Возвращение из Индии

— Так мне, по крайней мере, показалось, — запинаясь произнес я. — Мне кажется… мне кажется, вам стоило бы самой спуститься к реке… потому что с балкона вы не можете чувствовать того, что почувствуете там, у реки… почувствовать суть вещей.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «суть вещей»? — Она выпрямилась, и в этом движении я уловил странную ярость. — Сгорающие тела?

— Нет, — ответил я ей. — Нет. Но есть во всем этом здесь какая-то странная энергия… нет, какая-то сила. Что-то очень древнее. Я затрудняюсь сказать более определенно. Что-то очень древнее — я имею в виду не исторические развалины, как в Израиле… Это не история… это реальность. Если вы спуститесь вниз, вы поймете, вы почувствуете, что здесь происходит… эти ритуальные очищения, эти кремации… это происходит так вот уже тысячи и тысячи лет… и, кажется, это происходило и будет происходить всегда…

Теперь уже другая улыбка была на лице жены Лазара. Не просто какая-то безличная, автоматическая улыбка, нет… в этой была некая задумчивость, как если бы ее вдруг удивило нечто. Но удивило не то, что я сказал, а я сам. Здесь я почувствовал, что совершаю ошибку, высказывая вслух свои чувства к ним, что дает им в свою очередь (а особенно ей) некое разрешение вмешиваться в мою частную жизнь, — как в том случае, когда она решала, следует ли мне оставаться на ночь в одной с ними комнате, — нечто, чего мои собственные родители никогда бы не сделали. И, чтобы остановить ее, я решил не давать ей еще раз возможности допрашивать меня, а наоборот… и я стал расспрашивать ее… расспрашивать об их заболевшей дочери, о которой до этой минуты никто почему-то ни разу не вспомнил, как если бы между нами существовала молчаливая договоренность не упоминать о ней. Страдала ли она в прошлом от каких-либо серьезных заболеваний? Была ли она когда-нибудь госпитализирована?

Когда подошло время отхода ко сну, мы поставили между кроватями ширму, и я в своей пижаме улегся на раскладушке, такой узкой, что годилась лишь для того, чтобы какой-нибудь тощий индус, решивший уморить себя голодом, забылся на ней последним сном. С другой половины комнаты донесся какой-то шум, затем я услышал, как они двигают кровать, и наконец они выключили и без того слабый свет, после чего она внезапно произнесла «Доброй ночи!», а ее муж сказал: «Ш-ш-ш, тихо! Он уже уснул». Но я подал свою реплику слабым голосом: «Доброй ночи», испугавшись внезапно того, что им может прийти в голову заняться любовью в середине ночи. Вечером, на балконе они выглядели очень возбужденными, и можно было понять, что они до сих пор любят друг друга. «Но как бы то ни было, — думал я, — они не должны заниматься этим при мне». И я начал шумно ворочаться в темноте на моем узком ложе, пока мягкое и ритмичное посапывание не донеслось с той стороны ширмы, давая мне знать, что она спит — ее легкий храп запомнился мне еще по совместному путешествию в поезде. Я ждал, что он остановит ее, но он внезапно поднялся и налил себе стакан воды, после чего вышел на балкон. Я заснул еще до того, как он вернулся обратно, но проспал едва ли не пару часов, поскольку незадолго до рассвета небольшой оркестр грянул во все свои флейты и барабаны прямо перед входом в гостиницу. Один из музыкантов напоследок разразился арией… словом, когда этот шумовой балаган удалился, я мог быть уверен, что Лазары, как и я, давно уже лишены благодати сна. Внезапно я услышал, как миссис Лазар проворковала пришептывающим голосом:

— Ты меня любишь?

Обращен вопрос, само собой разумеется, был к ее мужу. Он и ответил на этот вопрос с удивившим меня равнодушием:

— Нет. — Но миссис Лазар, похоже, этот ответ не обескуражил. Тем же мягким, переливающимся, неизвестным мне доселе голосом она продолжала:

— Но ты обязан…

— Обязан? Почему? — Теперь уже в его тоне явно проступало подчеркнутое удивление.

— Потому.

— И все же?

— Потому, что я очень мила.

— И при этом ужасно упряма, — сурово сказал мистер Лазар.

— Я совсем, ни капельки, не ужасна, — игриво возразила миссис Лазар. Но ее муж был непреклонен.

— Ты не только ужасно упряма. Ты неисправима. Ты засунула нас всех в эту чертову комнату, и несчастный парень вынужден спать здесь, вместе с нами, как последняя собака.

— Почему «как собака»? — В этот момент она была захвачена врасплох, но не потеряла самоуверенности. — Какие у тебя основания для того, чтобы говорить подобное? Ты что, не видишь, что он абсолютно счастлив и рад, что находится с нами, несмотря на то, что принадлежит к людям, старающимся не показывать свои чувства?

— Ш-ш-ш. — Внезапно Лазар занервничал. — Он может услышать нас.

— Ерунда, — сказала она. — Когда эти юнцы засыпают, их пушкой не разбудишь. Обними меня, быстрее. И давай спать… я боюсь даже думать о том, что ждет нас завтра.

Похоже, они начали целоваться — так мне, по крайней мере, показалось, и я тут же заворочался в постели, надеясь остановить их. Они услышали меня, потому что шуршание тут же прекратилось, но снова погрузиться в сон я больше не смог. И спустя какое-то время, я встал и пошел, ступая босыми ногами и стараясь не смотреть в сторону двух кроватей, которые несомненно стояли ближе друг к другу, чем с вечера, омываемые светом огромной луны, медленно поднимавшейся над далеким берегом Ганга.

* * *

Поутру они безжалостно разбудили меня и заставили позавтракать тем, что уже было приготовлено на балконном столике. Их багаж уже был собран, и они собирались спуститься к реке с первыми лучами солнца, чтобы посмотреть, как пилигримы будут совершать первое погружение в воды реки. Вскоре двое пожилых индусов пришли за нашим багажом, погрузили его внизу на ручную тележку и повели нас к железнодорожной станции сквозь поток пилигримов, только что прибывших ночным поездом и спешивших к реке. Опять меня посетило чувство, что я нахожусь в очень старинном месте, которое находится именно здесь, в этой грязной человеческой толпе, среди строптивых коров, бредущих посреди аллей; в том самом месте, где этот мир и был изначально создан или, по крайне мере, откуда он начал расширяться после Большого взрыва. Когда мы добрались до сумасшедшей толчеи станции, я, словно по волшебству, увидел вдруг на некотором расстоянии вчерашнего миниатюрного носильщика с огромным сундуком на спине, ведущего двух пожилых туристок в больших соломенных шляпах — возможно, им предстояло занять ту комнату, которую мы только что освободили. Я не мог сдержаться и поспешил к нему, чтобы попрощаться; к моему изумлению мадам Лазар последовала за мной. Крохотный носильщик был, видимо, тронут этим жестом с нашей стороны; во всяком случае, он спустил сундук со своей спины прямо в середину навозной кучи и, сложив вместе ладони в индийском приветствии, на своем убогом английском произнес: «Возвращайтесь в Варанаси еще раз. Вы ничего еще не видели».

В поезде, двигавшемся на восток, нам пришлось делить купе с двумя братьями в белых костюмах, возвращавшимися домой, в Калькутту, после того как они кремировали тело своего отца. В десять утра, после того как поезд отошел от станции, они протянули мне и Лазару свои визитные карточки, а когда мы узнали, что один из братьев был доктором, Лазар тут же рассказал им о цели нашего путешествия и спросил, знают ли они что-нибудь о госпитале в Гае. Преисполнившись любопытства и интереса, они осыпали нас советами и идеями. Госпиталя в Гае они никогда не видели, но что они знали точно, что это маленькая больница, испытывающая по причине бедности нехватку лекарств и медикаментов настолько, что вынуждены посылать образцы проб на анализ в частные лаборатории Калькутты, — это доктор знал от своего компаньона совершенно точно. Они посоветовали забрать из больницы нашу Эйнат как можно скорее и перевести ее в больницу Калькутты, где уровень обслуживания был неизмеримо выше. В связи с этим Лазар сообщил им, что я также являюсь врачом, что мы везем с собой все необходимые медикаменты и лекарства, что у нас нет ни малейшего желания выбирать между больницами в Индии… единственной нашей задачей, продолжал Лазар, является поскорее добраться до заболевшей девушки и забрать ее домой, в Израиль. Эта мысль была им вполне понятна, и они пожелали нам удачи. Единственное, о чем они попросили, это показать им наше снаряжение. Лазару, похоже, тоже хотелось посмотреть, чем мы располагаем для спасения его дочери, а потому я раскрыл свой рюкзак и продемонстрировал его содержимое, объясняя, что означает каждый экспонат. Индийцы слушали внимательно, как если бы я читал им лекцию. Лазар же брал в руки очередной предмет и тщательно исследовал его, всякий раз расспрашивая меня о его назначении и о том, в каких случаях его применяют; выглядело это так, словно он полагал, будто после этих расспросов он глубже познает тонкости работы в его больнице, а поняв, сможет лучше контролировать ход дел. Его жена сидела с отсутствующим, рассеянным видом, утратив свои обычные живость и веселье, как если бы приближающаяся встреча с дочерью наполняла ее страхом. Я измерил давление у Лазара — по его просьбе; оно было высоким — сто семьдесят на сто десять, — но я не хотел пугать его прежде, чем он увидит свою дочь, а потому назвал ему более низкие показатели. Затем индийский доктор попросил мой сфигмоманометр и измерил давление у своего брата и себя самого, но результатов этих измерений не сообщил мне — может быть, потому, что я сам не спросил.

Когда мы покинули рано утром на станции Гая наш поезд, распрощавшись с двумя индийцами, снова вручившими нам свои визитные карточки, еще раз напомнив, что мы всегда сможем найти их в Калькутте, мы почувствовали, что заключительная часть нашего путешествия прошла достаточно комфортабельно, и поздравили сами себя с той легкостью, с которой мы достигли точки, казавшейся нам такой далекой, когда мы рассматривали ее на карте, лежавшей на столике в гостиной Лазаров.

— Итак, это и есть Гая. Что за дыра… — пробормотал Лазар, пока мы, стоя возле станции, созерцали странную, абсолютно не свойственную Индии, пустоту вокруг нас.

Все, что мы могли увидеть, это невысокие желтые холмы и землю, покрытую сухой и твердой коркой. Еще не проснувшийся носильщик, появившийся перед нами, нехотя приблизился к нам, но когда он услышал, куда мы хотим попасть, он вернулся обратно и передал нас в более энергичные руки своего приятеля, который и доставил нас к больнице, оказавшейся просто трехэтажной небольшой постройкой, обмазанной бледно-коричневой глиной.

— Вы идите вовнутрь, а я подожду вас снаружи около багажа, — сказал я Лазару. — И не говорите им, что вы привезли с собою врача, иначе вы заставите весь персонал нервничать.

Лазар бросил на меня проницательный взгляд и сказал:

— Вы правы. Совершенно правы. Очень правильная мысль.

А я, увидев лицо его жены, бледное, усталое и злое, безо всякого макияжа, в темных очках, скрывавших ее неулыбчивые глаза, я сказал:

— Не пугайтесь, если она пожелтела и даже позеленела. Это гепатит, и цвет не говорит о степени опасности.

Они благодарно кивнули и вошли внутрь. Я опустился на землю возле разрушенного фонтана, вытянулся возле одного из чемоданов и приготовился к долгому ожиданию. «Ладно, — подумал я, — в конце концов можно считать, что я просто дежурю. Жаль только, что некому отметить время моего дежурства».

Спустя пятнадцать минут они вышли из больницы в состоянии крайнего возбуждения. Оказалось, что дочери их здесь нет, потому что неделей раньше она была переведена в Бодхгаю, в десяти милях от Гаи, ибо не было больше причин держать ее в тамошней больнице, поскольку состояние ее улучшилось, а может быть, потому, что здесь, в Гае, местные врачи исчерпали свои возможности.

Охваченные паникой, Лазары наняли авторикшу, и мы поспешили в Бодхгаю по проселочной дороге, змеившейся среди зеленеющих полей. Легкий ветерок обвевал наши лица все это время; а над безмолвным горизонтом, огромное индийское солнце цвета желтка все стояло и стояло, упрямо отказываясь заходить.

Примерно через полчаса мы добрались до Бодхгаи, которая оказалась уютным прибежищем для верующих, в Бодхгаю, полную зелени, с пыльной дорогой, ведущей от одного буддистского монастыря к другому. Похоже, что мы были единственными европейцами здесь. Ни туристов, ни пилигримов мы не заметили. Безо всякого труда мы нашли и нужный нам монастырь; вход в него был образован зелеными растениями, обвивавшими большую дверь. Несколько таиландских монахов поджидали нас, поскольку телеграмма, посланная в больницу из Израиля, гарантировала им, что их пациентка — вовсе не аноним и что кто-нибудь обязательно и в самом скором времени явится за ней. Я снова остановился во дворе и заявил, что останусь снаружи с багажом все то время, которое Лазары проведут внутри, но жена Лазара настояла на том, чтобы на этот раз я пошел вместе с ними, поскольку она не может встретиться со своей больной дочерью без врача, который был бы рядом. А потому мы вошли со всем своим багажом, ибо Лазар отказывался расстаться с ним даже в буддистском монастыре, и нас повели бесчисленными коридорами, украшенными статуэтками богов, в сумрачный зал ожидания, заваленный огромными рюкзаками и свернутыми спальными мешками. Две молодые японки, сидевшие возле газовой плиты и пившие чай, поднялись на ноги, стоило нам войти в комнату, и отошли в угол, где и остались, вежливо и почтительно склонив головы. Больная — коротко остриженная блондинка, изнуренная болезнью, лежала, свернувшись, в позе зародыша на спальном мешке, укрытая серой простыней; над ней свисала противомоскитная сетка. Ее кожа была сухой и зеленой, подобно листве; на правой ноге видна была грязная повязка.

Ее родители подошли и опустились рядом с ней на колени; переговариваясь тихими голосами, они касались ее рук, щек, пытались шутить, стараясь при этом не целовать ее. Жена Лазара пробовала вновь пустить в дело свою ослепительную улыбку — обычно это получалось у нее автоматически, но в данных обстоятельствах ее приветственная улыбка выглядела, как непонятная гримаса. Девушка лежала не двигаясь и не произнося ни слова, и в какой-то момент казалась рассерженной на родителей то ли за то, что они появились здесь слишком поздно, то ли за то, что они вообще появились. Я перехватил умоляющие взгляды Лазара и его жены, молча повернувшихся в мою сторону, взгляды, приглашавшие меня, врача, подойти к ним. Что я и сделал — подошел и наклонился над больной. Ее отец представил меня по полной форме, и девушка, повернула ко мне свое бледное зеленое лицо, которое, как я сразу отметил, было чистым и очень симпатичным. Несмотря на то, что я был для нее абсолютно незнакомым человеком, она постаралась улыбнуться мне, чего не дождались от нее родители. И зеленые всполохи в ее глазах напомнили мне другие глаза. Но не глаза ее отца или матери, а ее бабушки, той дамы, которая не так уж давно сидела в гостиной Лазаров, ожидая, по их словам, пока появлюсь я.

IV

Пришло ли время поговорить о любви? Для любовника, не слишком уверенного в своем статусе даже глубокой ночью, это побуждает его, сдерживая удары сердца, красться в темноте, ведомым инстинктом любви, как если бы он означал приближение к новому рабству, заставляющему отмеченного судьбой тащиться к новому року, новой неизбежной судьбе. А потому он уже не в состоянии уснуть и, охваченный ощущением рокового счастья, покидает постель, не в силах поверить до конца в предрешенность и многомерную значимость волнения, уже целиком завладевшего всем его существом, волнения, которое заставляет его пробираться сквозь темные комнаты этого дома, в тщетной попытке понять, что же именно стряслось с ним, вдребезги разбив глубокий сон. Ответ он находит на кухне, возле обеденного стола, и ответ этот — незнакомая маленькая девочка, о существовании которой он до этой секунды не подозревал; девочка, оставленная в его доме то ли кем-то из соседей, то ли служанкой, отвечающей за уборку, и почему-то забытая здесь. Облаченная в школьную форму с простеньким школьным значком, прикрепленным к груди английской булавкой, она сидела, склонившись над книжками в слабом свете луны, просочившимся сквозь оконную решетку, и трудилась над домашними уроками. Глядя на себя со стороны, он не без иронии прошептал: «Нет, это не я, это не со мной, со мной этого не могло случиться, чтобы мною овладела такая любовь, ведь я ничего о ней не знаю». Но, думая так, он продолжал бесшумно продвигаться за спиной этой девочки, которую так возжелало все его существо и которая в эту минуту не замечала его присутствия, продолжая рассматривать старый затрепанный атлас, весь в чернильных пятнах, держа в зубах карандаш со стирательной резинкой на конце. А он уже, затаив дыхание, не мог оторвать полного вожделения взгляда от ее шеи, походившей на стебель, нежный и чистый, но и поражавший в то же время своей зрелостью, вызывавшей еще большее вожделение при виде того, как она плавно уходила в блузку, неотъемлемый элемент школьной формы, которая после долгого школьного дня оставалась опрятной и свежей. И только когда он стиснул кулаки, изо всех сил стараясь не коснуться ее, не повернулась ли она в этот самый момент, чтобы взглянуть на него. Свободным движением она откинула назад свои кудри, отчего ее прекрасное и строгое лицо не обнаружило ни страха, ни удивления перед бесшумным появлением незваного гостя с ножом, пронзившим его сердце.

Но и в этом случае, когда боль разрывала его сердце, он все еще пытался разуверить себя самого. Этого не может быть, это несерьезно, это чертовщина, полуночное сумасшествие, морок, абсурд и легкомыслие, это попросту преступление, более того — безнадежное сумасшествие, обреченное исчезнуть в минуту, когда кто-нибудь появится и уведет ее отсюда. Но маленькая девочка одарила его дружеской, открытой улыбкой, не соответствовавшей ее юному возрасту, как если бы за те несколько секунд, что он стоял за ее спиной, восхищаясь стройностью и красотой ее юной шеи, она выросла и повзрослела, повзрослела и поняла столь многое о его чувствах, что его охватила паника, и он попытался спрятать охватившее внезапно все его существо острое, жгучее, необоримое вожделение. Он наклонился над раскрытым географическим атласом и делано строгим голосом, призванным замаскировать возбуждение, холодно спросил: «Ты еще не закончила? Может быть тебе что-то непонятно? Смотри, как уже поздно. Почему бы тебе не закончить все это на сегодня?» Ее чистое лицо стало, кажется, еще более чистым, и она доверчиво положила маленькую руку на рукав его пижамы, прошептав: «Ш-ш-ш… он здесь…» И в длинном коридоре; соединявшем темные комнаты этого дома, забавные старомодные очки, сверкнув на кончике носа, высветили начало тайны, которую тощий душевнобольной пациент пытался раскрыть среди людей и событий, исчезнувших давным-давно из людской памяти.

* * *

Даже не прикасаясь к ней, на основании того лишь, как она лежала, безвольно свернувшись под серой простыней в углу комнаты, я заключил, что состояние этой молодой женщины с клинической точки зрения было явно неблагополучным и, если пользоваться терминологией профессора Хишина, вполне можно было ожидать проблем, связанных с «безобразным отношением к собственной печени». Я уже отметил про себя, как она с силой охватила свое тело обеими руками и то, как слабыми, но непрерывными движениями потирала себя, расчесывая кожу — классический показатель поражения кожи солями желчи. Но я не обнаруживал своей тревоги перед родителями девушки, стоявшими рядом, стараясь прежде всего не пробудить в них чувства тревоги или паники. Более того, я даже пытался шутить; кроме того, мне было совершенно ясно, что мне не удастся освободить ее от одежды на виду у родителей, равно как и любопытствующих японских туристок, без чего, в свою очередь, невозможно было организовать врачебный осмотр больной, особенно ее сердца и легких. Столь же несомненно мне нужно было провести анализ крови, увидеть уровень глюкозы и билирубина и понять, в каком состоянии находится функция печени. Кроме того — и безотлагательно — я должен был увидеть цвет ее мочи и исследовать ее. Но все, что я мог сделать в эту минуту, это встать возле нее на колени и легко прикоснуться ладонью к ее лбу, чтобы определить температуру, которая показалась мне тревожно высокой, и я подсунул другую свою руку под ее остриженную голову, мысленно (и удивленно) пытаясь понять, от кого она унаследовала этот золотистый цвет. Затем я попытался понять, нет ли каких-либо припухлостей на щитовидной железе или на шее, задавая ей в то же самое время какие-то вполне бессмысленные рутинные вопросы. Я часто поступал так во время осмотра пациентов, чтобы пробудить в них уверенность и приободрить, надеясь в то же время, что, проговорившись, они ненамеренно расскажут о себе что-то важное.

Я рад был видеть, что, несмотря на всю слабость, она, как могла, старалась помочь мне, потому что, пускаясь в это путешествие, я больше всего боялся, что она окажется совершенно безразличной к моим попыткам установить точный диагноз; более того, что она будет сопротивляться этим моим усилиям, которые в конечном итоге вели к тому, что ей придется вернуться домой. В отличие от сопротивления, которое вызвало у нее появление родителей, она охотно отвечала на мои вопросы, хотя и не без колебания, и мне пришлось несколько раз переспрашивать ее, как это все началось, что она при этом ощущала, а также что ее в эту минуту беспокоило больше всего… Она была в состоянии даже описать, каким образом менялся цвет ее мочи с тех пор, все, что она при этом чувствовала и уж, конечно, что беспокоило ее в этот момент — за исключением непереносимого зуда, который буквально сводил ее с ума; к последнему я, кстати, был готов, поскольку, после того как Хишин забыл принести мне обещанную статью, я сообразил отыскать ее в Британской медицинской энциклопедии, которую нашел в родительском доме в ночь перед нашим путешествием, и в которой подробно описывались симптомы, связанные с зудом.

— Что еще, кроме зуда, причиняет тебе боль? — спросил я, провоцируя на жалобы, особенно в области сердца, — и она поддалась на мою провокацию; более того, она дополнительно назвала еще несколько болевых зон, что, независимо от сказанного ранее, раскрывало мне серьезность положения. Она испытывала, кроме зуда во всем теле, боль в ногах и в спине, и это было очень плохо. Но я никак не выдал себя, лишь кивая и тем как бы подтверждая каждое ее слово, не переставая ощупывать шею, где я обнаружил небольшую припухлость на трахее. Быть может, подумалось мне, это просто присуще ей… и я убрал свою руку, чтобы не смущать самого себя легкомысленными и преждевременными заключениями прежде, чем ознакомлюсь с результатами клинических исследований, которые следовало провести в ближайшей больнице немедленно. Но у меня не шло из головы замечание индийского врача, высказанное в поезде и касавшееся сомнительной надежности работы лаборатории в больнице Гаи. Я пожалел, что мы его встретили, потому что, начни мы исследовать надежность работы местных лабораторий, мы рисковали остаться в Индии навсегда.

Но я немедленно выкинул из головы эти бредни. Пусть даже профессор Хишин многократно преувеличил мои достоинства — не в последнюю очередь, чтобы снять с себя проблемы его друзей, он был отлично знаком с моей профессиональной и основательной скрупулезностью, а потому верил, что я не наделаю ошибок, о которых, будь они возможны, давно знали бы все в Тель-Авиве, где злобные профессора и льстивые ассистенты не упустили бы случая посплетничать об этом. Я был слишком хорошо знаком с положением, по которому последнее слово всегда оставалось за медициной.

Однако знал я и то, что в данном случае вся ответственность была на мне одном. Даже если в этот момент мне и казалось странным, что руководитель огромной и современной больницы, обладавшей лучшими в мире специалистами, вынужден стоять здесь, исполненный тревоги, рядом со своей женой в маленькой темной комнате буддистского монастыря, на самом краю света, в совершенной зависимости от профессионального мнения не обремененного опытом сотрудника, который не успел даже должным образом провести необходимые исследования пациентки, но только потрогал слегка ее лоб, чтобы почувствовать температуру, и едва коснуться ее шеи… тем не менее именно мне предстояло принять решение.

— Мы должны провести некоторые важные исследования как можно скорее, — объяснил я. — Тогда мы будем знать, что у нас есть на эту минуту и куда нам двигаться. Даже если ситуация не из лучших, она позволяет передвигаться. Но прежде всего, мы должны выяснить несколько вещей. Билирубин, к примеру, или уровень сахара в крови — это даст нам представление о том, насколько повреждена печень. Но нет никакой надобности возвращать ее обратно в больницу, мы в состоянии получить все необходимые образцы здесь, на месте, и переправить их в Гаю. А пока что я предложил бы отыскать комнату получше и поместить ее туда. Нельзя оставлять ее в этом свинарнике.

Можно ли сказать, что жена мистера Лазара улыбнулась? Если да, то это была какая-то новая улыбка — не та, чисто дружеская, что некогда смутила меня какой-то всегдашней своей готовностью, — но какая-то глубокая внутренняя, как если бы она была восхищена тем авторитетным тоном, каким мои слова были произнесены (и который, на самом деле, принадлежал профессору Хишину, и который всегда пользовался им, разговаривая с важными пациентами или их родными, на которых надо было произвести впечатление). Две молоденьких японки покинули свой угол, обогнули газовую плитку и предложили нам по чашке бледного чая.

Жена Лазара нерешительно взглянула на мужа, но тот жестом отклонил предложение, желая безотлагательно заняться поиском более подходящего для всех нас места.

— Вы все можете оставаться здесь и дожидаться меня, — распорядился он.

Похоже, что его жена была расстроена таким поворотом событий. Замерев, она посмотрела на мужа, а потом решительно сказала:

— Подожди минутку…

Лазар нетерпеливо вскинул голову:

— Что случилось?

— Я пойду с тобой.

— Это еще зачем?.. Мне не нужно.

— Нужно. Я пойду с тобой… тебе потребуется помощь… — Она уже нагнулась к дочери, поцеловала ее и выпрямилась со словами: — Мы скоро вернемся. — Затем она повернулась ко мне и сказала: — А вы оставайтесь с ней и, если возможно, приступайте к тестам. Мы вернемся не задерживаясь…

После этого она вышла вслед за мужем со всей очевидностью показав, что она не в состоянии остаться не только со мной, но и с собственной дочерью.

Эйнат лежала тихо, обхватив себя обеими руками, почесываясь и потирая свое тело; на мою долю достался ее взгляд. Зрачки ее были желтыми, как у тигра или гиены. Но несмотря на ее незавидное физическое состояние, я не почувствовал в ней пессимизма; я был убежден, что в минуту, когда я положил свою ладонь на ее лоб, и после, когда водил пальцами по ее затылку и шее, я вернул ей уверенность. С того самого мгновения, когда Хишин сказал мне о ней, я преисполнился подозрением, что мне предстоит встретиться с равнодушной, безвольной пациенткой, потерявшей волю к выздоровлению и, быть может, способной отвергнуть всякую попытку помочь ей. Но я увидел другое — в этой молодой женщине, лежавшей передо мной, не было вообще никакого желания к какому-либо сопротивлению. Она полностью была сосредоточена на избавлении от зуда, и кто знает, как отреагировала бы на прикосновение незнакомой руки, которая могла бы присоединиться к ее неистовому почесыванию, пусть даже приносящему ей косвенное облегчение. Я не спешил включиться в этот процесс, а кроме того надвигались сумерки, и я принял из рук молодой японки чашку обжигающего чая, попросив при этом рассказать что-либо о ней самой и ее подруге. И услышал, что обе они прибыли в Бодхгаю два дня тому назад прямиком из Японии, чтобы пройти повышенный курс медитации в расположенном неподалеку монастыре; но поскольку для них не нашлось свободной комнаты, они вынуждены были добраться сюда, где им и разрешили ночевать в комнате, где лежала больная девушка, при условии, что они будут за ней присматривать. Они постарались делать это, по возможности избегая соприкосновения с больной и надевая каждый раз марлевые повязки, когда приходилось касаться ее. Вчера они вынесли ее во внутренний дворик и накормили жидкой овсянкой, которую специально для нее сварили. Но это нисколько не умерило ее свирепый зуд, равно как и мазь, которую принесли монахи. Может быть, я привез с собой какую-нибудь сильнодействующую мазь или лекарство? — спросили они всерьез, похоже, полагая, что я проделал весь путь из Израиля для того лишь, чтобы победить зуд.

Это звучало трогательно.

— Что ж, — сказал я. — Давайте посмотрим.

И с этими словами я открыл свой рюкзак, начав выкладывать его содержимое на одеяло, которое они специально для меня расстелили. Эти японки были переполнены готовностью помочь мне. Они принесли большой фонарь, для дополнительного освещения, а затем посадили Эйнат и помогли мне снять с нее запачканную белую рубаху; они же поддерживали ее худую белую спину, пока я, дюйм за дюймом, прослушивал стетоскопом ее спину и грудь, стараясь определить состояние легких, чтобы понять, все ли в них чисто и нет ли в них жидкости. И, конечно, я внимательно прослушал ее сердце; к счастью, оно билось отчетливо и ровно. Обе молоденьких японочки внимательно следили за моими манипуляциями; видно было, насколько они благодарны случаю, который так неожиданно освободил их от ответственности за больную. Что до меня, то я то и дело кивал головой с видом полного удовлетворения. Закончил осмотр я словами, с которыми обратился к своей пациентке:

— Все выглядит не так уж плохо, Эйнати, — специально употребив то же обращение к ней, которым пользовались ее родители, после чего осторожно положил ее на спину, чтобы иметь возможность обследовать ее живот, который был твердым и покрыт красными пятнами — следами непрерывного расчесывания.

К моему удивлению, ее воспаленная печень, которой полагалось быть увеличенной, на деле оказалась уменьшенной настолько, что мне трудно было провести пальпацию ее гладкого, твердого живота. Вначале я встревожился, но тут же сказал себе, что подобные изменения не могли произойти всего за два месяца, что прошли после начала болезни. Желчный пузырь тоже показался мне увеличенным и воспаленным — ибо легчайшего нажатия моих пальцев оказалось достаточно, чтобы исторгнуть из Эйнат вскрик такой силы, что у обеих японок вытянулись лица. Вскоре из коридора послышались звуки шагов, и бритоголовый монах в одеянии цвета заката примчался, чтобы определить причину и источник раздавшегося крика, эхом отдавшегося в тишине монастыря. Монах не говорил по-английски, и я попросил девушек из Японии объяснить ему, что я — доктор из Израиля, прибывший сюда вместе с родителями больной девушки, чтобы забрать ее домой.

Однако монах остался стоять в дверном проеме, как если бы он не в состоянии был понять, какая связь существует между моими словами и тем криком, полным боли, вырвавшимся из груди молодой женщины, лежавшей наполовину обнаженной на каменном полу. Внезапно я ощутил, что моя пациентка теряет уверенность, и злость на жену Лазара, сбежавшую от всех обязанностей по отношению к собственной дочери, снова удушливо поднялась во мне. Я решил прервать клинические обследования селезенки и почек, отложив их до следующего раза. Возможностей у меня будет больше чем достаточно, сказал я себе, после чего переменил повязку на ноге у Эйнат; рана показалась мне воспаленной, но не сильно. Я натянул на Эйнати ее испачканную белую рубаху, пробормотав при этом успокоительно: «Нет причин для паники. У нее всего лишь воспаление желчного пузыря. Как и положено при гепатите».

Среди своих лекарств я отыскал тюбик с кортизоновой мазью, предназначенной для того, чтобы уменьшить зуд. Она могла натереть этой мазью свои руки и живот, хотя ничего, кроме временного облегчения это средство дать не могло, поскольку зуд вызывался скопившимися под кожей солями желчи и снаружи никак удалены быть не могли. Но она со всей сердечностью поблагодарила меня. В то время, пока она себя натирала, я попросил одну из японских девушек поднести фонарь поближе и приготовился к тому, чтобы взять у больной кровь. Кроме всего прочего, это позволило мне увидеть всех разом, включая буддийского монаха, застывшего в дверном проеме, — все они смотрели, как я обматывал резиновый жгут вокруг руки Эйнат, нащупывал вену, а затем медленно и аккуратно извлекал шприц, наполненный кровью. Не удовлетворившись одним разом, я повторил операцию. Поскольку Эйнат не шевелилась, я подумал, что две порции крови лучше одной; никакой гарантии того, что с пробирками ничего не случится, у меня, разумеется, не было. Пробирка могла разбиться, в нее могла попасть инфекция… кровь сейчас без проблем набиралась в шприц… сейчас. Но кто взялся бы предсказать, что может произойти с нами завтра?

* * *

Теперь мы ждали возвращения Лазаров. Монах ушел, и одна из молодых японок отправилась с Эйнат в туалет с двумя стерилизованными баночками, которые я дал ей для анализа мочи и кала — если получится. Сам я остался со второй девушкой и, не задумываясь, попросил у нее еще одну чашку чая, который она с готовностью приготовила мне, добавив кусочек сухого пирожного. Поскольку она выглядела вполне интеллигентно, я спросил ее, что за нужда привела ее в Бодхгаю, и она поведала мне о неких местных курсах, где обучали медитации, называвшейся здесь Випассана, отличительным признаком которой являлось абсолютное молчание в течение двух недель.

— И для этого только вы проделали весь этот путь из Японии? — спросил я с улыбкой. — Не могли ли вы промолчать эти две недели, не выходя из дома?

Но тут выяснилось, что молчание возле священного дерева бо, посвященного Будде, коренным образом отличается от молчания в любом месте на Земле. Я попросил ее рассказать мне о Будде и о том, что его учение может значить для такого, как я, человека рационального склада ума, не подверженного ни мистицизму, ни вере в реинкарнацию. Она попыталась объяснить мне, что буддизм не имеет ничего общего с мистицизмом, но что это — попытка прекратить страдания, приходящие в этот мир вместе с появлением на свет, вместе с болезнями, старостью и смертью, или даже душевные муки, обусловленные присутствием зла или отсутствием любви. А способ уменьшить страдания заключается в том, чтобы разорвать цепи зла, освободиться от его влияния и тем достичь нирваны, которая является концом, последним звеном в цепи превращений, состоящей из бесконечных рождений и смертей.

— Возможно ли нечто подобное? — спросил я с чуть заметной улыбкой, но ответа я не получил, ибо в эту минуту Эйнат вернулась из туалета, поддерживаемая девушкой, которая бережно несла два пузырька, с прозрачной розовой жидкостью, цветом напоминавшим тот цветочный чай, который я незадолго до того пил.

И хотя сердце мое замерло на мгновение, когда в моче я разглядел совершенно бесспорные признаки патологии, выразившиеся в наличии крови, я не произнес ни слова и никак не выдал охватившей меня тревоги. Наоборот, я поздравил Эйнат с успехом и, взяв два маленьких контейнера, поместил их рядом с пробирками, в которых находилась кровь; те в свою очередь покоились в специальных кожаных футлярах, устроенных так, что их можно было сохранить в безопасности во время любого путешествия. И я с благодарностью вспомнил нашего главного фармацевта, которого поклялся особо поблагодарить по возвращении за его предусмотрительную заботу. При этом я продолжал говорить с молодыми японками о Будде и его последователях, допивая третью чашку чая, в то время как Эйнат, свернувшись, снова лежала не шевелясь, как если бы низкий стон, который перед тем вырвался из ее груди, полностью обессилил ее. И еще — меня все более переполняло удивление при виде той неторопливости, с которой родители Эйнат относились к ней самой; особенно это касалось жены Лазара, которая в такое непростое для больной девушки время без всякого сомнения в эту самую минуту стояла перед очередной витриной, прикидывая, что бы еще здесь можно было купить.

В конце концов они появились — возбужденные и донельзя гордые своими достижениями. В ту же минуту комната оказалась переполненной несчетным количеством полуодетых молодых индусов, которые прямо у нас на глазах собрали пару носилок из бамбуковых шестов и плетеных циновок, точь-в-точь таких, на каких тела умерших перемещались ранним утром к реке. В мгновение ока одни носилки полностью вместили весь наш багаж, в то время как больная девушка была бережно уложена на другие и накрыта пестрым одеялом.

И в свете прекрасного раннего утра наша процессия покинула монастырь с двумя носилками, поднятыми высоко на плечи носильщиков, двинувшись по аллеям и утопавшим в тени улицам Бодхгаи, мимо лачуг из кусков картона и обрывков брезента, сопровождаемая взглядами местных жителей и приезжих. Целью нашего перемещения была гостиница, расположенная неподалеку от местной речушки, окруженная зелеными лужайками и цветниками, где Лазары ухитрились не только отыскать, но и забронировать небольшое бунгало, состоявшее из трех крошечных комнат, соединенных между собой общей крышей. Кроме того там имелась грязноватая кухонька с раковиной и плитой, занимавшей один из углов, а также со столом посередине, заваленным фруктами, овощами, брусками сыра и лепешками чапати — все это в честь нашего прибытия. Какое-то время я стоял, безмолвно пораженный тем, во что превратилась окружавшая нас реальность только оттого, что я потребовал для заболевшей девушки более подходящее помещение.

Не удосужившись поинтересоваться у меня результатами обследования, которым я успел в их отсутствие подвергнуть Эйнат, оба старших представителя семейства Лазар со всем присущим им пылом, отдались организационным вопросам. Эйнат была уложена в постель в отведенной для нее маленькой комнате, где и вытянулась на чистых простынях; теперь жена Лазара суетилась вокруг нее, полная ласки и забот. По ее требованию менеджер отеля был отправлен на поиски только что срезанных цветов; сам Лазар, усугубляя общий беспорядок, мешался у всех под ногами, бросаясь то открывать чемоданы, то срывать с мебели чехлы, совершая пробежки из комнат в кладовку и туалет с таким видом, словно он напрочь забыл о своей больнице и своем обещании покончить со всеми делами по возвращении в Израиль в течение десяти, самое большее двенадцати, дней. Все это наводило на мысль, что и он и она хотели лишь одного — осесть в этом маленьком бунгало, укрывшемся в тени буддийского монастыря как можно на более долгий срок, ибо в сравнении с тем, что предстало перед нашим взором в индийской реальности до сих пор, это место выглядело истинным раем.

Но я так еще и не открыл свой медицинский рюкзак, успев лишь бросить его на кровать в маленькой комнатке, предназначавшейся для меня. Чувствовал я себя при этом стесненно и тревожно — не только из-за цвета мочи у Эйнат и крови в ней, которая, на первый взгляд, была вызвана присутствием билирубина, и не из-за увеличенного желчного пузыря, который заставлял ее вскрикивать от боли, стоило мне прикоснуться к ней, но, в основном, после неудачной попытки прощупать ее печень, которая, похоже, была деформирована по причине воспалительных процессов, приведших к ее уменьшению и дегенерации на клеточном уровне. В этой связи, пришло мне в голову, были все основания заподозрить, что задолго до самого заболевания она перенесла сильное внутреннее кровотечение. Эта возможность ужаснула меня, потому что, если в своих подозрениях я оказался бы прав, то здесь, в заброшенной и забытой богом деревне, нам оставалось бы только рассчитывать на помощь молитв, обращенных к Будде. В то время как все эти мысли проносились у меня в голове, Лазар продолжал стоять в дверном проеме, облачившись в невероятный передник, который он каким-то образом затянул вокруг талии, и знаками приглашал пройти в кухню. Отбросив все несущественное, я принял решение немедленно вернуться в Гаю и отдать взятые мною образцы в их лабораторию, заодно уже ознакомившись с больничным оборудованием, чтобы знать точно, чего мы могли бы ожидать от этой больницы в случае крайней нужды. Если, как я боялся, результат оказался бы неудовлетворительным, наше пребывание в этом прелестном бунгало теряло всякий смысл, и, оставив и комнаты, и маленькую грязную кухоньку, и большой обеденный стол, нам следовало бы, не мешкая, отправляться прямиком в Калькутту и устроить Эйнат в больницу, рекомендованную нам индийским доктором из поезда, где мне не пришлось бы безо всякой помощи встретить любое возможное ухудшение ситуации.

Удивительным было то, что Лазаров, казалось, ничто не беспокоило, возможно, потому, что они готовы были застать свою дочь в худшем состоянии, но, может быть, и потому, что свои лучшие надежды они основывали на оговорке профессора Хишина, что по последним научным данным гепатит является наполовину самоизлечивающейся болезнью; а отсюда следовало, что, забрав свою дочь из монастырской комнаты и перевезя ее в это бунгало, ей следует обеспечить лишь одно — отдых. Тишина этого божественного места вполне отвечала подобным настроениям, и прямо видно было, как счастливы они были обосноваться в этой маленькой кухне с ее ножами, вилками и тарелками, не говоря уже о кастрюле, кипевшей на плите.

Я решил посеять немного тревоги в эту домашнюю безмятежность и отказался занять свое место за обеденным столом, заявив без ненужной серьезности, что просто чувствую себя обязанным безотлагательно отправиться в больницу Гаи с образцами, которыми уже располагал. Я положил тюбик с мазью, которая могла облегчить страдания Эйнат, на кухонный стол между фруктами и лепешками-чапати, добавив к этому таблетки валиума и парацетамола, которыми сбивал ей температуру, предупредив Лазара, что не следует преувеличивать возможное временное улучшение за счет увеличения дозы лекарств. Но я вовсе не был уверен, что они прониклись моей тревогой, поскольку Лазар поблагодарил меня за мое предупреждение голосом, полным удивления:

— Вы что, и в самом деле полагаете, что это так необходимо — сейчас, в темноте, тащиться в больницу?

— Безо всякого сомнения, — ни секунды не колеблясь, ответил я и добавил, что этого не следует откладывать до завтрашнего утра, поскольку, если окажется, что лаборатория ночью не работает (вещь вообще-то немыслимая в любой серьезной больнице), или если мне покажется, что даже работающая лаборатория не сможет обеспечить меня достаточно надежными результатами (о чем тот же индийский доктор из поезда предупреждал нас), мне придется искать другую лабораторию.

— Но где вы ухитритесь найти здесь другую? — спросил Лазар с улыбкой, относившейся, скорее всего, к этой новой, неизвестной ему черте моего характера.

— Я не знаю. Нужно будет порасспрашивать народ. Если не получится, выход один — отправиться в Калькутту и разыскать ту частную лабораторию, о которой упоминал в поезде индийский доктор. Я ему доверяю, а его имя и адрес имеются у нас на его визитной карточке.

— Отправиться в Калькутту? Да вы с ума сошли, — Лазар подпрыгнул, как если бы его ударили. — Как вы собираетесь туда попасть? Всему должно быть свое время. А сейчас оно явно не благоприятствует прогулкам до Калькутты.

Не согласиться с этим я не мог.

— Верно. Путь не близкий. Но, может быть, из Гаи есть до Калькутты самолет?

— Самолет? — повторил за мной изумленно Лазар. — Вы хотите сказать, что готовы лететь в Калькутту ради этих тестов? Только ради этого?

— Не только, — заикаясь заверил я его. Но Лазар был начеку, и мое заявление его не успокоило.

— Не пойму, что с вами творится. Не пойму, чего на самом деле вы хотите.

— Ничего особенного, — сказал я, — всего лишь результатов, которым я мог бы доверять.

— Доверять? — он вздохнул. — Где? Здесь? Там? В каком-то другом месте? — А когда я промолчал, он добавил: — Я думаю, мы дадим Эйнати отдых. Здесь она наберется сил в течение нескольких дней, а потом отправится прямиком домой, и там все необходимые тесты будут сделаны.

Здесь я должен был прервать его, хотя в мою задачу входило как раз обратное — волновать эту пару как можно меньше.

— Эти тесты очень важны, — произнес я с нажимом. — Если вы скажете «нет» — это ваше право. Но тогда вам придется объяснить мне, какого черта вы тащили меня сюда за тысячи километров.

И тут жена Лазара, сидевшая напротив меня с усталым лицом и слегка растрепанной прической, в легкой белой кофточке, обнаруживавшей новые крохотные морщинки на ее шее, затягиваясь в тишине своими длинными сигаретами, поглядывавшая в мою сторону время от времени с выражением, в котором я обнаружил вдруг проблески какого-то нового интереса к моей персоне, внезапно выдохнула и резко сказала, обращаясь к мужу, — прозвучало это мягко, но непреклонно:

— Он прав. Верь ему. И если он хочет полететь в Калькутту, чтобы получить надежные результаты, почему бы ему не сделать это? Мы можем подождать — вот почему, не так ли, мы расположились здесь с таким комфортом. Поступайте так, как считаете нужным, — повернулась она ко мне, — а мы терпеливо будем вас здесь дожидаться. Но прежде чем сделать хотя бы шаг, ради бога, съешьте хоть что-нибудь.

Я присел к большому столу, наскоро перекусил и, покончив с этим, немедленно поднялся, ибо все еще надеялся, что мне удастся вернуться этой же ночью. Я оставил в комнате все, кроме нескольких таблеток и упаковки бинтов, лежавших в моем рюкзаке; на освободившееся место легли свитер, чистая рубашка и нижнее белье вместе с туалетными принадлежностями; на шею себе я повесил камеру; взгляд со стороны явил бы заурядного охотника за достопримечательностями.

Я пристегнул футляр с образцами крови и мочи к своему ремню и взял у Лазара три сотни долларов на будущие расходы. Его жена приготовила мне из чапати несколько сэндвичей, а в объемистый коричневый мешок из плотной бумага сунула несколько экзотических фруктов. Перед тем как отправиться в путь, я решил бросить прощальный взгляд на больную. Она спала. Прекрасное лицо ее было спокойным, и только руки по-прежнему сжимали одна другую.

Какое-то время я боролся с искушением разбудить ее в эту минуту, когда она наконец-то обрела покой в удобной и чистой постели; конечно, мне было жаль ее, но еще больше я не хотел уезжать, не проведя внешнего обследования ее печени. Жена Лазара помогла мне разбудить ее и подняла на ней легкую фланелевую пижаму, ее собственную, которую Лазары специально привезли из Израиля. Желтоватая кожа, маленькие груди и весь в расчесах живот опять оказались под моими пальцами — чуткими инструментами, овладевшими специальной техникой пальпирования, которая однажды заслужила восхищенный отзыв самого профессора Хишина, не щедрого на похвалы, который с тех пор называл меня не иначе, чем «наш интернист». Сейчас я мог совершенно явственно ощутить, насколько сморщилась печень по сравнению с увеличенными желчным пузырем и селезенкой. Но я соблюдал максимальную деликатность, с тем чтобы опять не причинить моей пациентке боль, поскольку хотел вернуть ей уверенность в благоприятном исходе. Закончив исследования и прикрыв простыней ее изящное тело, я потребовал, чтобы мне показали образцы ее стула. Большой необходимости в этом не было, объяснил я ее родителям, но польза могла быть вполне реальной. В момент, когда я, натянув свой зеленый дождевик, уже стоял, полностью готовый к тому, чтобы проститься, жена Лазара вышла из бунгало и вручила мне маленький пакетик, сложенный из газеты, который мне некуда было деть; развернув его, я увидел, что стул Эйнат был черного цвета. Следы крови, вот что делало его черным. Но я безмолвно завернул образец в ту же газету и аккуратно вложил в запасной контейнер. Лазар и его жена проводили меня до того самого моста, где меня давно уже ожидал в крикливо раскрашенной кабине авторикша, предусмотрительно нанятый сверхзаботливым Лазаром, который вовсю уже начал применять присущий ему организационный талант на полуострове Индостан.

— Водитель будет находиться в вашем распоряжении все время. Ему уже заплачено за путь в оба конца, так что не беспокойтесь… — сухо сказал он, как если бы хотел таким образом выразить свое неудовольствие тем, что вместо успокоения я доставляю его семье лишь дополнительные хлопоты. Затем они безмолвно дождались, пока я займу свое место на сиденье под тентом за спиной пожилого, с усталым лицом водителя мотоколяски, носившего на голове большой белый тюрбан; не откладывая дела в долгий ящик, он нажал на педаль газа и умчал меня в непроглядную темноту ночи. Выглядело это так, как если бы мы мгновенно провалились в «черную дыру».

Он мчал меня в Гаю кратчайшим путем по грязным дорогам, сквозь поля и фруктовые сады, и если на этом пути и имелись где-либо отдельно стоящие дома или хижины среди плоских необозримых пространств, мне это осталось неизвестным, поскольку их ночники были укрыты глубоко внутри. Небо было затянуто плотными серыми клубами тумана, и на небесах не проглядывало ни луны, ни одной самой маленькой звездочки. Единственным признаком жизни для меня оставался белый тюрбан водителя, покачивающийся впереди. Тем не менее я чувствовал себя спокойно и уверенно, крепко вцепившись в края подпрыгивающего сиденья, ощущая в ногах тяжесть рюкзака, и меня больше не тянуло расшифровывать загадки индийской действительности. Мои мысли были целиком заняты практическими проблемами действительности медицинской, главной из которых была необходимость поставить правильный диагноз и определить истинное состояние больной девушки, которую я оставил в ее маленькой комнате вместе с родителями, которые, окруженные сумраком ночи, сидели у кровати, тревожась за ее жизнь.

Когда рикша начал притормаживать и наконец остановился, я направился прямиком к больнице, которую я узнал даже в кромешной тьме. Оставшемуся за рулем водителю, белевшему своим высоким тюрбаном, я приказал дожидаться меня: «Стой здесь и не двигайся с места». И помчался со всех ног: больше недели прошло с тех пор, как я был в больнице, и я соскучился даже по больничному запаху.

Но и запах этот здесь был совершенно иным, чем привычный и знакомый мне запах лизола, таблеток, мазей и тому подобного; здесь к нему примешивался запах вареных овощей. Но пахло здесь и смертью, запах, который был хорошо мне знаком — пахло просто болезнью, гнилью и гноем, и аромат этот давно уже преследовал меня. Я остановился в дверях, достал из рюкзака большой лоскут марли, обработав его йодинолом, и приладил к лицу, затянув его вокруг головы тесемками, как это обычно делают во время операций с хирургической маской. Только после этого я рискнул войти в коридор и попытаться найти лабораторию. Думаю, что именно благодаря этой оранжевой маске, а не потому, что я не ленился объяснять всем встречным, что я доктор, кто-то обратил на меня внимание и довел до нужной двери.