Возвращение из Индии

Вход в лабораторию располагался в углу двора, с тыльной стороны больницы, в большой и ветхой пристройке, просто бараке, забитом молчаливыми пациентами, в основном женщинами, сгрудившимися на голой земле со своими оборванными ребятишками. Здесь моя оранжевая повязка на лице не произвела ни на кого особого впечатления, и мне заново пришлось проделать весь долгий путь, который и привел меня в конце концов к самому началу очереди в том же бараке, где всем заправляла темнолицая, с большим красным пятном на лбу между бровями — третьим глазом, с величественной посадкой головы женщина средних лет, высокая и тонкая, словно выпиленная из одного куска черного мрамора, обернутая в тонкое, цвета радуги, сари. Она была супервайзером лаборатории, может быть, простой лаборанткой или техником невысокого ранга; двигалась она, во всяком случае, медленно и не слишком уверенно, рабочий стол ее был в образцовом беспорядке, заваленный дюжинами карточек и результатами лабораторных исследований, вписаннных в карточки разной формы и самых разнообразных цветов: все это заставляло ее непрерывно разгребать эту разноцветную кучу, чтобы найти и выдать нужные сведения ближайшему человеку из очереди, змеившейся в многочасовом ожидании по коридору. Поначалу она упорно отказывалась обратить на меня хоть какое-то внимание, даже после того, как, сняв маску, я объяснил ей, что я врач; но в конце концов она повернулась ко мне лицом и сухо поинтересовалась, чего я от нее хочу; когда я сказал ей это, добавив, что готов заплатить дополнительную таксу за срочное выполнение работы, она с высоты своего роста смерила меня презрительным взглядом и процедила, что больница принадлежит Будде, который является, кроме всего прочего, покровителем нищих и не нуждается в оплате… Но если я хочу сделать пожертвование в больничную кассу, я могу сделать это, опустив деньги в ящик, установленный у входных дверей больницы.

— Конечно. Я немедленно сделаю это, — пообещал я и, не теряя ни секунды, вытащил свои контейнеры и пробирки. Но не тут-то было.

— Это не здесь, — было сказано мне. — Здесь мы не принимаем денег, для этого существует специальный кассир. А теперь уходите и займите место в очереди.

Но в конце концов она сдалась и сказала, чтобы я написал, какие именно тесты я хочу получить. Что я и сделал, добавив запрос об особой важности теста, определявшего функционирование печени; на верхней кромке запроса я начертал свое имя, а также номер и индекс своей израильской лицензии; думаю, нет нужды упоминать о том, что я обошел вопрос о том, что моя больная некоторое время тому назад была госпитализирована в этой же самой больнице, — я сделал это во избежание каких-либо бюрократических неприятностей. Распорядительница взглянула на мою заявку, поставила большой вопросительный знак возле строчки «тест на функции печени», заметив, что она не уверена, делаются ли подобные тесты у них в лаборатории, машинально завернула образцы крови и мочи в тетрадные листы, не озаботившись даже тем, чтобы прикрыть отверстия пробирок резиновыми пробками, и сунула их в большую картонную коробку, полную покрытых пылью пробирок, частью пустых, частью заполненных подозрительной на вид цветной жидкостью. Я поблагодарил темнолицую начальницу, но счел нелишним еще раз повторить, что мой запрос требует самого быстрого, безотлагательного исследования.

— Если вам нужна моя помощь, я могу сделать проверку собственноручно. Моя больная, — пояснил я, — сгорает от лихорадки в Бодхгае. Лечение зависит оттого, как быстро мы получим результаты анализов.

Вот здесь благородная индийская женщина не выдержала и взорвалась:

— Каждый человек здесь хочет знать… каждый ожидает, каждый, кто ожидает, — болен, каждого направил сюда врач, никто не проводит анализ крови потому, что ему нечем больше заняться, — поучала она меня, как если бы я был маленьким мальчиком. Почему я вообразил, что могу получить ответ вне очереди? Только потому, что у людей, ожидающих в больничном коридоре кожа более темная, чем у меня? И тонкой своей рукой она плавным движением показала мне на выход.

Не понимая даже почему, я был так глубоко оскорблен, что первым моим побуждением было забрать обратно мои образцы и поискать другое место, где их могли бы обработать. Но я сдержался. Поддавшись порыву, чаще всего проигрываешь, а я не имел никакого представления, куда бы обратиться еще, и я не знал, когда получу ответ здесь. И я покинул негостеприимный барак. Некоторое время я кружил по больничному двору, волоча ноги, то туда, то сюда среди индусов, ожидающих в темноте, заглядывая в окна, за которыми видны были согбенные над микроскопами фигуры больничных лаборантов, трудившихся в тусклом свете люминесцентных ламп; рядом с каждым стояла большая бутыль с реагентами. Древние микроскопы — таково было единственное оружие, которое давало ответ на состояние крови и мочи в принесенных пробирках синего стекла. В конечном итоге я понял, что сыт по горло этим бесцельным блужданием вокруг да около, и вернулся к месту, на котором оставил своего рикшу, но увидел, что место это запружено точно такими же средствами передвижения, и я был не в состоянии отличить их одно от другого. А потому мне пришлось брести от одного рикши к другому и будить заспанных водителей, дремавших, скорчившись, на задних сиденьях, так что прошло немало времени, прежде чем я обнаружил моего водителя, который, на мое счастье, имел привычку не расставаться со своим белым тюрбаном даже на время сна.

— Отвези меня к реке, — распорядился я, потому что с первого же дня нашего пребывания в Индии я чувствовал необъяснимую тягу к воде.

Но заспанный мой водитель, улыбаясь широко раскрытым беззубым ртом, начал объяснять на немыслимой каше из английских слов, что в настоящее время река в Гае отсутствует.

— Как это — отсутствует? — удивился я. — Как она может отсутствовать, когда вот тут, в путеводителе, она значится вполне определенно?

— Да, да, — закивал рикша своим белым тюрбаном, полный желания помочь мне. — Да, сэр. Все верно. Эта река, та, что у вас нарисована, — она есть. Только сейчас в ней нет воды. — И говоря это, он помогал мне поудобнее устроиться рядом с ним на сиденье, еще сохранившем тепло его тела, и накидывая мне на плечи тонкое лоскутное одеяло. А затем аккуратными движениями начал выводить наш экипаж из стада таких же собратьев, заполонивших пространство вокруг. В результате мы и вправду оказались на берегу реки, обозначенной в путеводителе, но абсолютно безводной в этот зимний сезон. Где-то далеко, на дне ложа пересохшей сейчас реки, горел огонь. По его форме я был уверен, что это огонь погребальный. Фигуры, просматривавшиеся вокруг огня, были, скорее всего, члены его семьи и родственники покойного, помогавшие его душе окончательно освободиться от земных уз.

* * *

Выйдя из мотороллера рикши, я достал свой рюкзак и вынул оттуда свитер, поскольку воздух в ночи заметно посвежел, и начал осторожно спускаться по широкому сухому береговому откосу, ведущему неведомо куда; внутри у меня все еще бушевало пламя, вызванное высокой, тонкой, темнокожей индианкой. Но почему я чувствовал себя настолько оскорбленным? Я попытался проанализировать ситуацию. Что со мной произошло? Задело ли ее недоверие ко мне мое самолюбие? Нет, тут было что-то иное. Лазар и его жена, на мой взгляд, не обнаруживали тревоги, они не придавали такого уж значения тому факту, что их дочь на самом деле серьезно больна, что ее положение угрожающе, что ее болезнь — это не просто некое недомогание, которое рано или поздно пройдет само собой. Волна жалости и сочувствия к больной девушке и врачу, вызвавшемуся ей помочь, нарастала во мне, и в то время, как я спускался заросшим речным склоном по направлению к ритуальному огню, слезы застилали мой взгляд. Что это, черт возьми, было? Почему я был так уязвлен и рассержен? Профессор Хишин имел полное право не взять меня в свое отделение. Как врач, которым я всегда восхищался, мог сказать безапелляционно «самоизлечивающееся заболевание»? Что он, этот Хишин, знал на самом деле? И я затрепетал, как если бы он стоял сейчас рядом. Но не остановился, а продолжал спускаться, продираясь сквозь кустарники и заросли диких цветов, бесцветных в темноте, прокладывая свой путь как можно внимательнее мимо уснувших на голой земле пилигримов и нищих бродяг, едва прикрытых лоскутами материи или картонными коробками, утирая неожиданные слезы, превратившие меня в плачущего малыша, — именно здесь, в единственном на земле месте, способном превратить избалованного европейца в смущенного обывателя, притихшего перед лицом истинного страдания.

Индийцы, сидевшие вокруг огня, очевидно почувствовали, что я иду в их сторону, и начали подниматься, желая приветствовать меня, равно как и вежливо воспрепятствовать моему слишком близкому приближению к ритуальному огню, приближению, способному осквернить святость ритуала посторонним присутствием. Судя по их одеждам, это были горожане достаточно зажиточного уровня, и они вели себя с должной твердостью и тактом. Они окружили меня, сложив на груди ладони в традиционном приветствии, намереваясь, по-видимому, преградить мне путь. Я также соединил вместе мои ладони, имитируя их жест, долженствовавший передать им ту симпатию, которую я и в самом деле испытывал к этим людям — симпатию вместе с доброй волей; здесь я почувствовал, как кто-то легонько трогает меня. Это был мой рикша, который, как оказалось, незаметно следовал за мной на случай, если я попаду в беду. Он доброжелательно отозвался обо мне, обращаясь к этим людям, но вместе с тем изо всех сил старался не допустить моего дальнейшего приближения к ритуальному костру, горевшему ослепительно ярко; этим пламенем впору было бы залюбоваться, если бы на вершине этого огненного ложа ничего не лежало.

Я сбросил со спины свой рюкзак и уселся на большой грязный валун. То, что осталось от реки, булькало поблизости, ночной воздух был пропитан холодом и туманом. Сейчас, когда индийцы увидели, что я не намерен хоть как-то осквернить их ритуал, а просто сижу напротив них, они успокоились настолько, что один из них протянул мне чашку горячего чая, что выглядело наградой за мое поведение. Я с благодарностью взял чашку, но, прежде чем я успел прикоснуться к ней губами, я с изумлением увидел, что тело, лежавшее почти вплотную к костру, в ожидании следующей кремации принадлежало не застывшему трупу, но живому, хотя, по-видимому, смертельно больному человеку, которого притащили сюда, чтобы именно здесь он испустил свой последний вздох и расстался с жизнью там, где полагается. То и дело кто-нибудь склонялся над ним, проверяя его состояние, поглаживая его или шепча что-то, призванное поддержать в нем мужество в ожидании очистительного пламени. Теперь я понял, почему они с такой настойчивостью пытались преградить мне дорогу.

Чай остывал у меня в руках; я не мог сделать ни глотка. Улучив момент, когда звук пролетающего самолета поднял все головы вверх, я быстро вылил темно-желтую жидкость на землю. В густом тумане у нас над головой я различил яркие красные огни улетавшего вдаль большого старого аэроплана, пропеллеры которого издавали приятный рокочущий звук. Развернувшись, самолет заложил петлю прямо над нашими головами и продолжил свой полет вдоль берега, снижаясь на посадку. Индийцы заговорили между собой об этом ночном рейсе, который, начавшись в Нью-Дели делал затем остановку в Гае, летел далее до Патны и заканчивался в Калькутте. «Калькутта?!» Возбуждение вспыхнуло во мне. Всем им был известен этот старый аэроплан, и они уверенно говорили о ночном рейсе, который длился не более двух часов для пассажира, который хотел добраться из Патны в Калькутту. Не колеблясь ни минуты, я встал, вернул пустую чашку и сказал моему водителю, который важно сидел в своем белом тюрбане и казался довольным всем на свете, приканчивая вторую чашку чая.

— Как можно скорее доставь меня в аэропорт. Я хочу добраться до Калькутты.

— Бесполезно, — сказал он, не сделав даже попытки сдвинуться с места. — Все места всегда заняты.

Но я продолжал настаивать. Возможность исследовать не только уровень билирубина, но определить состояние печени, в особенности, принимая во внимание уровень сахара и свертываемость крови (что могло указывать на наличие внутреннего кровотечения), была столь соблазнительна, что оправдывала любую попытку добраться до Калькутты, даже если Лазар, который никогда в жизни не был там, называл Калькутту «адом на земле». Я поздравил сам себя за то, что предусмотрительно запасся двойными образцами всех проб, взятых у Эйнат, что избавляло меня от необходимости дополнительной встречи с высокой индианкой из лаборатории.

Как и предупреждал меня мой водитель-моторикша, самолет был переполнен, но после того, как я настойчиво (может быть, даже назойливо) начал втолковывать кассирам, что я, британский доктор, просто обязан провести тестирование смертельно больного человека (здесь в качестве доказательств мне пришлось даже достать из контейнера пробирки с кровью и мочой), они согласились предоставить мне маленькое откидное сиденье в хвостовой части самолета, предназначавшееся для обслуживающего персонала, которому я и заплатил за билет цену, показавшуюся мне смехотворной. Рикше, доставившему меня в аэропорт, я дал немного рупий и поручил разыскать Лазаров в Бодхгае и передать им мою записку, в которой я извещал их о моем решении отвезти на исследование все образцы в Калькутту и вернуться на следующий день либо поездом, либо самолетом, привезя с собою надежные данные. «Обо мне не беспокойтесь, — так я закончил свое послание, — я вернусь невредимым; никакой „ад“ меня не остановит и ничего со мной не сделает». Слово «ад» я заключил в кавычки, но относились они скорее к Лазару, который должен был понять, черт бы его побрал, что мне не до шуток. После чего я подписался: «Ваш Биньямин».

Была уже полночь.

Я достал один из трех громадных бутербродов, которые жена Лазара дала мне с собой, и с удовольствием принялся за него, размышляя об этой паре и сравнивая их. Даже их отношение к дочери было совсем одинаковым — странным, вызывающим какое-то сочувствие. И даже какое-то подобие страха за нее. Считала ли жена Лазара, подобно своему мужу, Калькутту адом? И что сам Лазар мог знать о том, что является адом, а что нет? Ему были знакомы по его больнице такие малоприятные места, как морг. Но сказать, что Калькутта — это ад?.. Врач и его брат, которых мы встретили в поезде, выглядели отлично, а ведь они жили именно там. А если нищета и страдания в тех местах еще хуже, чем где-либо еще, — что ж, тем лучше. Когда я вернусь в Бодхгаю, у меня будет явное преимущество перед Лазарами, которое подтвердит мой авторитет как врача, способного предвидеть неблагоприятные обстоятельства. Сами они были слишком уверены в себе; крепкие узы, связывающие их, делали их чопорными. И когда в полуночной тишине пропеллеры вдруг завертелись и самолет с легкостью (если учесть его возраст, удивительной) оторвался от земли, я ощутил уверенность, что поступил единственно правильным образом.

И провалился в сон.

Снилось мне, что я вернулся в бунгало, которое на этот раз находилось не в Бодхгае, а в каком-то другом городе, так же на востоке, но не в Индии. Кухня на этот раз была намного просторнее, чем на самом деле, а вместо деревянного стола был стеклянный, тот, что стоял в гостиной Лазаров в Тель-Авиве, а также другая мебель из их квартиры, так же как и из квартиры моих родителей, живших в Иерусалиме. Мой мотоцикл, который я, уезжая, оставил у родителей во дворе, теперь стоял, прислоненный к мойке. Отсутствовала только моя больная. Оба Лазара грустно сидели за обеденным столом, ожидая моего возвращения из Калькутты с результатами тестов, и я внезапно понял, что я опоздал, и что вместо того, чтобы вернуться на следующий день, как я обещал в моей записке, я вернулся спустя несколько недель, а не исключено, и месяцев, но они все равно дожидались меня, верные обещанию, которое дали моим родителям — обещанию заботиться обо мне. Но где мой пациент? Вопрос прозвучал бессвязно. Лазары остались сидеть, глядя друг на друга в безмолвии. Затем жена Лазара поднялась и повела меня в угол, где лежала маленькая девочка, накрытая серой простыней. «Он прибыл, — прошептала ее мать. — Он прибыл».

С первыми проблесками света самолет начал спускаться, пробиваясь сквозь туманную пелену, накрывшую Калькутту, в редких проблесках солнечных лучей. Сверху город был похож на старинную фабрику, где никто уже не работал, но густое облако смога все еще плавало сверху. Хотя утро едва наступило, бесчисленные толпы народа упрямо толклись, — выглядело это так, словно людские потоки обрели текучесть, как если бы закон всемирного тяготения вдруг разом утратил силу. В голове у меня пронеслась мысль, что если я на самом деле хотел достичь предела человеческого страдания, то я попал именно в такое место: оно находилось здесь. В Нью-Дели и Варанаси даже нищие и калеки выглядели как-то естественно, здесь же, похоже, всякий смысл существования людей был утерян, и люди двигались вместе в водовороте, в воронку которого я был немедленно втянут, не в состоянии выбраться наружу. Нищие в лохмотьях, сквозь которые просвечивало тело, взывали ко мне, протягивая объеденные проказой обрубки, и не было никакой возможности избавиться от них. Меня мучила жажда, я чертовски устал от полета, но я колебался между желанием напиться немедленно, здесь, в самом центре этой немыслимой суматохи, возле искалеченных и умирающих людей, лежащих у стен, и возможностью сделать это, добравшись до города. В конце концов жажда победила, и я бросился к одной из уличных лавчонок и попросил чаю с молоком — такого, как я привык в родительском доме, доме моей матери-англичанки. Кроме того я выбрал две почтовых открытки с уже наклеенными марками, достал второй из сэндвичей, предусмотрительно приготовленный женой Лазара, и жевал его в то же время, как моя рука выводила несколько корявых фраз, адресованных родителям, кое-как передававших мои первые впечатления от пребывания в Индии вообще и Калькутте в частности. Лавочник показал мне, где находился почтовый ящик, оказавшийся точным подобием своего британского собрата, т. е. большим и ярко-красным; это наполнило меня уверенностью, что открытка, которую я бросил внутрь, достигнет места своего назначения. Вторую открытку я положил себе в карман. Преисполненный чувства выполненного долга, я покинул этот человеческий муравейник без всякого колебания. На этот раз я остановил не рикшу, а обыкновенное такси, которое и доставило меня прямо к лаборатории, адрес которой был отпечатан на визитной карточке.

Сон, который привиделся мне в самолете, не только встревожил меня, но и послужил предупреждением — я не должен здесь потеряться. Мне требовались данные по состоянию функций печени, свертываемости крови, уровня сахара и трансаминаз. Я был совершенно уверен в индийском докторе и его брате — они были связаны с Калькуттским университетом. Но когда шофер такси остановил машину возле аллеи, которая вела к самому заурядному жилому дому без каких-либо признаков медицинской лаборатории, я пал духом, и я не отпускал такси до тех самых пор, пока шофер не подвел меня к самой двери. К моему удивлению, это жалкое жилое строение высотой в несколько этажей было оборудовано маленьким эскалатором, о котором, к сожалению, нельзя было сказать, работает он или нет, поскольку все его ступени были заняты спящими людьми; свернувшись самым прихотливым образом, они напоминали черных змей. Лестничные площадки в этот ранний час были также забиты спящими людьми. Водитель такси немедленно снял свои сандалии и стал босыми ногами осторожно переступать через спящих. Я последовал его примеру, но остался в носках. Таким образом мы добрались до квартиры доктора, где обнаружили визитную карточку, подобную той, что лежала у меня в кармане, и которая была прикноплена к двери. Без лишних церемоний таксист вошел внутрь и поднял доктора с постели. Доктор, на гладком, тонком, почти мальчишеском теле которого были только узкие плавки, вовсе не выразил удивления, увидев меня на пороге. Наоборот. Радостным голосом он закричал:

— Ну, вот! С самого начала я говорил своему брату: «В конце концов доктор Биньямин вынужден будет разыскать нас, если он хочет узнать, как на самом деле обстоят дела». Но кто мог бы поверить, что это произойдет так скоро?

Он рассмеялся, а затем провел меня в большую запыленную комнату, украшенную множеством ковров и орнаментов, в которой две маленькие девочки спали, лежа на тахте. Он быстро перенес их в другую комнату, а затем исчез, появившись через несколько минут одетым в серый костюм европейского покроя. Немедленно он взял у меня пробирки, внимательно слушая то, что я рассказал ему о состоянии моей пациентки и о моих по этому поводу подозрениях, и чистой, тонкой рукой написал сопроводительный лист с объяснением тех проверок, которым я хотел подвергнуть образцы; проделано все это было профессионально и уверенно. Ничто не казалось ему невозможным и незначительным. Затем он поднялся и сказал:

— Дайте мне полдня, и мы с братом принесем вам все требуемые результаты. Если вы опоздаете на полуденный рейс, вы всегда достанете билет на пятичасовой поезд, который прибудет в Гаю на рассвете.

Затем он бросил тонкий плед на тахту, на которой перед тем спали девочки, чуть-чуть взбил подушки и сдвинул их. Взяв несколько ароматических палочек, он поместил их в глубокий стакан и поджег, чтобы освежить воздух, сказав:

— Можете здесь отдохнуть немного, а еще лучше — поспать. Это вас освежит… что совсем не будет лишним, когда вы вернетесь к своей больной, ради которой вы проделали весь этот путь до Калькутты…

* * *

В этой гостеприимной комнате, украшенной гирляндами цветов и маленькими статуэтками богов с обезьяньими и слоновьими головами (потом я узнал, что первого звали Хануман, а второго Ганеша), я и пришел в себя какое-то время спустя. Запах ароматических палочек наполнял комнату. Все это абсолютно не походило на преисподнюю. Я быстро сел на тахту, разглядывая свои ноги в носках и размышляя о том, как странно протекает мое путешествие в эти места, и удивился, не в силах понять, связано все это исключительно с состоянием моей больной, или я просто хотел доказать профессору Хишину, какой я преданный своему делу и решительный врач, абсолютно подготовленный профессионально, чтобы должным образом и в самые кратчайшие сроки решать все проблемы, связанные со здоровьем пациента. И тут я достал из кармана вторую почтовую открытку и написал, не задумываясь:

«Дорогой профессор Хишин! Привет из Калькутты, где находится самый последний из кругов людской нищеты и страдания. Я забрался сюда, чтобы добиться надежного и подробного диагноза для нашей пациентки, чье состояние гораздо более угрожающе, чем вы можете себе представить. Лазары очень милы, а Индия исключительно интересна. Ваш „идеальный“ протеже». Мне хотелось добавить «которого вы совратили», но удержался. Как он все это воспримет? Даже слово «идеальный», которое я заключил в кавычки, выглядело легкомысленно. Что, если он все уже позабыл?

Я отправил открытку обратно в карман. Она попала бы к адресату после моего возвращения домой; какой же смысл был посылать ее? Я снял свитер и прислушался к легким шагам за дверью. Что знала обо мне жена доктора? Но ложе было таким мягким… я вытянулся на тахте, ощущая смертельную усталость, и предался собственным мыслям. Это место представлялось мне крошечным уголком рая в центре ада, которого я по-настоящему еще не ощущал; а раз так, то и не испытывал никакого желания гордиться своим пребыванием в нем.

Но, несмотря на всю свою усталость, мне не удалось по-настоящему уснуть. Я смог только задремать, потому что люди, спавшие на ступенях, пробуждаясь, все время шумели, в то время как жильцы дома гнали их прочь, а эскалатор, освобождаясь от непредвиденной ночной ноши, начал ерзать туда и сюда. Две маленькие девочки доктора добавляли шума, попеременно открывая и закрывая дверь — и делали это до тех пор, пока я не пригласил их войти в комнату. Какое-то время они колебались, но в конце концов застенчиво зашли, одетые в школьную униформу, состоявшую из тонкого розового сари, с голубыми бантами в волосах и ранцами за плечами. Я попытался разговорить их, а когда это не удалось, попробовал рассмешить, делая потешные рожки, но они даже не улыбнулись; похоже, они решили, что подобные гримасы естественны для европейца. В конце концов явилась их мать и отправила девочек в школу. Но она явно не могла решить, можно ли оставить меня в квартире, и я спросил:

— Как вы полагаете, может, есть смысл мне выбраться на воздух и немного пройтись по городу? Есть ли здесь какая-нибудь река?

И, конечно, здесь была река, называвшаяся Хугли-ривер с многочисленными причалами, а кроме того имелся собственный форт, носивший гордое имя Форт-Вильям. «Было бы крайне жаль не увидеть все эти красоты», — подумал я, и распрощался с гостеприимными хозяевами. Спускаясь, я сосчитал количество ступеней, с тем чтобы на обратном пути легче было найти нужный дом.

Оказавшись снаружи, я наметил ориентиры, которые помогут мне найти нужный подъезд, для чего несколько раз сходил туда-сюда для начальной практики. Но когда, обретя некоторую уверенность, я добрался до главной улицы, то в ту же секунду был окружен несущейся куда-то толпой и понял, что являюсь среди них единственным иностранцем. Внезапно я почувствовал слабость и вспомнил свой сон. Мне следовало быть настороже, не забираясь чересчур далеко, поскольку мне предстояло еще вернуться; жена Лазара, кажется, уверовала в меня, ведь я не был туристом, оставаясь все это время лечащим врачом, а потому обязан был вернуться к моему пациенту, чье нежное, желтоватое от болезни лицо время от времени всплывало в моем сознании, сопровождаемое бессмысленной улыбкой, отражавшейся отблеском в глазах ее матери. Я решил отказаться от прогулки к реке и причалу, равно как и от посещения красивейшей площади Калькутты, и ограничиться безопасным променадом по узкому кругу, не выходя на улицы за его пределы. Приблизительно каждые полчаса я возвращался и стоял перед фасадом «моего» дома, время от времени поднимаясь по лестнице к двери докторской квартиры и, постучав, тревожно ожидал результата лабораторных исследований.

На одной из прилетающих улиц мое внимание привлекла огромная толпа, теснившаяся возле какого-то здания. Сначала я подумал, что это остатки какой-то крепости, но подойдя поближе, понял, что это большой и древний кинотеатр, обклеенный красочными афишами. На тротуаре лежала старая женщина, мне показалось, что она была мертва. Несколько прокаженных сидели рядом, горящими глазами глядя на проходящих внутрь кинозала. «Может быть, я лучше узнаю Индию, познакомившись с ее кино», — подумал я и, купив билет, оказался в необъятном темном помещении, все в деревянных колоннах, с которых осыпалась резьба. Я увидел бесчисленные ряды голов, на некоторых были тюрбаны, но большинство составляли кудрявые, стриженные и бритые.

С того момента как я вошел, все взоры были обращены на меня, как если бы люди, заполнившие кинотеатр, узрели вдруг нечто никогда не виданное, ни на что не похожее, пахнущее странно и передвигающееся неведомым образом. Я выбрал кресло в одном из средних рядов, и зрители с готовностью поднялись, чтобы дать мне пройти; улыбались они при этом вполне дружелюбно и ободряюще. Но не успел я усесться, как явился контролер со значком, прикрепленным к груди большой булавкой, и настойчиво начал уговаривать меня пересесть на другое место, более, как я подозреваю, в его представлении почетное. Поначалу я пробовал отказываться, и тогда, обращаясь к десяткам лиц, вовлеченных в эту пантомиму, он ткнул пальцем в их сторону и громко заявил: «Это плохие парни. Очень плохие», — после чего плохие парни дружно закивали и залились смехом. Уже из последних сил я попробовал еще раз отказаться, но он был настойчив; пройдя через весь ряд, он с силой схватил меня за руку и вновь воззвал к зрителям, не перестававшим расплываться в улыбке. Кончилось тем, что он подвел меня к креслу, обтянутому красным бархатом, которое с годами стало потерто-розовым, подобно шкуре запаршивевшего старого животного. И на месте, знавшем гостей, несомненно, более благородных, чем я, я сидел в ожидании киноленты, лишенной субтитров, в котором тоненькая и юная индийская кинозвезда страдала не от угрызений совести, а от неразделенной любви.

* * *

Когда к полудню я вернулся в уже знакомый дом, то нашел не только двух маленьких девочек и их мать, но также самого доктора и его брата с результатами лабораторных тестов в руках. В своих подозрениях я оказался прав — печень больной девушки была серьезно повреждена, пострадала система коагуляции, билирубин был очень высок — около тридцати. АЛТ выросла в четыре раза, а АСТ была также выше нормы.

Гипогликемия угрожала жизни. Больная нуждалась в немедленной инъекции глюкозы, способной восстановить утраченную свертываемость крови, чего можно было добиться ее переливанием. Они также познакомили меня с результатами проведенных тестов, о которых я их даже не просил. Никакого сомнения не было — они все это время трудились в поте лица, переходя из одной лаборатории в другую и собирая из образцов максимум возможной информации. Теперь мне необходимо было с максимальной быстротой вернуться к моей пациентке — я не мог себе позволить потерять ни минуты. Я достал свой бумажник и вручил им сто долларов — сумму весьма значительную не только для них, но и для меня. Однако я оговорил одно условие: они не бросят меня одного, пока не посадят на поезд, идущий до Гаи, если случится так, что билетов на самолет не будет. Они были удивлены (и восхищены) подобной оценкой их услуг и обещали часть этих денег пожертвовать на благотворительные цели, заверив, что посадят меня на самые лучшие места в поезде, идущем в Гаю, но прежде всего они хотели бы знать, успел ли я увидеть хоть что-нибудь в Калькутте. «Совсем чуть-чуть, — ответил я, — здесь, похоже, все не просто. Но, конечно, это не ад». Они расхохотались от души, но тем не менее заметили, что некоторые городские районы вполне могли бы сойти за преисподнюю, если принять во внимание, что именно сходство с адом более всего привлекает внимание туристов.

По дороге на станцию они показали мне места, которые попросту привели меня в ужас, и тем не менее я вынужден был именно там принять приглашение братьев на прощальный ужин. Я не был голоден, к тому же внутри меня продолжала нарастать тревога за мою пациентку, но я не нашел в себе сил противостоять льстивым уговорам моих обаятельнейших хозяев, и мгновение спустя появилось немыслимое количество всевозможной еды в неповторимом сочетании форм, запаха и цвета. Доктор и его брат сели рядом со мной, держа на коленях обеих девчушек, и все принялись за еду, уделяя основное внимание тому, не попробовал ли я уклониться от дегустации хотя бы одного из предложенных блюд. Спустя короткое время я уже наелся до отказа; чуть позже я оказался на грани, за которой меня бы просто вырвало. Поднявшись, я сказал, что результаты тестирования не выходят у меня из головы.

— А потому, дорогие друзья, я умоляю вас тронуться в путь; если же вы хотите мне что-нибудь показать, то покажите мне, как пройти к реке.

Не знаю, как это объяснить вам, но с той минуты, как я очутился в Индии, меня безудержно тянет к рекам; мне кажется, что я просто влюбился в них. И хотя именно на меня падала вся вина за прерванное таким образом застолье, они мгновенно отозвались на мою просьбу, сделав то, о чем я их просил, а именно — отвели меня на длинный зеленый выступ, с которого открывался превосходный вид на реку; на краю выступа высилась колонна, на фоне которой моей же камерой они сделали несколько снимков, после чего я сфотографировал их. Но мне явно мало было одного обзора водной глади, я хотел спуститься к самому урезу. Они довели меня до воды, и когда увидели, что, наклонившись, я неожиданно опустил пальцы в холодную воду, они склонили головы, выражая полное удовлетворение. Это ничем не вызванное движение души укрепило их во мнении, что я и на самом деле готов взглянуть на человеческий ад изнутри него самого, а не только через стекло движущегося автомобиля; более того, им стало ясно, что медленное движение человека-рикши устраивает меня более всего, движение через ужасающие переулки, полные монбланов гниющего мусора, отбросов смердящей человеческой плоти, начинающей свой путь к смерти с момента рождения, парий человеческого общества, напоминающих тщетным своим трепетанием подергивание раздавленного насекомого, попавшего под огромный башмак. В течение целого часа они вели меня улицами, некогда имевшими приятный, цивилизованный вид, которые теперь выглядели словно пораженные проказой, и боль от подобного зрелища оказалась тем сильнее, чем очевиднее проглядывались следы сохранившейся былой красоты. И так мы продвигались: я — со скоростью, с которой трусил босоногий рикша, а два моих чернобородых спутника — нечто вроде эскорта по обе стороны от меня. Из карманов они время от времени вытаскивали мелочь, чтобы опустить в протянутую ладонь умирающего бедняка или ребенка, бесспорно подстегиваемые моим взглядом. «Возможен ли еще худший ад?» — спрашивали они, время от времени поворачиваясь ко мне с каким-то торжествующим выражением, которое не сходило у них с лица до самой станции.

Хотя путешествие на поезде длилось девять часов, я не смог сомкнуть глаз. Воспоминания о Калькутте перемежались с непрерывной тревогой об Эйнат, тяжелым грузом ложась на сердце. В конце концов я поднялся и вышел в коридор, где и остался стоять, чтобы не пропустить, когда поезд остановится в Гае. Около полуночи я оказался выброшенным на платформу, которая выглядела, как последняя в мире платформа на самом краю Вселенной и указывала предстоящий мне путь — к длинному ряду ожидающих моторикш, среди которых я попробовал отыскать белый тюрбан моего собственного водителя, к сожалению, тщетно. Пришлось нанять другого, помоложе; он и доставил меня проселочной дорогой, вьющейся среди зеленеющих холмов, освещенных узким серпом луны, до Бодхгаи.

Гостиница у реки была закрыта и погружена во тьму; к тому же я никак не мог вспомнить, где находился вход в наше маленькое бунгало. Из последних сил я обошел вокруг всего здания и впервые с начала нашего путешествия ощутил, что силы мои иссякли; откуда-то из глубины моего существа вдруг вырвался стон, полный отчаяния и боли. Неужели мне придется, вдобавок ко всему, провести всю ночь вот так, на пронзительном холодном ветру, долетающем с реки, — потому только, что я хотел казаться «идеальным» не только Лазарам, но и самому себе? Я уселся под одно из громадных деревьев перевести дух и тут вспомнил, что у меня остался еще последний из трех, приготовленных женой Лазара сэндвичей, который я и съел в надежде прогнать сон. Затем я поднялся, взбодренный так, словно выпил бокал хорошего вина, и стал описывать на местности круги… и тут я вспомнил, где вход в бунгало, а через некоторое время уже стучал в дверь.

Я постучал тихонько, но дверь открылась сразу. Это была Дори. Очков на ней не было, волосы растрепаны, ночная рубашка обтягивала ее полную фигуру и ее большие упругие груди. Я заметил, что она была в туфлях на высоком каблуке. Сначала мне показалось, что наградой за труды мне дарована будет одна из ее знаменитых — одними глазами — автоматических улыбок, но затем эмоции взяли верх, и, протянув ко мне руки, она обняла меня, обдав давно забытым теплом. Несколько мгновений мы стояли так, замерев, в грязной кухне, где немытые чашки стояли на плите, но появившийся внезапно Лазар обхватил мою голову в едином порыве радости и любви и закричал:

— Куда вы, к черту, подевались? Где вас носило? Еще немного, и мы уехали бы без вас. Только не говорите мне, что вы потащили эти тесты прямо в Калькутту!

— Вы что, не получили моей записки? — спросил я со странным чувством гордости.

— А была ли в том действительная необходимость тащиться туда? — сказал Лазар, как бы не слыша моих слов.

— Это было совершенно необходимо, — ответил я с непривычной для самого себя твердостью. — Я получил все нужные результаты и уверен в их надежности. Теперь мне ясна ситуация, в которую мы попали.

— Мы попали? — спросил Лазар, который был поражен моим тоном. — Но куда?

— Дайте мне минуту, — сказал я. — А потом я все вам скажу. Но сначала — Эйнат. Я хочу посмотреть на нее.

И, не помыв даже рук, я прошел в комнату, где желтоватый свет позволил мне взглянуть на больную девушку, которая расчесывала себя, утопая в безрадостном забытьи, не имея ни малейшего представления о смертельно опасной бомбе с часовым механизмом, тикающим у нее внутри. Я подошел вплотную к кровати и положил ладонь на ее лоб. Лихорадка была все той же. Лазар и его жена с нетерпением ожидали моих слов. Состояние их дочери за последние двадцать четыре часа было малоутешительным, и вот теперь, вернувшись с результатами тестов, я стоял, склонившись над больной. Чего они ожидали от меня в эту минуту? «Я должен сказать им нечто такое, что потревожило бы их уверенность в себе, — подумал я, — иначе они не будут доверять мне в должной мере и будут склоняться к полумерам, вместо того, чтобы безоговорочно довериться моему авторитету». Взяв ее вялое запястье, я проверил пульс. Зеленые глаза открылись, но на прекрасном лице не появилась улыбка, которая так украшала лицо ее матери.

— Все хорошо? — спросил Лазар, раздраженный моим поведением.

— Одну минуту, — начал я. — Дайте мне только вымыть руки. — И вышел в кухню. Жена Лазара подала мне мыло и полотенце. И тогда, повернувшись к Лазару, я произнес: — Что касается Калькутты, вы совершенно правы. С одним уточнением: хороших людей можно встретить даже в аду. И еще одно, во что поверить труднее: там даже можно сходить в кино.

V

Но даже предположив, что он на самом деле влюбился, что он мог с этим поделать? — так говорил он сам себе с горькой усмешкой, лаская взглядом гибкую спину маленькой девочки, склонившейся над атласом и не выпускавшей изо рта изжеванный карандаш. Она должна быть чьей-то, убеждал он себя, чьей-то, кто придет и уведет ее. Но мысль, что маленькая девочка была просто оставлена в его кухне, уже овладела его существом, и с новым, и таким волнующим, желанием, которое, верил он, вполне поддается контролю, он положил свою руку легонько на ее тонкое плечо, чтобы немного приободрить ее. Наклонившись над скатертью, раскинувшейся перед ним своим синими, зелеными и желтыми пространствами, вслушиваясь в сладостный голос, без запинки произносящий названия городов и континентов, он сказал ей с мягкой укоризной: «Ну, чего же ты ищешь еще, если все уже нашла?» И с этими словами он опустил свой палец на зеленеющее пятно, все в синих прожилках рек, и закончил назидательно и твердо: «Вот, вот здесь находится правильный ответ. А теперь хватит сидеть над уроками. Уже поздно». И в то время, когда маленький острый нож еще раз повернулся у него в сердце, он закрыл атлас и захлопнул учебник, отстегнул булавку и снял школьный значок с кармана ее блузки, кончиками пальцев ощущая очертания ее детской груди; и здесь он опять спросил себя, что она при этом чувствует, и что она в состоянии понять, и может ли он поцеловать ее без риска для себя.

Ему хватило смелости лишь коснуться губами ее лба, слыша одинокий в ночи стон холодильника, а затем он продолжил, целуя ее глаза и облизывая мочки ушей, говоря, заклиная себя: здесь последняя черта, граница, дальше ни шагу, иначе ты погиб. Но маленькая девочка не догадывалась и не чувствовала его отчаяния; она закрыла глаза и от усталости широко раскрыв рот, зевнула, и тогда он, не владея собой, втиснул свой пылающий язык в ее розовый рот, ощущая сладость леденцов, которые она сосала в течение дня. Но это не могло быть любовью, убеждал он себя, лишь мимолетная, проходящая увлеченность, мгновенная страсть. Понимает ли это она? Его рука заскользила у нее между ног, а затем, внезапно, он подбросил ее к потолку, ощущая невесомость ее тела, в то время как она, отдаваясь радости полета, отдыхала после долгого дня, отданного занятиям. А он верил, что эта попытка подобным образом развеселить ее лишний раз свидетельствует о чистоте его намерений.

Но к своей досаде он почувствовал возбуждение в маленьком легком теле, вернувшемся в его руки, ибо как иначе объяснить, что вместо того, чтобы зайтись безостановочным детским смехом, она закрыла глаза, разомкнув от удовольствия губы, и он ощутил, насколько она потяжелела в его руках, в то время как ее руки опустились, обвились вокруг его шеи, а губы целовали его с неожиданным пылом, тогда как ее кудри скользили по его лицу? Могло ли такое быть, в изумлении задавал он себе вопрос, чтобы такая маленькая девочка испытывала вожделение? И очень осторожно он положил ее на большой кухонный стол в момент, когда что-то вспыхнуло у него в мозгу — это была мысль: «А что, если она не в себе, если она заболела? Заболела и теперь умирает — и это — это последнее счастье, которое он может ей дать? Так как же решится он отказать ей в этом?» И он, отступив на шаг, снял с нее тапочки и белые носочки, которые на исходе этого восхитительного дня и после долгих часов учебы сохраняли неправдоподобную и необъяснимую свежесть. Почти не дыша, он согнулся и взял в ладони ее пухлые ступни, чтобы своими легкими поцелуями согреть их, хотя они совсем в этом не нуждались, поскольку они и так уже пылали от вожделения. И даже если она пока что не умирает, страдальчески продолжал размышлять он, может быть, она просто сирота, которую кто-то выгнал из дома, и здесь находится место ее изгнания, которое она и пыталась найти в заляпанном пятнами школьном атласе? И он бережно снял с нее бледную блузку, заметив крошечные родинки, сладострастно разбросанные по плечам рядом со следами от лямок детской комбинашки, которая в эту секунду была единственным прикрытием ее наготы, и он сказал самому себе: «Кто бросит в меня камень, если я сейчас вымою ее с мылом перед тем, как она отправится спать?» Но аккуратный пупок, открывшийся прямо перед ним наподобие третьего глаза, привел его в смущение, и он отвернулся в отчаянии ища поддержки.

Но мог ли кто-то на самом деле помочь ему скрыться от той незамысловатой в своей простоте тайны, которая, возникала из его убежища позади старого холодильника, жужжащего в одиночестве, и надвигалась на его дешевые в металлической оправе очки, одно из стекол которых пересекала — снизу доверху — трещина, сквозь которую легче было разглядеть его рассудительный, лишенный юмора, пристальный взгляд, устремленный на растрепанную маленькую девочку, неуклюже раскинувшую руки и ноги по столу. Кто — предполагаемый любовник, охваченный отчаянием, или же его распутная, маленькая дочь, что в конце школьного дня ожидает его у ворот сумасшедшего дома, в надежде, что его отпустят и тогда она сможет брести за ним следом, сопровождая его во внезапных визитах, которыми он одержим, как одержим навязчивой и постоянно преследующей его идеей: Земля перестала вращаться и замерла, а следовательно, любой час равен вечности и самодостаточен, а потому еще не все потеряно.

* * *

Тщательно вымыв руки, я сделал моей спящей пациентке укол, введя сто кубиков глюкозы, поскольку если существовала действительная опасность повреждения печени, то даже нормальная работа альфа-клеток не в состоянии была обеспечить необходимое количество глюкозы, чтобы покрыть ее дефицит. Изменения происходили быстро и достаточно драматично, и впервые за долгое время можно было увидеть, как у Эйнат меняется настроение. Она выбралась из постели и, желтая, изнуренная, присоединилась к нам за кухонным столом, где Лазар и его жена уже организовали фантастический полуночный ужин. Поначалу я собирался попросту рассказать им о значении того, что мне удалось привезти из Калькутты, делая основной упор на данных анализа крови, свидетельствовавшего о высокой вероятности внутреннего кровотечения. Но в это мгновение я перехватил направленный на меня взгляд Эйнат, мягкий и удивленный, словно она пыталась осмыслить, кто я, что я здесь делаю и каким образом очутился за одним столом с ней и ее родителями. И я не сказал ничего. Во всяком случае одно я понял: несмотря на свой богатый больничный опыт, Лазар мало что смыслит в органических процессах, особенно в тех, которые связаны со свертываемостью крови, вопросе, который до сих пор не вполне ясен и нам, докторам. Поэтому я отложил свое сообщение до лучших времен и, несмотря на крайнюю усталость, решил попробовать еду, которую с избытком навалил мне на тарелку Лазар. Взгляды его жены были устремлены на меня, как два луча, словно она хотела дать мне понять, что она не только рада моему успешному возвращению из Калькутты, но и понимает, что творится у меня на душе. Лазар поспешил сообщить, что и он не терял времени даром и уже полностью продумал план обратного передвижения: послезавтра мы вылетаем авиарейсом из Гаи в Варанаси, оттуда, после ожидания в аэропорту — полет до Нью-Дели в надежде попасть на прямой рейс до Рима в среду, а из Рима вечерним рейсом в пятницу израильской компанией «Эль-Аль» до Тель-Авива. И сам Лазар, и его жена уже проделали всю необходимую работу, обойдя туристические агентства в Гае, в которых, к счастью, работали факсы.

— Вы уезжали в Гаю вместе с ним? — спросил я, поворачиваясь к Дори, не в состоянии поверить, что из-за ее неспособности оставаться в одиночестве она снова бросила свою больную дочь.

— Только на два или три часа, — быстро ответила она, покраснев от смущения, как если бы распознала в моих словах скрытое возмущение, — и мы договорились с приятной здешней девушкой, которая и осталась в гостинице вместе с Эйнат.

— Я совершенно выдохся, — признался я, закрывая воспаленные веки, и сделал попытку выбраться из кресла, с тем чтобы дойти до кровати раньше, чем рухну на пол.

Встревоженные моим состоянием Лазар и его жена, вскочив, бросились мне на помощь. Им пришлось еще потрудиться, чтобы раздеть меня и снять мою обувь, потому что, когда несколько позднее (а если быть точным, двенадцать часов спустя) я пришел в себя, то на мне была пижама, застегнутая на все пуговицы, — но каким образом я в ней оказался, я совершенно не представлял и не помнил.

Зато я прекрасно помнил, как долго и громко хохотала жена Лазара то ли над тем, как я свалился им на руки, то ли над тем, как я пытался протестовать против их попыток раздеть меня. А сейчас в маленьком бунгало было темно и тихо. Двое Лазаров отсутствовали, а их дочь, так же как и ее врач, была оставлена на попечение вежливой индийской девушки в голубом сари, которая, заметив, что я встаю с постели, выпрямилась (очевидно, в мою честь) и сложила обе ладони в традиционном приветствии. На вполне приемлемом английском она сказала мне, что Лазар и его жена уехали в Гаю, чтобы организовать все необходимое для нашего возвращения. Я почувствовал себя оскорбленным: похоже, им в голову не пришло посоветоваться с врачом, бок о бок с ними проделавшим весь этот неблизкий путь, и, похоже, теперь они пребывали в уверенности, что все их проблемы были решены одной-единственной инъекцией глюкозы.

Быстро одевшись, я побрился и отправился проведать мою больную, чья слабость подсказала мне, что ее состояние снова ухудшилось; я понял это даже раньше, чем подошел к ее кровати. Меня сопровождала индийская сиделка, которая, похоже, не знала, что я лечащий врач, и принимала меня, по-видимому, за одного из родственников. Эффект от укола глюкозы был кратковременным. Температура у Эйнат стала еще выше, а ее кожа — еще более желтой, чем накануне. Но что волновало и тревожило меня более всего, это почти полное отсутствие выделения мочи в последние дни. Меняя ей повязку на ноге, я продолжал свои расспросы; ответы ее были не слишком определенными: гепатит был у нее уже не менее месяца, и четкой границы между здоровьем и болезнью она тоже не могла назвать. Я помог ей раздеться и велел лечь на спину так, чтобы я мог не только прощупать ее сморщившуюся печень, но также и почки, которые были немного увеличены. Молодая индуска с удивлением наблюдала за тем, как я старался не касаться обнаженных грудей Эйнат, которые, по сравнению с ее истощенным телом, выглядели большими и упругими.

Мне доводилось уже слышать жалобы молодых врачей на пагубное воздействие, которое оказывают контакты с больными женщинами на мужскую сексуальность, — сам я ничего подобного не испытывал. Тем не менее проблема не казалась мне выдуманной, здесь, в Бодхгае, я мог в этом убедиться — в этой прохладной, пустой комнате присутствие привлекательной индийской девушки, стоявшей рядом, соединилось вдруг с приятным ощущением, испытываемым моими ладонями, касавшимися обнаженного живота Эйнат… и острая вспышка желания пронзила меня. Я напомнил себе, что хорошо бы помастурбуривать, перед тем как пойти спать, учитывая, что с утра начнется наше долгое возвращение домой, — возвращение, совершаемое в большой спешке и уже по одной этой причине опасное для больной. Учитывая данные анализа крови, привезенные мною из Калькутты, правильнее всего было бы поступить так: еще несколько дней продержать Эйнат на постельном режиме, а потом, убедившись, что рецидив невозможен и дорога ей по силам, пускаться в обратный путь.

— Вашим родителям, похоже, не терпится как можно скорее вернуться домой, — сказал я ей, делая еще один укол глюкозы; при этом я нашел в себе силы воздержаться от каких-либо комментариев по этому поводу.

— Да, — вяло ответила Эйнат, как если бы и ей самой пришло это в голову. — Отец должен быть на работе не позднее воскресенья.

— Но почему?! — воскликнул я.

Она этого не знала, или, что вернее, почему-то не захотела дать мне ясного ответа, объясняющего действия ее родителей. Я решил на время отказаться от попыток удовлетворить свое любопытство и предложил совершить небольшую прогулку по аллее.

— Знаю, знаю… вы еще слабы, — сказал я ей, — но если ваши родители настаивают на том, чтобы отправиться в путь завтра, вы должны свой первый шаг к дому совершить сегодня, здесь, на воздухе и безо всякого принуждения.

Застенчивая улыбка показалась на ее лице, это была неуверенная, мучительная улыбка, которая была затем стерта с ее лица какой-то внутренней тревогой. Поначалу моя идея нисколько ее не заинтересовала, но затем она согласилась попробовать, поднялась и на заплетающихся ногах стояла, не решаясь сделать первый шаг. Оказалось, что она, кроме всего прочего, не может решить, следует ли ей сменить длинную белую индийскую сорочку, которая заменяла ей платье. В конце концов она решила ее оставить, добавив к ней вылинявшую джинсовую куртку, которая еще больше подчеркивала желтизну в ее глазных белках. Я повесил свою камеру через плечо, а потом попросил молодую индуску сопровождать нас во время прогулки, с тем чтобы, заблудившись, мы нашли дорогу обратно, пусть даже нельзя было представить ничего опасного, что могло бы произойти с нами в этом тихом, спокойном месте, которое, несмотря на его некоторую простодушную пасторальность, я продолжал воспринимать разновидностью рая, возможно из-за непрерывного солнечного света и самого солнца, огромного, великолепного, раскаленного, безжалостно заполняющего пространство видимого горизонта.

И в этом золотистом свете я впервые как следует разглядел двух юных женщин, рядом с небольшими золотыми воротами у каменной ограды, окружающей священное, посвященное Будде дерево породы Бо, которое все было изукрашено цветными лоскутами. В этом месте я попросил индийскую девушку сфотографировать меня и Эйнат. Но когда сразу после этого я попросил Эйнат сделать такое же фото, сняв меня и индийскую девушку на фоне заросшего лотосами пруда, я заметил, что камера моя трясется в ее руках, и немедленно освободил ее от этого задания, обратившись к проходившему мимо восточного вида богомольцу с просьбой сфотографировать нас втроем. Вот так и должен выглядеть рай, продолжал я размышлять, чуть-чуть в то же время поддерживая мою пациентку, у которой кружилась голова от прогулки, после того, как столько дней ей пришлось провести в постели.

— Посмотри, как все вокруг нас просто пропитано одухотворенностью, — сказал я ей, стараясь приободрить ее. И, произнеся это, я кивнул на цветущие сады, окружавшие огромный тибетский монастырь, высившийся дальше места нашей прогулки, прямо у дороги. — Вот так и должен выглядеть настоящий рай, исполненным одухотворенности. Он предназначен для жизни дольней, не горней.

И я снова вытащил свою камеру из чехла и попросил какого-то прохожего сфотографировать нас с разных точек дороги, которая, уходя вдаль, вилась мимо буддийских монастырей, каждый из которых был не похож на соседний, поскольку возводился в свое время представителями разных наций.

— После моей смерти моя душа, быть может, переберется в альбом для фотографий, и вспомнит, куда ей надо лететь, — сказал я по-английски молодой сиделке.

Но шутка моя не вызвала даже тени улыбки. Скорее, наоборот; она кивнула в подтверждение того, что подобная мысль правильна и понятна ей, поскольку, по ее представлению, человеку моего положения и моих лет вполне уместно уже было серьезно задуматься о смерти.

— Это просто стыд и срам — то, что ваши родители настаивают на немедленном возвращении, — продолжил я, обращаясь к Эйнат, которая не произнесла ни слова. — Но если ваш отец так уж спешит, — с подчеркнутой вежливостью продолжил я, — почему бы ему не отправиться одному, оставив нас здесь на несколько дней, до тех пор, пока вы не почувствуете себя лучше?

Но она продолжала молчать. Что-то странное почудилось мне в этом. Неужели сама мысль о том, что родители могут расстаться друг с другом, показалась ей неприемлемой, даже если речь шла о нескольких днях? — поразился я, или же ухудшение здоровья сделало ее равнодушной? Но именно потому, что этот вопрос так занимал меня, я не стал больше давить на Эйнат, ожидая немедленного ответа, особенно когда вдали, там, где заканчивалась накатанная и широкая дорога, я разглядел две коренастых фигуры — Лазара и его жены, — бредущих в розовом отсвете, отражающемся от речной глади позади них, прокладывая путь через толпу юных путешественников, только что прибывших из Гаи; по-видимому, они были оповещены о существовании гостиницы, из которой мы вышли на прогулку, и торопились ее отыскать.

— Мне очень нравится Индия, — сообщил я сопровождавшей нас девушке-индианке, хорошо понимая, что слово «нравится» плохо отражает суть того, что я хотел сказать, и я стал искать другое слово, способное лучше выразить и описать то странное ощущение свободы, что поднималось во мне. В эту минуту я увидел, что у Эйнат из носа потекла кровь, чего она, по-видимому не ощущала, по крайней мере, в первое время. Я не только тут же обнял ее, я приподнял ее и силой заставил сесть на камень, подставив сзади для опоры колено; я велел откинуть ей голову назад, положив ее мне на плечо; сам я сидел за ее спиной, носовым своим платком промокая струящуюся кровь. Красный ручеек являлся красноречивым свидетельством, подтверждавшим мою медицинскую интуицию. «Вот, — сказал я себе, — вот что говорит о том, насколько преждевременны эти разговоры о немедленном возвращении домой».

Но на самом деле уже было слишком поздно что-либо менять. Лазар и его жена вернулись из Гаи с авиабилетами для всех нас на завтрашний утренний рейс, и реакция Лазара на кровь, текущую из носа его дочери, была недвусмысленно решительной, особенно при виде насквозь пропитанного кровью носового платка.

— Что это, черт побери, надоумило вас затеять прогулку?

— Если вы хотите отбыть обратно завтрашним утром, — ответил я тоном, в котором сознательно совместил недовольство и упрек, — ей надо привыкнуть к свежему воздуху.

Похоже, что упрек уловила только жена Лазара. А сам он, глядя на дочь, пытавшуюся поднять голову, похоже еще больше уверил себя в необходимости вернуться домой как можно скорее — во избежание еще худшего поворота дел.

— Не нужно паники, — заявил он, как если бы являлся экспертом во всем происходящем. — У девочки всего лишь небольшое кровотечение из носа… его почти уже нет. Самое время нам всем вернуться в гостиницу — немного подкрепиться и начать укладываться.

Я снова вытащил из чехла камеру и сделал несколько снимков всех троих Лазаров, а затем и вместе с сиделкой. То же самое я попросил проделать Лазара. Но этим я не удовлетворился: поставив рядом Лазара и его жену и, пользуясь мягким освещением, я сделал еще один отличный снимок. В ответ на вопросительно поднятые брови Лазара, я сказал:

— Ценность всякого фильма определяется заключительными кадрами. А здесь — при этом невероятном свете и на этом месте просто грех упустить такую возможность. Тем более что с завтрашнего утра подобное вряд ли повторится — ведь мы все время будем в пути…

Лазар выглядел слишком усталым, чтобы принять хоть какое-то участие в этой моей внезапно вспыхнувшей страсти к фотографии, зато Дори приняла все происходящее благосклонно. По всему было видно, что она любит фотографироваться. Было нечто неожиданно трогательное в этой средних лет женщине, в том, как она, стараясь держаться прямо, втягивает выпирающий живот, как, садясь, вытягивает, скрещивая, длинные ноги, как, стоя перед объективом, вздергивает подбородок, и как один раз, и другой, и еще и еще раз улыбается безупречной улыбкой, готовая одарить ею мир столько раз, сколько требуется, делая это на мгновение раньше, чем палец фотографа нажмет на кнопку. И впервые за наше путешествие я ощутил легкий толчок сожаления и страстного желания. Я забрался так далеко, а увидел так мало. Удастся ли мне еще раз вернуться сюда в один прекрасный день?

Ну, а кроме того, я полагал, что внезапное кровотечение было вызвано общей слабостью Эйнат, но не исключено, что и началом месячных; такое случается нередко, правда, у более юных девушек; еще я не мог отделаться от назойливой мысли, что должен существовать небольшой источник кровотечения, связанный с проблемой плохой свертываемости крови, вызванной вирусным гепатитом. А потому я не спускал глаз с Эйнат, которая опиралась на индийскую сиделку. Жена Лазара тоже поддерживала ее, и все трое потихоньку двигались вслед за Лазаром по направлению к гостинице. Кто знал, какие сюрпризы могла поднести нам всем наша больная на пути к Израилю? Так думал я, невольно впадая в тот циничный, излюбленный профессором Хишиным тон, который тот применял, говоря о пациентах, вздумавших хитрить с ним или поймать его на слове. Подойдя ко входу в гостиницу, я механически — в который раз — вынул камеру из чехла и сделал последний снимок, на котором запечатлены были все четверо — индийская девушка и трое Лазаров. Пряча камеру обратно, я поразился мысли, пронзившей меня, — чья группа крови подойдет Эйнат для переливания, если этого потребуют обстоятельства? И, не имея к тому ни малейших оснований, сказал сам себе — единственно возможным донором в экстремальной ситуации может быть только жена Лазара, Дори.

Только она.

* * *

Всю ночь я проворочался в постели в своей маленькой комнате. Я был по-настоящему в ярости от решения Лазаров двинуться в путь с раннего утра. Был ли мой гнев вызван оскорбленным самолюбием из-за того, что со мной забыли посоветоваться? Или это было проявлением сварливой занудности, не в последнюю очередь от мысли, что я возвращаюсь домой, потеряв работу, пусть даже после того, как целую неделю, по двадцать четыре часа в сутки, проводил в обществе административного директора крупнейшей больницы, хотя сам этот факт ничего не решал в положении вещей, при котором по возвращении мне, скорее всего, предстояли — без особой надежды на успех — поиски места в отделении хирургии, увы, в какой-нибудь другой больнице. Когда я понял, что уснуть мне не удастся, я встал с постели и начал собираться. Зажег свет и стал укладывать медицинское снаряжение обратно в рюкзак, тщательно осматривая каждый предмет — так, как я делал всегда. Наш фармацевт был гением — он позаботился обо всем. И его представление о должном и необходимом в сочетании с точностью и рассчитанной экономичностью высветились мне особо ярко в тишине индийской ночи. И я взял себе на заметку: поблагодарить его, как только мы вернемся. А пока что я перебирал один предмет за другим, стараясь поместить его на прежнее место. К тому времени, когда багровая полоса восходящего солнца стала расти между рядами кокосовых пальм, все было закончено, и я решил, что успею еще урвать от бессонной ночи пару часов, не лишних перед предстоящей долгой дорогой. Из маленькой стеклянной трубочки, на которой заботливой рукой фармацевта был приклеен ярлычок с надписью от руки «Эффективное средство от бессонницы», я выудил гладкую синюю капсулу и проглотил ее.