Возвращение из Индии

Таблетка оказалась настолько эффективной, что Лазару пришлось долго трясти меня, прежде чем я открыл глаза, а его жена, которая наводила чистоту в кухне с такой истовостью, как если бы находилась в квартире лучших своих друзей, бросила на меня взгляд, который должен был выразить изумление моей ненасытной способностью к беспробудному сну. Что было несправедливо.

— Я не спал всю ночь, — объяснил я, извиняющимся жестом протягивая к ним руки.

Но Лазара не интересовали извинения: он хотел как можно скорее завершить подготовку к отъезду. Три собранных чемодана уже стояли наготове — два старых и один новый, вместивший спальный мешок их дочери и остальные ее пожитки. Сама Эйнат сидела в кресле снаружи, очень бледная, в простом легком платье и красной матерчатой шляпе, которую ее мать привезла с собой из Израиля, — грустная и задумчивая туристка, увозящая с собой вирус гепатита В, засвидетельствовавший тот факт, что ее независимое и самостоятельное путешествие на красочный и бурлящий полуостров закончилось крахом, потребовавшим срочного вмешательства мамочки и папочки. Не прибегая к повторному ее осмотру, я наскоро оделся и проглотил сэндвич, приготовленный женой Лазара, которая на тот момент, похоже, вовсе не была уверена, что поступает мудро, содействуя столь стремительному возвращению. Но в это время моторикша в белом тюрбане возник в дверях подобно приведению. Увидев меня, он поспешил с энтузиазмом пожать мне руку, поклоном же выразил полное удовлетворение тем фактом, что мне удалось живым и невредимым вернуться из Калькутты. На этот раз он раздобыл более вместительную тележку, в которую поместились мы вчетвером и весь наш багаж, после чего мы были без промедления доставлены в маленький и грязный аэропорт в Гае, который при свете дня полностью потерял всю свою ночную таинственность.

Полет из Гаи до Варанаси не был особенно долгим; самолет летел на небольшой высоте. Несмотря на это, поток крови хлынул из носа у Эйнат снова. Я уставился в иллюминатор, в полусне, время от времени зажмуриваясь от серебряного сияния, исходящего от крыльев самолета, скользившего над дорогами и полями, каналами и маленькими озерами, которые то исчезали, то появлялись опять. Жена Лазара сидела у окошка двумя рядами дальше меня, и я заметил, что во время полета узел на ее прическе распустился. Внезапно Лазар поднялся со своего места, держа в руках полотенце, все в кровавых пятнах. Я вскочил, но когда он увидел меня, то сделал знак, возвращавший меня в кресло. Не обращая на него внимания, я уже несся по проходу. Эйнат лежала, положив голову матери на колени.

— Все в порядке, — немедленно отреагировал Лазар, определенно желая отослать меня обратно, но жена его была явно охвачена паникой. Ее автоматическая улыбка исчезла.

— Что все это значит? — спросила она в сильнейшей тревоге.

— Скорее всего, это слабость, вызванная гепатитом, — ответил я, не раздумывая. — А также результат изменившегося атмосферного давления тоже. Давайте на минуту поменяемся местами.

Это предложение я адресовал уже Лазару, который занимал кресло рядом со своей женой и смотрел прямо в глаза Эйнат. Она подняла голову и взглянула на меня. Мне она показалась не просто бледной, но и очень несчастной. Не обращая внимания на неудобства, которые мое присутствие создавало для Лазара, я настоял на том, чтобы остаться возле обеих женщин вплоть до того момента, пока самолет не коснется земли, которая сквозь иллюминаторы выглядела поразительно красивой. Самолет описал круг над обоими берегами Ганга — пустынным восточным берегом и заросшим западным, — после чего, развернувшись, заскользил обратно, оставляя позади крепость за крепостью и пристань за пристанью, покачиваясь в воздухе над крошечными черными фигурками, как если бы тоже хотел искупаться в исполненных святости водах отливающей золотом реки. Я затеял разговор с Эйнат, с тем чтобы отвлечь ее. Была ли она когда-нибудь в Варанаси? — спросил я ее. Она покачала головой.

— Ужасно жаль, что ваш отец так спешит, — сказал я, — в противном случае мы могли бы на день-другой задержаться. То немногое, что мы увидели здесь, только разожгло мой аппетит.

И я улыбнулся ей автоматической улыбкой ее матери, чьи глаза остановились на моем лице с глубоким вниманием. Это напомнило мне о тех временах в операционной, когда мы замечали, что присущий обыкновенно профессору Хишину иронический блеск глаз начинает исчезать. И тогда мы должны были сделать перерыв — именно я нес за это ответственность.

Эта новая мысль начала мучить меня после того, как мы приземлились со своими чемоданами в грязном углу аэропорта Варанаси, окруженные индийскими детьми, которые, вытаращив глаза, смотрели на меня и мою пациентку, опирающуюся на мою руку с закрытыми глазами и измученную настолько, что у нее не хватило даже сил, чтобы взглянуть на большую корзину, в нескольких футах от нас, из которой угрожающе поднималась покачивающаяся голова огромной змеи. Нам предстояло еще как-то убить три часа, оставшиеся до рейса на Нью-Дели, и поскольку Лазар и его жена запаслись в Бодхгае изрядным количеством сэндвичей и лимонада, они тут же отправились в свой обычный тур по магазинам, вернувшись из этого путешествия с аппетитно выглядевшим набором местных сластей. Я взял в свою руку запястье Эйнат и посчитал ее пульс. Он был очень высок — сто ударов в минуту, а затем, в полном отчаянии врача, которому никто не верит, я поймал себя на том, что молю судьбу, чтобы у Эйнат снова началось кровотечение, поскольку в этом заключался последний шанс утвердить мой врачебный авторитет и положить конец этому опасному путешествию, которое Лазар и его жена претворяли в жизнь с таким лихорадочным рвением.

— Чувствуете ли вы тошноту? — спросил я Эйнат. Чуть-чуть подумав, она кивнула. — Тогда я вам помогу, — сказал я и помог ей встать, после чего отвел в угол, где не очень сильно надавил ей на живот.

Ее тут же стошнило. Рвоты было немного, но кровь в ней была отчетливо видна. Откуда бы она ни была, безо всякого сомнения, нарушение процессов свертывания крови только усиливало кровотечение. Я отвел Эйнат обратно к ее месту и велел ей лечь поперек сидений, после чего, наподобие часового, остался охранять ее рвоту, чтобы никто не убрал ее следы до того, пока ее родители, вернувшись, не увидят все собственными глазами. Тогда я смогу наконец противостоять им, со всей твердой непреклонностью заявив: «Прошу меня простить, но ваша дочь не в состоянии лететь до Нью-Дели. Она нуждается в немедленном переливании крови. Вы слишком рветесь домой, и вы подвергаете ее неоправданно высокому риску».

Лазар был поражен. Но я стоял насмерть, и тихим, но непреклонным тоном, который всегда оказывал очень сильное впечатление на пациентов и их родных, я объявил, что мы не можем продолжать полет и что необходимо срочно найти подходящий отель, может быть, «Ганг», тот, в котором мы уже останавливались в последнее время, и там, в тишине и на должном уровне гигиены, я сделаю Эйнат переливание крови, которое, кроме всего прочего, требует постельного режима в течение двадцати четырех часов.

— Конечно, — продолжал я, — мы можем поместить ее в местную больницу. Но даже если забыть о грязных иглах, надо быть полностью сумасшедшим, чтобы госпитализировать кого бы то ни было в больницу этого «вечного города», где никто не озабочен ничем, кроме реинкарнации и кремации.

Лазар попробовал запротестовать.

— Давайте доберемся хотя бы до Нью-Дели, — умолял он. — Это всего два часа в воздухе. И там мы сможем остановиться… потому что никто не знает, сможем ли мы достать билеты на другой рейс, а провести в железнодорожном вагоне шестнадцать часов еще более опасно, чем перенести на несколько часов переливание крови.

Я был непреклонен.

— Нет. Отложить переливание крови гораздо более опасно. — И, произнося это, я посмотрел на его жену. Но поскольку она продолжала хранить молчание, словно не желая открыто становиться на мою сторону, я поднял драматическим жестом обе руки, словно кто-то внезапно приставил к моему виску пистолет, и, окруженный толпой любопытствующих индийцев, сгрудившихся вокруг нас, добавил голосом, полным такой боли, что это удивило и меня самого: — O'key, — сказал я. — Это ваша дочь. Прошу лишь одного — объясните мне, во имя всего святого, какого черта вы потащили меня с собой?

Не исключаю, что именно эти слова сразили жену Лазара, которая бросила весь свой авторитет на мою чашу весов, в результате чего сам он немедленно обратил свои организационные таланты на отмену нашего полета, поиск носильщиков и выбор наиболее приемлемого отеля. А затем Эйнат потеряла сознание, и меня впервые охватил настоящий ужас, что она ускользает из наших рук. Окружающие помогли поднять ее. Присущие индийцам навыки по переноске тел, приобретенные ими во время помощи больным и умирающим людям, оказались очень кстати, импровизированные носилки были мгновенно сооружены из одеяла и двух бамбуковых палок, и с большим шумом мы двинулись из здания аэропорта. Разваливающийся на ходу минибас принял нас и с несвойственной индийскому транспорту скоростью покрыл дистанцию в двенадцать миль, отделявших аэропорт от города. Вскоре мы добрались до отеля «Ганг», и хотя Эйнат уже очнулась от обморока, администрация решила, что лучше изолировать нас от других постояльцев, в связи с чем нас провели в пристройку, нечто вроде флигеля для пилигримов, где предоставили две простые, но очень чистые комнаты, меблированные плетеной мебелью, покрытой ярким пурпурным лаком.

После того, как я тщательно вымыл руки и со всей возможной тщательностью соорудил подобие небольшой хирургической маски, я быстро вернулся к своему медицинскому набору, чтобы собрать все необходимое для переливания крови, которое я решил провести по правилам для срочных процедур согласно требованиям «Маген Давид Адом»,[2] где я работал ночным стажером, будучи студентом медицинской школы. Иначе говоря, прямое переливание крови, где я в состоянии руководить процессом. Я попросил Лазара сдвинуть вместе две кровати, а двух женщин — лечь рядом бок о бок, и Лазар помог мне снять с них обувь и расстегнуть пояса. Я измерил им кровяное давление (оно у обеих оказалось удовлетворительным — сто тридцать на восемьдесят) и попросил жену Лазара, которая иронически поглядывала на меня, чтобы она сняла свои очки.

— Это еще зачем? — изумленно спросила она. — Это важно?

— Это совсем не важно, — ответил я раздраженно. — Мне кажется, так вам будет удобнее.

И без дальнейших объяснений нащупал у Эйнат вену, после чего достал миниатюрный набор для переливания. Когда игла вошла в нее, Эйнат издала короткий крик боли, и я тут же успокаивающе погладил ее по голове, извиняясь, хотя и знал, что из-за хрупкости ее сложения и состояния кожного покрова боль была неизбежна. Я перебросил шланг через настольную лампу, стоявшую между двумя кроватями, и начал искать вену на руке матери, которая тонула в ее пухлой плоти. Обернув резиновый жгут, я затянул его, не почувствовав никакого исходящего от нее страха, быстрым и легким движением ввел иглу, не причинив ей ни малейшей боли. И в то время как кровь стала медленно уходить из ее вены, она, улыбаясь, начала непринужденно шутить, чуть поддразнивая меня.

Я спросил Лазара, который бродил вокруг меня, похожий вовсе не на директора больницы, в которой днем и ночью производились сложнейшие операции, а на самого обыкновенного испуганного мужа и отца, не может ли он чуть-чуть приподнять свою жену и подпереть ее спину подушкой, чтобы кровь безостановочно текла от матери к дочери согласно закону сообщающихся сосудов. Прическа его жены совсем растрепалась, частично закрывая ее лицо. Она пыталась подбодрить свою дочь, которая лежала, закрыв глаза, с выражением боли на лице, как если бы кровь, переливавшаяся в нее, причиняла ей боль. Стояла полная тишина. Лазар замер, не сводя с меня глаз и контролируя каждое мое движение со смешанным выражением тревоги и подозрения.

— Заметили ли вы, сколько крови уже прошло? — внезапно спросил он шепотом. Я покивал.

Я знал, что он фиксирует в своей памяти все, что я делаю, и от его острого взгляда не ускользнула ни одна деталь, а когда мы окажемся дома, он, не жалея времени, начнет расспрашивать всех — начиная от Хишина и кончая последним из подчиненных ему профессоров, — было ли на самом деле так уж необходимо производить переливание крови столь срочно — настолько, что пришлось отменить вылет. Но я был спокоен и уверен в своей правоте и готов был не только доказать любому из профессоров больницы совершенную необходимость срочного переливания крови, но и потребовать должного уважения к себе за точность моего диагноза и проявленную профессиональную ответственность в критических обстоятельствах. Им нужен был «идеальный человек» для этого путешествия… внезапно я почувствовал, как огромная волна гордости поднимается во мне. Так вот — они его получили!

После процедуры, во время которой Эйнат получила примерно четыреста кубиков материнской крови, я приложил ватный тампон со спиртом к руке Дори, некоторое время подержав ее так. Снова она мне улыбнулась — и необычной какой-то показалась мне эта улыбка. И если бы не торопливость, с которой Лазар, совершенно бессмысленно, схватил резиновую трубку, ни единой капли крови не вылилось бы из вены. Но он не проявил должного умения, и несколько капель крови его жены попали на мою одежду.

— Ничего, ничего… — сказал я и разъединил все части прибора для переливания крови, вынув в конце процедуры иглу из запястья больной, которая тихо дремала, — мне хотелось, чтобы эта дремота естественным образом перетекла в нормальный сон.

Подойдя к окну, я задернул шторы, погрузив комнату в полумрак. И, замерев, полностью насладился мгновением счастья, охватившим меня.

— Ну, а теперь нам надо отдохнуть, — сказал я, обращаясь ко всем сразу. — Особенно вам, Дори.

И, сказав это, я покраснел. Потому что впервые с начала путешествия я обратился к ней так же, как обращался к ней муж. Но оба они добродушно рассмеялись, а Лазар, кроме всего, доверительно обнял меня.

— Вам тоже не мешало бы отдохнуть, — сказал он, но я был в боевом настроении, я был полон жизненных сил, как если бы это мне сделали переливание крови. Я уложил все инструменты в рюкзак и отнес все во вторую комнату, а поскольку я уже знал, что эта супружеская пара постоянно голодна, я решил взглянуть на нашу больную, пока они будут ужинать, а затем, если все будет хорошо, я спущусь вниз, чтобы быстро поесть и, если получится, заглянуть в ближайший музей.

Но вообще-то я понимал, что ни в какой музей я не попаду. И не пойду. Потому что совсем рядом был великий Ганг, и многочисленные ступени, ведущие к пустынным, заброшенным, таинственным, темно-коричневым замкам, которые мне так и не удалось повидать, манили меня. После позднего ужина, съеденного в одиночестве в гостиничном ресторане, ободренный явными признаками улучшения у Эйнат, которая, после того как исчезли последние свидетельства недавней процедуры, проснулась и даже попробовала пожевать что-то из принесенного ее родителями, я позволил себе совершить вылазку к реке еще до наступления темноты. Теплый мелкий дождь просеивался сквозь воздух, и смрад от города возносился ввысь, подобно фимиаму. Кто поверит, что я снова вернусь сюда, размышлял я, пока шел по узким аллеям сквозь неутомимые и бесконечные толпы. Я пришел на берег реки, который, невзирая на дождь, был полон купальщиков, и нанял лодку, попросив лодочника отвезти меня к южному причалу, откуда удобнее было разглядывать огромные крепости на другом берегу.

Сумеречный воздух стелился над рекой, но я был не в состоянии проникнуться этой таинственностью. Я все еще переживал то, что с нами случилось, — наши споры с Лазаром насчет аэропорта, внезапный обморок Эйнат. Похоже было, думал я, что мне удалось заинтересовать их, удалось впечатлить, и когда мы вернемся в Израиль, то, как намекал ехидный профессор Хишин, Лазар вполне будет в состоянии помочь мне остаться в больнице. Но вскоре я понял, что мои мысли занимает вовсе не Лазар, а его жена, женщина, которая не могла оставаться одна. И окончательный анализ событий гласил: оказалось большой удачей то, что она поехала с нами, — как иначе я нашел бы подходящего донора в этой вечной толпе? И кто помог бы мне склонить Лазара к тому, чтобы прервать путешествие.

Освещенный баркас, шедший за нами, нагонял волну, и наша маленькая лодка подпрыгивала и кренилась. Я с нежностью начал думать об Эйнат. Как печален для нее должен быть подобный конец путешествия, которое, похоже, было не просто путешествием, но маленькой революцией, а еще точнее, попыткой бегства. И тогда в приглашении Лазаров присоединиться к ним не проглядывает ли замаскированное намерение познакомить их дочь с молодым доктором, «идеальным парнем»? Она была моложе меня всего на четыре года, но выглядела потерявшимся ребенком; кстати, почему она не доучилась хотя бы до первой академической степени, до В. А.?

Гребец призвал меня обратить внимание на пристань, которую мы миновали. Похоже, он заметил, что мысли мои заняты чем-то другим. Я улыбкой поблагодарил его и посмотрел вверх, где уходили в небо коричневые стены храма. «Вишванат, — мягко произнес я… — Вишванат…» Лицо лодочника просветлело, и немедленно он сомкнул ладони, поднеся их к груди знакомым жестом. «Намасте, — сказал он. — Намасте…» Но магия уже рассеялась, и в заключительном периоде нашего путешествия к пристаням, когда мы вернулись на берег, я не стал мешкать, а поспешил обратно в гостиницу, остановившись только у маленькой телефонной будки, возле которой сгрудилось несколько паломников. К моему удивлению, я с первого раза дозвонился до родителей, для чего им пришлось проснуться при звуке моего голоса в трубке, — похоже, мое сообщение о том, что мы уже находимся на пути домой очень их обрадовало. Да, все прошло благополучно. Подробности? Я коротко пересказал им суть произошедшего за эти дни.

Из-за двери нашей комнаты я слышал низкие голоса, и когда я вошел, то застал родителей Эйнат, сидящих на плетеных, пурпурного цвета креслах, спорящих с моей пациенткой, которая сидела на кровати очень желтая, но окончательно пришедшая в себя. Лазар находился в прекрасном расположении духа после напряженных, но успешных усилий, принесших ему четыре билета на самолет до Нью-Дели на следующую ночь. Он также был преисполнен надежды на то, что сможет поменять рейс из Нью-Дели до Рима, который мы пропустили из-за остановки в Варанаси, таким образом, чтобы, успев на рейс компании «Эль-Аль», мы оказались бы дома в пятницу. И наконец-то я понял причину нашей гонки и спешки. У него была назначена встреча с делегацией важных пожертвователей из-за границы, которых он уговорил подарить воскресное утро нашей больнице.

— Вы хотели отсрочки в двадцать четыре часа, а теперь вы получите — до вылета самолета — целых тридцать, — агрессивно сказал он мне, как будто речь шла не о его дочери. Но я только улыбнулся.

Его лицо было серого цвета, маленькие глазки запали, и если бы я был так близок с ним, как профессор Хишин, я бы немедленно положил его в больницу, в отделение интенсивной терапии, для серьезного и всестороннего обследования. Но его жена, похоже, привыкла к серому цвету его лица — такого же, как у большинства врачей, с которыми ему приходилось ежедневно встречаться. Было рано еще для того, чтобы отходить ко сну, и мне не хотелось расставаться с ними; кроме того, я не знал, хотят ли они переместить Эйнат в мою комнату или же Лазар намерен на одну ночь переселиться ко мне. В конце концов Лазар попросил меня помочь ему передвинуть одну кровать из моей комнаты в их. «А ты что думал, — сказал я, улыбаясь в душе, — а ты что, полагал, что его жена согласится хоть на одну ночь остаться без него?»

* * *

На следующий день мы прибыли в Нью-Дели, где Лазара ожидало горькое разочарование. В самолете, отбывавшем в Рим, оказалось всего лишь одно свободное место. А лететь домой через другие европейские страны означало потерю купленных билетов, каждый из которых стоил кучу денег.

— Почему вы не берете то место, которое есть, и отказываетесь лететь обратно в одиночку? — спросил я Лазара, который просто тонул в отчаянии. — Мы втроем можем лететь до Рима в пятницу и вернуться домой в воскресенье или понедельник.

Он посмотрел на меня, но ничего не сказал, затем взглянул на свою жену, глаза которой смотрели на него с тревогой, без присущей им улыбки.

— Это невозможно, — выпалил он затем, еще раз обменявшись взглядами с женой, которая с каким-то напряжением глядела теперь на меня, готовая отвергнуть любые дополнительные предложения.

Выходило, что выбора у нас не было, — вернее, был один: лететь до Нью-Дели, который после Варанаси, Калькутты и Гаи выглядел нормальным цивилизованным городом. С несвойственным для него безрассудством Лазар приказал моторикше отвезти нас в большой современный отель с просторными и, по-видимому, очень дорогими номерами.

И снова — троица Лазаров вселились в одну комнату, тогда как я был послан этажом выше, чтобы занять номер, который оказался не таким просторным, но весьма приятным и, по-своему, достаточно большим. Впервые за время нашего путешествия я почувствовал что-то вроде вины, неопределенной, но тревожной — то же самое я иногда испытывал, когда думал о своих родителях, которым приходится подолгу жить без меня. Поэтому я спустился вниз и постучал в их дверь, и, несмотря на поздний час и беспорядок в комнате, они тепло приветствовали меня, как если бы я был членом семьи, и с изумлением выслушали мое предложение: я присмотрю за нашей больной весь следующий день, а ее родители смогут воспользоваться подвернувшимся случаем — нашей вынужденной остановкой в Нью-Дели — и совершить турпоездку в Агру, в ста двадцати пяти милях от Нью-Дели, и повидать Тадж-Махал.

— Как вы иначе посмотрите в глаза своим друзьям, если, вернувшись из Индии, вы скажете, что не посетили его? — спросил я с улыбкой и предложил им взять с собой мою фотокамеру.

— А как же ответите на подобный вопрос вы? — засмеялась его жена, чья враждебность ко мне исчезла без следа.

Не проявив никакого такта, я ответил:

— Ну… я еще достаточно молод. И однажды я сюда вернусь…

К моему удивлению, предложение было принято, как если бы у них было право на некую компенсацию с моей стороны, и на следующее утро они сели в туристический автобус и отправились осматривать мавзолей, построенный императором Шах-Джаханом в память о своей жене, в то время как большую часть дня я провел с Эйнат, сидевшей в кресле или лежавшей на кровати родителей в попытке прочитать «Краткую историю времени», которая у меня лично никакого интереса не вызывала. Переливание крови, проведенное мною, явно придало ей сил; по крайней мере, кровотечения из носа прекратились совершенно. Тем не менее ее еще лихорадило, и выглядела она изнуренной нестерпимым зудом, вызванным концентрацией солей желчи. Она не спала нормально в течение последних недель и теперь дремала, в то время как я менял повязку на ее ноге, которая выглядела сейчас много лучше. Когда она очнулась ото сна, я засыпал ее вопросами; прежде всего, относительно ее путешествия в Индию, а затем о ее пребывании в больнице Гаи. Она отвечала кратко, но дружелюбно. Чтобы скрасить скуку тянущегося времени, я начал расспрашивать ее о вещах, напрямую не связанных с ее болезнью, — во-первых о ее компаньонах по путешествию, особенно о коротко стриженной Микаэле, девушке с огромными серыми глазами, той самой, которая доставила сведения о болезни родителям Эйнат в Израиль, а затем, как если бы я намеревался стать их семейным врачом, плавно перешел к незначительным вопросам, расспрашивая ее о младшем брате и очаровавшей меня бабушке. Затем я стал активно расспрашивать ее о родителях, с которыми у нее — это было совершенно ясно — не было контакта. Но все-таки я спросил, насколько соответствует действительности факт, который сообщил мне ее отец, — будто его жена не в состоянии оставаться одна…

Когда стемнело, наконец появились Лазары, переполненные впечатлениями прошедшего дня. Лазар вернул мою камеру и поблагодарил за идею путешествия. В добавление к конфетам и шелковым шарфам, которые они купили для себя, они привезли подарок мне тоже — модель Тадж-Махала из розового мрамора высотою едва ли не в фут. Жена Лазара с большим энтузиазмом описала все, что они увидели. Сам Лазар выглядел умиротворенным, и похоже, его очень позабавили эти странные индийцы, которых они встретили по дороге; выглядело это так, как если бы только сейчас он разглядел их истинную сущность. Лицо его за это время покрылось загаром и утратило тот серый оттенок, который испугал меня. Они собирались заказать большой обильный ужин на четверых, который должны были доставить прямо в номер, но мне внезапно расхотелось есть; поднявшись, я вышел.

Я вышел на улицу, чтобы прогуляться и сказать свое последнее «good bye» Индии. Так же, как несколько дней назад, я побрел по темным улицам Нью-Дели, на этот раз в более зажиточном районе, свободно двигаясь в толпе горожан, обладавших в сумерках поразительной и странной легкостью. И в эту минуту внезапно я осознал, что, вопреки моему юношескому хвастовству перед Лазарами, я никогда больше не вернусь в Индию. И сколько бы я еще не прожил, мне никогда не увидеть великолепия Тадж-Махала, который они увидели сегодня. Сознание собственной правоты наполнило меня непередаваемой грустью.

Тем временем впервые с момента прибытия в Индию я переступил порог магазина, чтобы купить что-нибудь моим родителям. Войдя в благовонную полутьму, наполненную шелестом ярчайших тканей, я подумал о двух очень далеко отстоящих друг от друга кроватях в спальне родителей и засомневался — есть ли в этой спальне что-нибудь яркое, не говоря уже о вызывающе кричащем. И я купил два красиво раскрашенных отрезка ткани, которые, по моему разумению, могли бы украсить родительскую спальню — мне показалось, что из этого выйдут отличные покрывала на кровать. Мне это понравилось, и я собрался купить еще что-нибудь, поскольку все стоило восхитительно дешево, но внезапно я понял, что не хочу больше в одиночку бродить по городу, и решил вернуться в отель и присоединиться к Лазару и его жене — может быть, и она поблагодарит меня за испытанную ею радость прошедшего дня, которой обязана мне. Но, вернувшись, нашел, что они, похоже, легли уже спать, поскольку ни единого звука не доносилось из их комнаты и ни единого луча света не вырывалось наружу. Ничего не оставалось, как самому отправиться в постель, и, подобно тому, как это было прошлой ночью в Бодхгае, всю ночь я ворочался и вертелся, не в силах заснуть, хотя обычно засыпал, едва коснувшись подушки.

Мы прилетели в Рим после полудня и, конечно, упустили рейс «Эль-Аль», самолеты которой вылетают точно по расписанию, составленному так, чтобы самолет приземлился в Израиле до наступления Шаббата. Теперь мы должны были ждать до воскресенья, но Лазар еще не сдался в своем намерении добраться в Израиль к моменту предстоящей важной встречи. И мы поселились в большом старомодном отеле на улице Коронари не раньше, чем он отправился в сражение, к вящему неудовольствию его жены, чтобы добыть недорогой билет на самолет, который доставил бы его в Израиль не позднее завтрашнего дня. Когда вечером я вернулся в отель, вдоволь набродившись по древнеримскому Форуму и вокруг Колизея, я застал эту парочку в вестибюле отеля; на ее лице лежала печать огорчения. Выяснилось, что, невзирая на свой возраст, Лазару сопутствовал успех и он сумел затесаться в дешевую студенческую группу, которая улетала завтра днем, а прилетала в Тель-Авив через Афины поздно вечером в субботу. В восторге от собственной гениальности, он старался сейчас успокоить жену, которая рассматривала все это, как тщеславие и каприз человека, убежденного в своей исключительности. В середине следующего дня мы с ним распрощались. В нем чувствовалось напряжение пополам с легкой насмешкой над женой, которая, к моему удивлению, казалась искренне огорченной, как будто ей предстояло не расставание на двадцать четыре часа, а разлука на века. И хотя я стоял рядом с ним, он обнял ее и принялся целовать снова и снова, улыбаясь при этом так, словно втайне радовался гневу, обуревавшему ее, который она не в состоянии была скрыть. Затем он повернулся ко мне, как если бы я был членом семьи, и сказал:

— Берегите ее. До завтрашнего вечера.

Я заметил, что эти невинные слова, сказанные полушутливым тоном, еще больше усилили ее гнев. Она вся напряглась, освободилась от его объятий, слегка шлепнув его, и сказала:

— Ну, ладно, иди. Иди уже, береги себя и позвони тотчас же, как прилетишь.

В эту минуту в моей душе всколыхнулся гнев против этой дамы средних лет, бывшей лишь девятью годами моложе моей матери, и при этом казавшейся не в силах даже на короткий срок разорвать узы, связывавшие ее с собственным мужем. Однако, когда он ушел, и еще до того, как у меня появился шанс сказать что-нибудь подходящее к случаю, ее глаза снова блеснули улыбкой, как если бы ее гордость не позволяла ей выглядеть подавленной в моем присутствии. Она спросила, есть ли у меня какие-либо планы, и когда я заколебался с ответом, она сказала, не буду ли я столь добр, чтобы немного побыть с Эйнат, потому что ей совершенно необходимо попасть в парикмахерскую, так как в понедельник, по возвращении в Тель-Авив, она прямиком отправится в свою контору, и прическа совершенно необходима. На мгновение я даже потерял дар речи. Я превратился в сиделку на целый день в Нью-Дели, а теперь у нее хватает нахальства ожидать, что я снова соглашусь засесть в отеле, как если бы я и на самом деле был их наемной обслугой, — и это при том, что до сих пор ни единого слова не было произнесено насчет оплаты за мое участие в путешествии.

Ее уверенность, что в понедельник она окажется на работе, снова вернула меня к образу самоуверенной женщины в коротком черном платье и в туфлях на высоком каблуке, которая с таким апломбом встретила меня в своей конторе, приведя в ярость. А кто, скажите на милость, будет присматривать за Эйнат в этот понедельник? кто будет сопровождать ее, когда она отправится в больницу, чтобы провести тесты, которые ей совершенно необходимы? Они что, собирались превратить меня в их семейного врача, а заодно и в сиделку? Но прежде чем я успел открыть рот, я увидел, что мое молчание было расценено ею, как согласие, и она устремилась вперед, исчезнув за углом, как если бы она точно знала, куда идти. Волей-неволей мне пришлось вернуться к себе в номер и снова взяться за книгу, потеряв всякий интерес к разговорам с Эйнат. Затем я легонько постучал в ее дверь, но никто мне не ответил. Я постучал снова и позвал ее по имени. Но с другой стороны двери ответом мне была тишина, и впервые с момента нашей встречи я по-настоящему впал в панику. Я понесся вниз, в вестибюль, к дежурному администратору и, объяснив ему мою связь с семейством Лазаров, попросил открыть дверь номера. Сначала я получил отказ, но я продолжал настаивать и действительно смог с помощью врачебного удостоверения личности заразить всех моей тревогой. Но когда коридорный с помощью хозяйского ключа попробовал открыть дверь, оказалось, что она заперта изнутри, там же в замке оставлен ключ, так что сделать снаружи ничего нельзя. Мы барабанили в нее изо всех сил. Никакого ответа. Я пытался уверить себя, что состояние Эйнат после переливания крови улучшилось настолько, что я уже подумывал о том, чтобы дать ей целую таблетку мочегонного, чтобы стимулировать функции почек, поскольку у меня вызывало беспокойство небольшое количество мочи, выделявшееся Эйнат. Но итальянцы продолжали паниковать, продолжая оживленно говорить по-итальянски исключительно между собой. В конце концов решение было найдено. Другой юный коридорный, родом, похоже, из Северной Африки, был выбран для предстоящей миссии, и немедленно, из смежной комнаты он с обезьяньей ловкостью перебрался в соседний номер через окно. Когда он открыл дверь и впустил нас, мы нашли Эйнат спящей провальным сном — после множества бессонных ночей она в конце концов сумела погрузиться в сон без остатка.

— Все хорошо, все в порядке, — успокаивал я разочарованных итальянцев, уже приготовившихся встретить трагедию или драму и не желающих уходить ни с чем. Я сел рядом со своей пациенткой; даже ее руки, которые не могли прекратить расчесывание с тех пор, как мы прибыли в Бодхгаю, теперь спокойно лежали на кровати. Я зажег маленькую лампу и начал снова читать книгу Хокинга, которая, если верить рекламе на обложке, была уже куплена миллионами читателей, которые, без сомнения, думали, подобно мне, что они узнают секреты и тайны Вселенной, после чего поймут, что эти секреты чрезвычайно трудны и сложны и, кроме всего прочего, противоречивы. Тем не менее я продолжал чтение, переворачивая страницы, перепрыгивая к более понятным пассажам и думая сердито о жене Лазара. Даже если мое присутствие рядом со спящей пациенткой не являлось стопроцентно необходимым, я не сдвинулся с места, из-за того, в частности, что я хотел видеть, как она начнет извиняться передо мною, когда наконец вернется. И когда она появилась в номере, великолепно причесанная, с лицом, носившим следы искусного макияжа, со множеством пакетов в руках, выбивая громкую дробь высокими каблуками, покраснев за свое опоздание, я ощутил не злость, а странную, будоражащую радость, которая забурлила во мне, как если бы я был захвачен любовью.

Кровь бросилась мне в лицо, и я тут же сел в кресло.

Ей никогда не поверить в это даже в самых сокровенных мыслях.

…Все, что она сделала, были сплошные извинения. Она извинялась… и извинялась снова. Ей в голову не приходило, что я могу сидеть рядом с Эйнат, которая, по непонятному совпадению, проснулась в ту же минуту, как только ее мать вошла в комнату, и теперь сидела со страдальческим выражением лица, снова с остервенением расчесывая себя. Когда я рассказал жене Лазара о происшедшем, она забеспокоилась и попросила осмотреть больную опять. Тогда я пошел к себе и тут же вернулся со стетоскопом и сфигмоманометром, и сразу прощупал гладкий живот Эйнат, попытавшись понять по состоянию печени, нет ли изменений к худшему; их не было. Почки показались мне немного увеличенными, но я, решив на этой стадии не прибегать к медикаментозному вмешательству, ушел, пообещав зайти к ним к обеду.

На улице шел дождь, а потому я вскоре отказался от своих планов и вернулся в отель, прошел в номер с намерением принять душ и присоединиться к двум женщинам, заказавшим отличные итальянские блюда. На мне была рубашка, которую я выстирал, когда мы жили в Бодхгае. Несмотря на возбуждение, я пытался шутить с Эйнат, которой крепкий сон вернул на щеки румянец. Но смеялась весь вечер не она, а ее мать; видно было, что ей хорошо. Может быть, поэтому, когда зазвонил телефон и Лазар известил, что добрался благополучно, голос ее звучал ласково и нежно, и никакого раздражения в нем не было. Она расспросила его о полете и заверила, что с нами здесь тоже полный порядок. Они говорили так долго, словно не собирались встретиться снова через двадцать четыре часа. Я глядел на ее ноги, которые во время путешествия были скрыты слаксами. Ноги были очень красивыми и могли принадлежать молоденькой девочке, но выпирающий живот и полные руки портили общее впечатление. Тем не менее мое возбуждение не исчезало, не в последнюю очередь из-за внутренней нервозности, и я оставался с ними дольше, чем они ожидали.

В середине ночи я проснулся, прошел в туалет, встал перед зеркалом и попробовал рассмотреть свое отражение в темноте. Внезапно я прошептал ее имя, Дори, Дори. Как будто сам акт произнесения ее имени был частью секретного сообщения. «Это судьба, это безумие», — шептал я себе. Комната раскалилась добела, и, несмотря на высокий потолок, я чувствовал, что задыхаюсь. Я оделся и пошел вниз посмотреть, нельзя ли достать стакан молока. Но было два часа ночи, и в гостиничном баре царили покой и тишина. Даже дежурный клерк — возможно, тот же самый, что помогал мне пробраться в комнату Лазара прошедшим днем, — ушел спать в каморку, спрятанную за доской с ключами. Я пробрался через большую темную комнату, где уже стояли столы, накрытые к завтраку, и, перед тем как повернуть обратно к себе наверх, открыл дверь, ведущую в кухню, по привычке, приобретенной в то время, когда я работал по ночам в «скорой помощи»; в кухне всегда есть надежда что-нибудь найти. И действительно: огромная кухня вовсе не была погружена в темноту — в укромном уголке ее слабый свет отражался от медных кастрюль и слышался басовитый смех. Я стал пробираться мимо чистых разделочных столов и сверкающих моек. За большим обеденным столом я увидел трех человек, которые говорили по-итальянски. Они ели суп из глиняных чашек, разрисованных розовыми цветами. Это были иностранные рабочие, скорее всего, беженцы. Один из них, завидя меня, тут же поднялся и спросил, чего я хочу, — спросил он по-итальянски, дружелюбным тоном, на что я ответил на английском: «milk» — и приложил одну руку к животу, чтобы унять боль, терзавшую меня с той минуты, когда я внезапно влюбился, в то же время другой рукой я поднял воображаемый стакан, поднес его к губам и показал, что выпил до дна. Он сразу все понял и объяснил ситуацию остальным на их языке, после чего отправился к холодильнику и налил мне стакан молока. И тогда я увидел, что рядом с гигантским рефрижератором, который урчал, словно взлетающий самолет, сидит маленькая девочка, похожая на ребенка из приюта; она смотрела на экран маленького телевизора. А рядом с ней тощий мужчина в очках, выглядевший очень болезненно, сидел и листал школьную тетрадь для домашних заданий.

Часть вторая

ЖЕНИТЬБА

VI

Лазар получил специальное разрешение, подкрепленное медицинским заключением, которое позволяло ему встретить нас в зале для прибытия немедленно после прохождения паспортного контроля. Еще до того, как его увидели дочь и жена, я заметил его коренастую широкоплечую фигуру в мокром дождевике; он стоял возле охранника в конце ограждения, тревожно разглядывая прибывающую с разных рейсов публику, — похоже, он и в самом деле испытывал сомнения в том, сумеем ли мы добраться домой без его помощи. Рядом с ним, промокший насквозь и длинноволосый, с рассеянным выражением на лице, стоял его сын, которого жена Лазара поспешила прижать к груди, как если бы это был больной ребенок, которого нужно отвести домой. Но Лазар не собирался позволять кому бы то ни было тратить время на объятия и поцелуи. Он вручил своему сыну большой черный зонт и поручил ему позаботиться о сестре, укутанной в плащ, и отвести ее прямо в машину, пока сам он, захватив свободную тележку, начал укладывать на нее багаж.

— Подождите, — успевал вещать он при этом, — подождите… Когда окажетесь снаружи, запроситесь обратно в Индию.

— Нужно ли было на самом деле так торопиться с возвращением? — спросила его жена, в голосе которой я различил следы еще не изжитого до конца гнева на мужа, посмевшего оставить ее на целых двадцать четыре часа.

— Не только нужно, но и необходимо, — отвечал он с торжествующей улыбкой, а когда встретился с моим мрачным взглядом, весело воскликнул: — Да вы не беспокойтесь, ваши родители тоже здесь. Они ожидают вас снаружи.

— Мои родители? — я был поражен. — С какой стати?

Лазар был захвачен врасплох.

— С какой стати? Я не знаю. Я полагал, что вы не должны добираться до дома под дождем… так мне казалось. Моя секретарша дозвонилась до них утром, и они обещали приехать и забрать вас в Иерусалим.

Но я не хотел сейчас отправляться в Иерусалим, несмотря на то, что там я оставил свою «хонду»; я хотел остаться в Тель-Авиве и объявиться в больнице как можно раньше.

Лазар сдержал свое слово — все путешествие заняло ровно две недели, и здесь, рядом с багажным конвейером, вхолостую уже вращающимся вокруг своей оси, продолжительность нашего отсутствия предстала передо мною в своих истинных пропорциях. Поэтому я испугался, что во время, пока нас не было, мое плачевное положение только ухудшилось.

— Удалось ли вам рассказать Хишину о том, что с нами случилось? — спросил я, страшно желая узнать, что именно сказал Хишин по поводу проведенного мною переливания крови в Варанаси.

— Нет, — сказал Лазар, обнимая жену за плечи, как если бы пытался утихомирить ее. — Хишина нет в стране; несколько дней тому назад он отправился в Париж. Вот почему сейчас он не с нами. Он посвятил меня в детали. Ничего, ничего… и без него мы управились неплохо. — И он самодовольно улыбнулся нам, как бы распределяя поровну между всеми тремя врачебную ответственность.

Выглядел он при этом весьма бодро. Встреча с группой пожертвователей была успешной. Я заметил, что под плащом на нем был костюм и галстук. Его жена заметно подобрела к нему, о вчерашней размолвке внезапно все забыли. Я смотрел на нее и вдруг понял, что краснею. Она выглядела усталой, но счастливой оттого, что вернулась домой. Влюбился ли я в нее немного на самом деле, не без удивления вопрошал я сам себя, или все это было не более, чем странная галлюцинация?

Но на все эти размышления времени не было, потому что снова стал прибывать багаж и вскоре подоспела минута прощания; мой чемодан, который путешествовал по транспортерной ленте в гордом одиночестве, проплыл и был через мгновение у моих ног, а раз так, Лазар не видел никаких оснований задерживать меня.

— Вам предстоит вести машину до Иерусалима, — сказал он, — и двигайте потихоньку прямо сейчас. — Произнесено это было с присущей ему безаппеляционностью.

Но пока я стоял, соображая, как же наилучшим образом попрощаться с ними, он вспомнил что-то и схватился за ручку моего чемодана.

— Минутку, минутку, разрешите мне освободить вас от коробки с обувью, которую мы к вам затолкали…

К моему удивлению, Дори попыталась остановить мужа.

— Это совсем не важно… Ничего с этой коробкой не случится. Не заставляй его беспокоиться о всякой чепухе… Родители Бенци ведь ждут его.

Но Лазар действительно не мог понять, почему я должен тащить обувь его жены в Иерусалим и обратно.

— На это мне нужно не более минуты, — сказал он и помог мне расстегнуть ремни на чемодане. Не ожидая помощи с моей стороны, он запустил руки внутрь с деликатностью хирурга, делающего полостную операцию, и вытащил из чемодана картонную коробку, которую в течение всего путешествия я даже не вынимал. Он сказал:

— Ну вот… Ничего страшного… — и улыбнулся на прощанье.

— Значит, увидимся завтра утром в больнице, — сказал я, стараясь закрепить тонкую нить, связывавшую нас.

— В больнице? — в голосе Лазара было недоумение, как если бы больница не являлась тем самым местом, где мы оба работали. Но затем до него дошло, и он тут же поправился, сказав: — О, да. Конечно, конечно.

— Тогда, значит, я больше не увижу его? — спросила его жена, разглядывая меня с удивлением, но без признаков грусти. Локоны длинных волос упали ей на лицо и шею, макияж стерся за время полета, и под слепящим неоновым светом снова проступили морщинки. Она явно не знала, как попрощаться со мной, и сладкая волна боли затрепетала во мне.

— Фотографии, — с трудом выдавил я из себя, заикаясь; лицо мое горело. — Фотографии, которые я тогда делал… Они до сих пор еще в моем фотоаппарате. Когда снимки будут готовы, я их принесу.

Лазар и его жена вспомнили, о чем речь, и радостно воскликнули:

— О, да! Наши фотографии!

— Да, — обещал я. — Может быть, я скоро окажусь неподалеку от вас, потому что я должен заботиться о нашей больной до полного выздоровления и быть в курсе ее дел.

И, вероятно, потому, что я обещал встретиться с ними вскоре, мы расстались небрежно, как время от времени мы расставались в Индии — без рукопожатия и объятий. И я отказался от решения этой загадки — уловила ли Дори ту вспышку абсурдной ночной фантазии, называемой влюбленностью, которая, без сомнения, исчезнет, как только я пройду сквозь таможню и исчезну в ночи, где сумасшедший дождь с градом объединит людей в преданности прибывающим в плотную толпу под ограниченной защитой скудного убежища — козырька над входом; толпу, которая демонстрировала традиционный израильский энтузиазм, раскрывающий объятия любому гражданину государства, как если бы сам факт его временного отсутствия гарантировал вернувшемуся теплый прием на пути домой. Таково же точно было и отношение моих родителей, которые ожидали меня в двух точках выхода прибывших пассажиров, с тем чтобы не разминуться со мной. Мать заметила меня первой, и мы, испытывая некоторую тревогу, должны были отправиться на поиски отца, который тихо стоял под зонтиком в моросящем дожде, после того, как со свойственным ему джентльменством уступил свое место под козырьком двум пожилым дамам, которые впали в отчаяние, потеряв всякую надежду укрыться от дождя.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала мать, когда мы под предводительством отца шествовали к автомобильной стоянке, пытаясь укрыться от дождевых струй под его маленьким зонтиком. — Похудел, но выглядишь счастливым. Похоже, что ты не разочаровался в нашей Индии.

Моя мать очень боится, когда кто-нибудь разочаровывается или теряет иллюзии; применительно ко мне она боится того состояния опустошенности, которое, по ее наблюдению, характерно для современной молодежи. Следовательно, как человек, благословивший меня на поездку с Лазарами в Индию, которую она называла «нашей» в память о своем дяде, она сгорала от любопытства. И хотя, по сути дела, мне нечего было ей ответить, она чувствовала, что вернулся я удовлетворенным. Если бы не дождь, заставлявший нас аккуратно перешагивать через лужи и потоки мутной воды, она вполне могла бы почувствовать, что мое состояние имеет какое-то отношение к Дори, поскольку боль от расставания, нарастая, уже начала пульсировать во мне.