаженных чувств, и, несмотря на это, ты сидел там и видел ее зависть — немного забавно, да, но в то же время спрашивал себя, почему ты сам так скуп на эмоции. Тебе было уже спокойнее в его присутствии во второй раз. Вновь привыкая к нему, но все еще не готов к теплым отношениям. Следующая встреча была более близкой. Ужин в У Джо Джуниора сегодня — в честь прошлых времен, только вас двое, налегая на жирные хэмбургеры и влажную жареную картошку; и в основном вы говорили о бейсболе, отчего тебе вспомнились многочисленные разговоры с твоим отцом, о той страстной, но вполне нейтральной теме, спокойной для вас обоих; а затем он вспомнил о смерти Херба Скора и рассказал, как ему страстно захотелось позвонить тебе в тот день и поговорить об этом, о питчере, чья карьера была погублена такой же травмой, сломавшей твоего отца, деда, с которым он никогда не встретился, но тогда он решил, что звонить с такого далекого расстояния было бы неправильно, и как странно, что его первый контакт с тобой тоже произошел по телефону, тот звонок из Бруклина в Экстер, где ты лежал в больнице, и как ему стало страшно от того, что он мог больше тебя не увидеть. Ты повел его на Даунинг Стрит после ужина, и там, в гостиной комнате старой квартиры, он внезапно зарыдал. Он и Бобби тогда ругались между собой, сказал он, на той дороге, и как раз перед тем, как выскочил автомобиль, он толкнул Бобби, толкнул меньшего по размерам Бобби так сильно, что тот упал, и так получилось, что его переехала машина, и он погиб. Ты выслушал все в молчании. У тебя не было никаких слов. Все время незнания, и сейчас, сама простота случившегося, подростковая ссора между сводными братьями, и вся последующая драма из-за этого толчка. Столько вещей прояснились тебе после признания сына. Его яростный уход в себя, бегство от собственной жизни, наказание себя грубыми работами, столько лет ада из-за мгновенной вспышки злости. Может ли он быть прощен? Ты не можешь произнести ни единого слова, но, по крайней мере, у тебя осталось еще здравого смысла, чтобы заключить его в свои объятия и прижать его к себе. А если точнее: есть ли что-то, за что его надо прощать? Скорее всего, нет. Но все-таки, он должен быть прощен.

8 февраля. Воскресный телефонный разговор с Уиллой. Она волнуется за твое здоровье, интересуется, как ты себя чувствуешь, спрашивает, не было бы лучше, если бы она ушла с работы и вернулась домой, чтобы ухаживать за тобой. Ты смеешься над мыслью, что как твоя очень ответственная, трудолюбивая жена говорит администрации университета: "Пока, друзья, у моего мужа заболел животик, мне пора, и на хер всех студентов, которых я учу, и, между прочим, они, бляха-муха, могут учиться сами по себе." Уилла хохочет, когда ты рассказываешь о такой сцене, и это первый раз, когда ты слышишь ее свободный смех за долгое время, самый лучший смех за много месяцев. Ты рассказываешь ей о встрече с сыном за ужином прошлой ночью, но она никак не реагирует, не спрашивает никаких вопросов, небольшой вздох, чтобы ты понял — она слушает, но не более того, а ты все равно продолжаешь, замечая, что мальчик становится самим собой. Еще один вздох. Не стоит упоминания, что ты не сказал ничего об его признании. Небольшая пауза, и затем она говорит тебе, что, наконец, она начинать чувствовать в себе достаточно сил для продолжения работы над книгой, и это, конечно, по-твоему, еще один хороший знак; а потом ты говоришь, что Рензо шлет свою любовь тебе, и ты тоже шлешь свою любовь, и ты покрываешь все ее тело тысячью поцелуев. Разговор заканчивается. Неплохой разговор, совсем неплохой, но после того, как ты вешаешь трубку, ты начинаешь бесцельно слоняться по квартире, чувствуя, будто потерялся в нечто неведомом. Мальчик задал столько много вопросов об Уилле, а у тебя так и не нашлось мужества сказать ему, что она вырезал его из своего сердца. Баночник одевается в костюм с галстуком. Баночник идет на работу, оплачивает свои счета и становится образцовым гражданином. Но голова у Баночника все еще та же, и по ночам, когда мир окружает его, он становится на четвереньки и воет на луну.

15 марта. Ты виделся с сыном шесть раз с тех пор, как состоялась та встреча седьмого февраля. Визит в Больницу Для Сломанных Вещей субботним днем, где ты наблюдал за тем, как он вставлял картины в рамки, и ты спросил себя, это ли, чего он хочет, будет ли он прыгать с одной случайной работы на другую, пока не состарится. Но при этом ты не давишь на него со своими вопросами. Ты оставил его в покое и ждешь, что произойдет, хотя про себя ты очень надеешься на его возвращение в колледж следующей осенью, о чем он иногда упоминает вслух. Еще один ужин на четверых с Корнголдом и Ля Суанн в понедельник вечером, когда закрыт театр. Ночной поход в кино вместе на шедевр Брессона Человек Сбежавший. Обед посреди недели после его прихода в офис, где ты показал ему свою работу и представил его своей небольшой группе приверженцев, и идиотская мысль пронзила твою голову позже, а почему бы не найти мальчику с его знаниями и книжными интересами место для себя в издательстве, как работник Хеллер Букс, например, где бы он отшлифовался бы для роли наследника его отца, но нельзя об этом слишком много мечтать, могут вырасти ядовитые семена в голове, и лучше воздержаться от придумывания чьего-нибудь будущего, особенно, если это будущее — твоего сына. Ужин с Рензо рядом с их домом в Парк Слоуп, его крестный отец был в хорошем расположении духа той ночью — забрался в очередной роман, и больше нет никаких разговоров о тоске и хандре и погасшем пламени. И затем — визит в дом, где он живет, шанс увидеть Четверку Сансет Парк в действии. Печальное, небольшое, запущенное место, но тебе было интересно встретиться с его друзьями, с Бингом более всего, конечно, он просто цветет, как и две девушки — Алис, та, которая работает в ПЕН-центре, и она очень живо говорила о деле Лю Сяобо и затем задала тебе кучу различных вопросов о поколении твоих родителей, молодых мужчинах и женщинах Второй Мировой войны, и Эллен, такая кроткая и симпатичная, она позже показала тебе свой альбом рисунков, заполненный такими открытыми эротичными рисунками, каких ты никогда не видел в своей жизни, отчего ты задумался — правда, на мгновение — а, может, помогла бы спасению издательства новая линия альбомов порнографических картин. Им уже вручили два требования на выселение, и ты выразил им свои сомнения, что они напрасно не обращают на них никакого внимания, и что они могут оказаться однажды в опасности, но Бинг треснул кулаком по столу и заявил, они будут держаться до самого конца, и ты не стал продолжать со своими аргументами, поскольку это совсем не твое дело — советовать, что им делать, они все взрослые люди (более-менее) и вполне самостоятельны в своих решениях, даже если и неправильных. Еще шесть встреч, и помаленьку ты станешь ближе со своим сыном. Он уже открывается тебе, и одной ночью, когда вы были вдвоем, после фильма Брессона, похоже, он рассказал тебе всю историю о девушке, Пилар Санчез, и почему он должен был уехать из Флориды. Честно говоря, тебя очень ошарашило, когда он сказал, сколько ей лет, но после короткого раздумья ты решил, что для него было бы нормально влюбиться в кого-то такого возраста, потому что его подростковая жизнь была задержана, отрезана от обычного нормального развития, и, хоть он и выглядит, как взрослый мужчина, его внутреннее я так и осталось в возрасте восемнадцати-девятнадцати лет. Был момент в январе, когда он испугался, что потеряет ее, рассказал он, между ними произошла яростная вспышка, их первая серьезная ссора, и он утверждает — в большинстве из-за него, все из-за него, поскольку когда они впервые встретились, и он не знал, насколько он станет близким ей, он наврал ей о своей семье, рассказав о мертвых родителях, и у него нет брата, никогда не было брата, а сейчас, когда он вернулся к родителям, он захотел рассказать ей правду, и когда он рассказал ей правду, она так разозлилась на него за ложь, что повесила телефон. Последовала неделя руганий, и она была права в своей обиде, сказал он, он ее подвел, она больше ему не верит, и лишь после того, как он спросил ее, выйдет ли она за него замуж, она начала мягчеть, понимать, что он никогда более не подведет ее. Свадьба! Помолвлен с девушкой, еще школьницей! Подожди, когда ты встретишься с ней в следующем месяце, сказал сын. А ты ответил, спокойно как только мог, что ты очень этого ждешь.

29 марта. Воскресный разговор с Уиллой. Ты, наконец, говоришь ей о признании сына, не зная, станет ли от этого лучше или хуже. Слишком много для нее, чтобы она смогла все принять за раз, и потому ее реакция на это проходит несколько явно различимых стадий в течении нескольких минут. Первая: полное молчание, молчание, которое длится так долго, что тебе приходится повторить, что ты только что рассказал. Вторая: мягкий голос говорит "Это ужасно, это слишком много для меня, как это может быть правдой?" Третья: рыдание, пока ее мысли уносятся туда на дорогу, и она видит все пропущенные детали происшедшего, представляет себе ссору ребят, видит Бобби, раздавленного машиной, снова. Четвертая: растет злость. "Он нам соврал," говорит она, "он обманул нас своей ложью," а ты отвечаешь ей, что он не врал, он просто не рассказывал, он был слишком убит происшедшим для рассказов, и жизнь с такой виной почти уничтожила его. "Он убил моего сына," говорит она, а ты отвечаешь ей, что он лишь толкнул ее сына на дорогу, и его смерть была случайностью. Вы двое говорите между собой больше часа, вновь и вновь и вновь ты говоришь ей, что любишь ее, что нет никакой разницы для тебя, что она решит или как она будет вести себя с сыном, ты всегда будешь любить ее. Она снова рыдает, наконец понимая состояния мальчика, наконец говоря, что она понимает, как он страдал, но она не знает, если одного понимания будет достаточно, непонятно, что она собирается делать, она не уверена, если у нее найдутся силы вновь увидеть его. Ей нужно время, говорит она, еще больше времени на раздумья, а ты говоришь ей, что не надо торопиться, ты никогда не будешь заставлять ее делать то, что ей не хочется. Разговор заканчивается, и вновь ты чувствуешь, что потерялся в не-зная-где. Позже, днем, ты начинаешь свыкаться с фактом, что не-зная-где и есть твой дом, и там ты проведешь остаток своей жизни.

12 апреля. Она напоминает тебе кого-то знакомого тебе, но ты никак не можешь вспомнить кого; и затем, через пять или шесть минут после знакомства с ней, она впервые смеется, и ты понимаешь без тени сомнения, что этот кто-то — Суки Ротстейн. Суки Ротстейн в раскаленном солнечном свете того дня на Хьюстон Стрит почти семь лет тому назад, смеется с ее друзьями, одетая в яркое красное платье — молодость в ее самом полном, самом ярком воплощении. Пилар Санчез — близнец Суки Ротстейн, такое же крохотное, светящееся изнутри создание, в которой горит огонь жизни; и пусть боги будут с ней более нежны, чем с несчастным ребенком твоих друзей. Она приехала из Флориды под вечер субботы, и на следующий день, Пасхальное Воскресенье, она и сын пришли в квартиру на Даунинг Стрит. Сыну было трудно удержаться от прикосновений к ней, и, хоть они сидели друг с другом на диване напротив тебя, сидящего в кресле, он все целовал ее шею, гладил ее непокрытое колено, клал свои руку на ее плечо. Ты уже видел ее, конечно, почти год тому назад в том небольшом парке южной Флориды, ты был тайным свидетелем их первой встречи, их первого разговора, но ты был слишком далеко от нее, чтобы мог увидеть ее глаза и разглядеть в них силу, черные спокойные глаза, которые поглощают все вокруг нее, и свет от которых притянул сына. Они пришли с хорошими новостями, сказал сын, с самыми лучшими новостями, и через мгновение тебе говорят, что Пилар была принята университетом Барнард без платы за обучение и будет жить в Нью Йорке сразу после ее школьного выпуска в июне. Ты сказал ей, что твоя жена тоже училась в Барнарде, что ты впервые увидел ее, когда она была студенткой Барнарда, и факел был передан от приемной матери сына ей. А затем (ты чуть не выпал из своего кресла, когда услышал) сын огласил свою подачу документов в Колумбийский университет и о начале учебы на последнем курсе осенью перед получением диплома бакалавра. Ты спросил его, как он собирается платить за обучение, и он ответил, что у него есть немного денег в банке, а все остальное покроет студенческий заем. Тебя поразило, что он не попросил твоей помощи, хотя ты с радостью оказал бы ее, но ты понимаешь, что это лучше для его морального настроения — тянуть свою лямку. Разговор продолжался, а тебе, вдруг, стало ясно, что в тебе нарастает ощущение счастья, что сегодня ты стал таким счастливым, каким не был никогда за последние тринадцать лет, и тебе захотелось выпить в честь твоего настроения, и тебе пришло на ум, что нет никакой разницы, каким будет решение Уиллы о сыне, ты сможешь прожить раздельные жизни с двумя людьми, которые больше всего близки тебе в этом мире, что тебе будет радостно где бы ты ни был и с кем бы ты ни был из них. Ты заказал стол на ужин в ресторане Уэйверли Инн, то почтенное заведение со времен старого Нью Йорка, ныне несуществующего Нью Йорка, надеясь, что Пилар понравится подобное место, и ей оно понравилось, она на самом деле сказала, что ей казалось, будто она на небесах; и как только вы разделались со своим пасхальным ужином, у нее возникло очень много вопросов — она хотела знать все о том, как вести издательство, как ты встретился с Рензо Майклсоном, как ты решаешь, принять книгу в издательство или нет; и, отвечая на ее вопросы, ты осознал, что она слушала тебя с напряженным вниманием, что она не забудет ни одного, сказанного тобой, слова. Каким-то образом разговор перешел на математику и науку, и ты неожиданно стал присутствовать на дискуссии, посвященной квантовой физике, о чем ты, честно говоря, не имеешь никакого понятия, и тогда Пилар повернулась к тебе и сказала: "Представьте себе вот что, мистер Хеллер. В прежних теориях физики трижды два равняется шести, и дважды три равняется шести — реверсивная логика. Но не в квантовой физике. Трижды два и дважды три — два различных смысла, два отдельных и самодостаточных положений." В этом мире есть очень много вещей, о которых тебе приходится беспокоиться, но любовь сына к этой девушке — не из этого списка.

13 апреля. Ты просыпаешься утром и узнаешь, что умер Марк Фидрич. В возрасте всего пятидесяти четырех лет, погиб на своей ферме в Норзборо, штат Массачусетс, когда мусорный грузовик, который он ремонтировал, внезапно обрушился на него. Сначала Херб Скор, сейчас Марк Фидрич — два проклятых судьбой гения, ослепивших страну своим талантом на несколько дней, месяцев, а затем исчезнувших из виду. Ты вспоминаешь присказку отца: Бедняга Херб Скор. Теперь ты добавляешь еще одно имя в список ушедших из жизни: Марк Фидрич. Да покоится Птица с миром.

АЛИС БЕРГСТРОМ и ЭЛЛЕН БРАЙС

Четверг, тринадцатое апреля, и Алис только что отбыла очередной пятичасовой срок в ПЕН-центре. В отличие от ее устоявшейся рутины за последние несколько месяцев, она не торопится домой в Сансет Парк, чтобы поработать над своей диссертацией. Вместо этого, она идет на встречу с Эллен, у которой сегодня выходной, и двое их сегодня решили потратиться на поздний обед в Балтазаре, французском ресторане на Спринг Стрит в Сохо, в двух минутах ходьбы от ПЕН-центра. Вчера очередное требование суда было доставлено к их дому еще одним нью-йоркским маршалом, и количество этих решений суда достигло четырех; и ранее, в начале месяца, когда они получили третье, она и Эллен решили — следующее предупреждение будет последним, они разжалуют сами себя от знаков отличия истинных сквоттеров и покинут дом, неохотно, но покинут. Вот, почему они решили встретиться в Манхэттене поздним днем — поговорить и найти решение для будущих действий, спокойно и взвешенно, подальше от Бинга и его агрессивных, яростных провозглашений, и какое место подойдет лучше всего для спокойных и взвешенных дискуссий, чем этот недешевый, элегантный ресторан в переходное время от обеда к ужину?

Джэйка больше нет рядом. Их выяснение отношений, к которым она начала готовиться с пятого января, состоялось в середине февраля, и самое горькое для нее в этом разговоре было то, как быстро он согласился с ее взглядом на их отношения, как слабо он сопротивлялся идеи разойтись в разные стороны, больше не встречаться. Что-то с ним не то, сказал он, но это правда, что он больше не испытывал особенных эмоций, когда находился с ней, что он больше не хотел встречаться, и он сам виноват в переменах своих чувств и, честно, никак не может понять, что произошло с ним. Он сказал ей, что она была замечательным человеком, со многими прекрасными качествами — знания, сострадание, ум — и что его душа оказалось неспособной любить ее так, как она должна была быть любима. Он не углублялся в проблему дальше этого, не стал, например, копаться в причинах, почему он потерял сексуальный интерес к ней, но надеяться на большее ей не приходилось, поняла она, поскольку он открыто заявил, что такие изменения смутили так же его, как и ее. Она спросила его, думал ли он пойти к психотерапевту, и он ответил, да, он думал об этом, его жизнь превратилась в хаос, и, несомненно, ему нужна была помощь. Алис почувствовала, что он говорил правду, но, ей показалось, не всю, и когда она проигрывает этот разговор вновь в своей памяти, она спрашивает себя, может, его пассивное самобичевание — простой выход для него, ложь, чтобы спрятать от всех факт, что он влюбился в кого-то. Но в кого? Она не знает, и за прошедшие два с половиной месяца после их последнего разговора, ни один из общих знакомых не рассказывал ей о новом человеке рядом с Джэйком. Возможно, никого нет, или его любовная жизнь стала чрезвычайно охраняемым секретом. Так или иначе, но она скучает по нему. Сейчас, когда его нет рядом, она начинает вспоминать хорошие моменты их совместной жизни и забывать плохие, и довольно странно, но она начинает скучать в большинстве о нем — его внезапные водопады юмора, выливающиеся из него в непредсказуемые моменты, в моменты, когда совершенно несмешной Джэйк Баум распахивал ворота своей крепости и начинал представлять в лицах различных персонажей, в основном говорящих с заметным иностранным акцентом, русских, индийцев, корейцев, и он неожиданно был очень хорош в этом, он всегда схватывал голоса, но это был тот прежний Джэйк, конечно, Джэйк год тому назад, и, по правде говоря, прошло много времени с тех пор, как он смешил ее, превратившись в один из тех смешных персонажей. Миси Алиси. Целуй мне, миси Алиси. Она сомневается, что у нее вскоре появится новый мужчина, и это беспокоит ее, поскольку ей тридцать лет, и возможность бездетного будущего нагоняет тоску в ее сердце.

У нее уменьшился вес при этом, скорее всего от потери аппетита, чем от ее скалькулированной диеты, и теперь сто сорок пять фунтов — довольно хорошая цифра для нее, и она перестала думать о себе, как об отвратительной корове, когда ей приходят на ум мысли об ее теле, каковые появляются у нее гораздо меньше с тех пор, как нет Джэйка, и некому прикоснуться к ней. Ее диссертация застряла на месте на две недели после его ухода, но затем она собралась, заставила себя вернуться к работе и с тех пор вся погружена в работу, настолько, что она работает сейчас над заключительной главой, и ей кажется, что она может закончить первый вариант главы за приблизительно десять дней. За последние три года диссертация стала вещью в себе, горой, на которую ей надлежало взобраться, но она чрезвычайно редко размышляла о том, что она будет делать, когда достигнет вершины. И когда она размышляла, она самодовольно предполагала — следующим будет преподавание где-то. Зачем тебе еще проводить столько лет в достижении доктората? Они дают тебе звание доктора, и ты идешь и начинаешь преподавать. А сейчас, когда стал виден конец ее работы, она вновь возвращается к вопросу, и, похоже, преподавание — не единственный ответ. Она все еще настроена на это, но после ее неудачного опыта работы в прошлом году, она сомневается, что пребывание на какой-то кафедре английского языка последующие четыре десятилетия окажется ее предназначением в жизни. Другие возможности открылись ей за последние месяц-другой. Более нужная работа в ПЕН-центре, например. Эта работа понравилась ей гораздо больше, чем она могла представить, и она не желает ее бросать, что неминуемо случится, если она займется преподаванием — где-нибудь в радиусе восьмиста миль на юге ли, на западе от Нью Йорка. Вот это проблема, говорит она себе, открывая дверь ресторана и входя в помещение, не сама работа, а место работы. Она не хочет покидать Нью Йорк. Она хочет продолжать жить в этом огромном, непригодном для жизни городе столько, сколько она сможет, и, после стольких лет, мысли о проживании где-нибудь в другом месте кажутся ей невозможными.

Эллен уже здесь — сидит за столом у восточной стены ресторана с бокалом вина в руке, в ожидании появлении ее подруги. Эллен знает больше о том, что происходит с бывшим любовником Алис, чем сама Алис, но Эллен ничего не говорит Алис, потому что она обещала Бингу хранить секрет, а Эллен — не тот человек, кто легко нарушает свои обещания. Бинг продолжает позировать для нее один-два раза в неделю все четыре месяца нового года, и многие стены разрушились между ними за это время, пожалуй, даже все стены, и они настолько стали уверены в друг друге, что никто из них не стал бы раскрывать чужие секреты никому на свете. Эллен знает об увлечении Бинга Майлсом, например, и она знает об его мучительных волнениях в отношениях мужчина-женщина, мужчина-мужчина, и его сомнениях о том, кто и что он есть. Она знает, что где-то в конце января Бинг решился на поход к Джэйку в его небольшую комнатку в Манхэттене и, с помощью огромного количества алкоголя и гарантированного доступа к Рензо Майклсону с интервью, о котором Джэйк так мечтал, сумел склонить экс-любовь Алис к сексуальным отношениям. Это был первый и последний эксперимент Бинга, поскольку объятия Джэйка Баума ему понравились совсем мало, его рот, его интимные места, и он обиженно на себя понял, что при всей его увлеченностью Майлсом, у него не было никакого интереса в занятии любовью с мужчинами, пусть даже и с Майлсом. У Джэйка, с другой стороны, как и подозревал Бинг, были подобные отношения в молодости, и после совокупления с Бингом, которое ему очень понравилось, он понял, что его интерес к мужчинам не ушел за все эти года. Через две недели после этого Алис завела с ним разговор об их отношениях, он без особого шума раскланялся с ней и покинул ее в поисках другого. Эллен все это знает, потому что Джэйк и Бинг изредка общаются друг с другом. Джэйк рассказал Бингу, чем он сейчас занимается. Бинг передал его слова Эллен, а Эллен будет молчать. Алис не знает этого, но ей лучше без Джэйка, и, если Эллен хоть что-то понимает в этом мире, не займет много времени для Алис найти себе другого мужчину.

Сейчас она — новая Эллен, Эллен Брайс, которая в прошлом месяце отказалась от всех внешних украшений себя, чтобы выразить ее новое отношение к своему телу, каковое появилось от ее нового отношения к своему сердцу, и это отношение — суть ее отношений с ее внутренней я. В течение одной, принесшей столько смелых решений, недели в середине марта, она обрезала свои длинные, кучерявые волосы короткой рамкой прически 20-х годов, выбросила все статьи и заметки о правилах одежды, и начала заниматься своим лицом — помадами, тенями, тушью, пудрой — каждый раз, как выходила из дома, и эта женщина, описываемая в дневнике Морриса Хеллера, как кроткая, женщина, которая вызвала в окружающих желание помочь ей и защитить ее от неприятностей мира, больше не излучает ауру жертвенности и нервной неуверенности; и она сидит на диванчике у восточной стены в Балтазаре, одетая в черную кожаную миниюбку и обтягивающий ее кашемировый свитер, отпивает глотками белое вино и наблюдает за входящей в дверь Алис, рассматривает людей, проходящих мимо нее, и она наслаждается вниманием окружающих, наслаждается тем, что знает — она самая желанная женщина в этом месте. Перемена в ее облике была вызвана совершенно нежданным событием, произошедшим в феврале, за одну неделю до того, как Алис и Джэйк покончили с их шатким романом, когда никто другой, как Бенджамин Самуэлс, старшеклассник, от кого забеременела Эллен почти девять лет тому назад в павильоне летнего дома его родителей на юге Вермонта, вошел в офис, где работала Эллен, в поисках места для рента в Парк Слоуп или в ближайших к нему районах, двадцатипятилетний Бенджамин Самуэлс, сейчас взрослый молодой человек, занимающийся продажами в магазине мобильной связи Т-Мобил на Седьмой Авеню, бросивший учебу в университете, молодой человек, лишенный интеллектуальных способностей, необходимых для юридического права или медицины, на что так возлагали надежды его родители, но такой же привлекательный, как всегда, как никогда — из красивого юноши с красивым телом футболиста вышел красивый сильный мужчина. Он поначалу не узнал Эллен, и, хотя она заподозрила в широкоплечем молодом человеке, сидящем напротив нее, повзрослевшее воплощение юноши, которому она отдала себя много лет тому назад, она подождала, пока тот не заполнит все пустые места анкетной формы, и лишь тогда назвала себя. Она заговорила с ним тихо и бесчувственно, не зная, рад ли он будет или нет, не зная, если он вообще вспомнит ее, но Бен Самуэлс вспомнил ее, и Бен Самуэлс был рад вновь увидеть ее, так рад, что встал со стула, обошел стол и приблизился к Эллен, и заключил ее в горячие приветственные объятия. Они провели день, расхаживая по пустым квартирам, поцеловавшись в первой же квартире, занявшись любовью во второй; и, после того, как Бен Самуэлс нашел жилище по соседству, он и Эллен продолжали заниматься любовью каждый день. Потому Эллен обрезала свои волосы — потому что Бен загорался при виде ее шеи сзади — и как только она обрезала волосы, она поняла, что он станет еще более чувственным с ней, если она начнет одеваться по-другому, в более чувственные одежды. До сих пор она скрывала Бена от Алис, Бинга и Майлса, но после стольких изменений вокруг, четвертого требования суда, неизбежного расселения их небольшой группы, она решила, что сегодня она расскажет Алис о необычной вещи, приключившейся с ней.

Алис целует ее в щеку и улыбается ей улыбкой Алис, и Эллен смотрит на то, как ее подруга садится на стул напротив диванчика, она спрашивает себя, смогла ли бы она когда-нибудь нарисовать так, чтобы полностью передать эту улыбку, самую теплую, самую светлую улыбку на Земле, улыбку, которая выделяет Алис из всех знакомых ей людей, всех когда-то знакомых, или будущих знакомых, которых она встретит до конца своей жизни.

Ну, девочка, говорит Алис, полагаю, великий эксперимент закончился.

Для нас, наверное, говорит Эллен, но не для Бинга и Майлса.

Майлс возвращается во Флориду через три недели.

Я забыла. Только для Бинга. Как жаль.

Я думаю, через десять дней. Если я поработаю понапряженнее, я смогу закончить последнюю главу к тому сроку. А как ты, может, хочешь съехать сейчас?

Я никогда не захочу съехать сейчас. Просто мне становится страшно. Если придут копы, они выбросят наши вещи на улицу, все сломается, Бинг начнет чудить, всякие разные неприятные возможности приходят на ум. Десять дней — это еще далеко, Алис. Я думаю, ты должна начать искать новое место.

Сколько у тебя есть вариантов?

Много в Слоуп Парк, не так много в Сансет Парк.

Но Сансет Парк дешевле, то есть Сансет Парк — лучше.

Сколько ты сможешь заплатить за рент?

Насколько возможно.

Я проверю наши списки после обеда и скажу тебе, что у нас есть.

Но, может, ты устала от Сансет Парк. Если ты хочешь перебраться в другое место, у меня нет с этим никаких проблем. Пока я смогу оплачивать мою половину, где угодно — пойдет.

Дорогая Алис…

Что?

Я и не знала, что ты хочешь разделить жилье.

А ты?

В принципе, да, но что-то произошло, и я теперь размышляю о другом.

О другом?

Об одном другом.

О?

Его зовут Бенджамин Самуэлс, и он спросил меня, если бы я хотела переехать к нему.

Ты чертенок. Как долго это длится?

Пару месяцев.

Пару месяцев? Ты сошла с ума? Пару месяцев, и ты ничего мне не рассказывала.

Я не была уверена, что рассказывать. Я думала, это может быть просто ради секса, и выгорит раньше, чем стоит об этом рассказывать. Но, похоже, все становится больше. Слишком большим для меня, чтобы я не попробовала, я так думаю.

Ты в него влюбилась?

Я не знаю. Но я схожу с ума по нему, это я точно знаю. И секс просто прекрасен.

Кто он?