Мать скорбящая

— Видел я, как ты их здорово разделала! Прямо разрисовала под орех! Фонари у них — во какие! — И, прикладывая кулаки к глазам, он показал ей, какие у них фонари.

Оба от души захохотали. На них вдруг напал приступ бесшабашного веселья. Они корчили рожи, фыркали, гримасничали и дурачились, как дети, на равных. И в этой внезапно возникшей игре, в атмосфере равенства и доверия, когда общение между людьми становится праздником доброго человеческого духа, когда в намерениях и мыслях царят добро и любовь, Глава совсем забылся. Его сознание и чувства совершенно освободились от груза забот, стали легкими и чистыми, словно вернулись в мир далекого младенчества.

Но это благотворное состояние было недолгим. Задремавшая в подсознании мысль вновь ожила и вернула Главу в тяжкую реальность. Сердце его заныло в тревожном предчувствии. В воображении встала жуткая картина расправы над неопытной в делах общения молодой женщиной, чья юная душа так неразумно вознеслась в гордом величии материнского инстинкта над обезумевшей от страха толпой. Он понял отчетливо, что его карающая миссия неуместна, что она рождена недоразумением, что в решении конфликта есть только один путь — поиск примирения.

«Надо попытаться убедить ее в необходимости мира с обществом, даже если оно ей ненавистно. Но как? Она считает себя правой в споре. В этом — заблуждение. В этом — корень конфликта… Я должен развеять ее заблуждение!..»

И он начал осторожно, как бы издалека:

— Это хорошо, что ты не даешь себя в обиду… Но вот камеры у телевизионщиков зря разбила. Хорошая была техника! Жаль!

— Когда наводят на дочь камеры, она пугается, — объяснила она, запросто опрокинув его маневр.

— Почему пугается? Ведь они вели свои передачи скрытой камерой, — возразил Глава, выискав брешь в ее логике.

Но она снова нашлась:

— Камеры излучают волны, а она их, видимо, чувствует, — и, не дав ему возразить, прибавила новый довод: — Да и мне самой не очень-то приятно сознавать, что за тобой следит скрытая камера. Никогда не знаешь: идет или не идет передача. Ведь меня могут показать на экране бог знает в каком виде.

Она усмехнулась с лукавинкой в глазах и, слегка смутившись, быстро застегнула на халате верхнюю пуговицу.

— Жаль, что ты все понимаешь по-своему, — сокрушенно проговорил Глава, потерпев поражение и в этой попытке. Но, не смирившись с провалом, он продолжал наступать.

— Народу необходимо видеть твою дочь каждый день хотя бы на экране. Она для нас всех — Великая Надежда! Великая Вера и Жизнь! А ты этого не хочешь понять. Не желаешь!..

Увидев на глазах ее проступившие слезы, он принял их за знак раскаяния и предложил:

— Давай мы покажем дочурку на уличный экран? Ну не сегодня, так завтра, послезавтра! Разок в неделю будем показывать! А то ведь слухи разные ходят… — И Глава, совсем повеселев, заглянул в глаза молодой матери.

Но она сухо отрезала:

— Нет! Я этого не позволю! — И со злостью объяснила: — Слухи распространяют журналисты да старухи из дурацкого «общества». Старухам надо оставить дочь совсем без родителей. Они уже оставили девочку без отца. — «Присутствие в спальне мужчины угрожает здоровью девочки…» А он ей — отец родной! Об этом они подумали? Ну не идиоты ли, скажите? Теперь они хотят лишить ребенка и матери. У них на это глупости хватит! Но не бывать по-ихнему!

После такого категорического заявления Глава увидел, что исчезла и малейшая тень надежды на примирение. Сухо, с обидой он возразил:

— Их действия ты воспринимаешь через свое заблуждение. Всех считаешь врагами, а они заботятся о твоем ребенке…

Она перебила его:

— Раззаботились! Так заботились, что и про меня забыли! Что я ребенку — мать. Что я одна. Совсем одна! — Она всхлипнула.

— Почему одна? А няни? А сиделки? А врачи?

Она как-то странно взглянула на него, снисходительно усмехнувшись, и, кокетливо подняв бровь, с сердцем бросила:

— Да заберите вы их всех от меня с ихними лекарствами, припарками, заботами, а нам верните его! — И она с вызовом, в котором была и мольба, глянула ему в глаза, присев на корточки.

Глава вдруг понял все и, не сдержавшись, рассмеялся.

— Слушай, — смеясь, заговорил он. — Я сегодня же поставлю в Сенате вопрос о возвращении в семью твоего мужа!

— Тогда бегите скорее в Сенат! — Она поцеловала его в лоб.

А он, сообразив, что появился хороший повод для борьбы с ее упрямством, стал клонить разговор к примирению: — Конечно, надо сначала получить разрешение врачей, но я тебе помогу. Ты только обратись к ним с просьбой, а Сенат тебя поддержит.

Она молчала, словно соображая.

А он продолжал гнуть свою линию:

— Еще надо согласие общества, но это совсем дело пустяшное. Ты только скажи им: я согласна с вами помириться! Вот и все! Видишь, как просто? Пойдем вместе и попросим их? — И, улыбаясь от сознания, что конфликт улажен, он протянул ей руку, приглашая пойти в приемную на перемирие.

Но она стояла в нерешительности, о чем-то раздумывая и не подавая ему руки. Потом, покачав головой, резко отвернулась, видимо, разгадав его тактику.

У Главы сразу же исчезла с лица радость. В беспомощном отчаянии упала протянутая рука. Он резко сказал:

— Значит, ты не хочешь, чтобы к тебе вернулся муж, а к дочери — отец…

Она быстро повернулась к нему. Глаза ее расширились от удивления.

— Я?! Я не хочу, чтобы к нам вернулся отец? Да вы серьезно это говорите?

— Конечно! — подтвердил он. — Свое упрямство ты ценишь превыше всего!

— А вы докажите! — защитилась она.

— Я докажу! Ты упряма, как ослица! Я докажу тебе это!

И он, загибая пальцы, стал бросать ей свои доказательства, а она парировала их, словно выпады шпаги.

— Отказалась от услуг нянь — это раз!

— Девочка чувствует чужие руки и капризничает! А ночью они храпят!

— У тебя нарушен сон, а ты не хочешь принимать лекарства — это два!

— Я уже говорила, что лекарство может вредно повлиять на состав молока!

— Девочке необходим медицинский надзор, а ты не позволяешь врачам следить за ее здоровьем. Кризис может повториться. Это три!

— Они замучили своим надзором и меня, и ее. Когда надо будет, я их позову!

— Когда надо! Это могут определить только врачи, а не ты. Они опытные специалисты, а ты — невежда! — взорвался он, теряя дух дуэли.

— Опытные? — она оттопырила губу. — А чего ж они постоянно спорят меж собой, не могут решить, какое лекарство ей лучше подходит? Ничего они не знают, эти специалисты. Только напускают на себя важный вид!

Перепалка могла бы продолжаться. Но Глава до того, как его выбрали в Сенат, сам был медиком, и от ее уничижительных слов о врачах встревожилось профессиональное его самолюбие. Он грубо отчитал ее:

— Ты не имеешь права так судить о врачах! Ты еще до этого не доросла! Они ученые! Они заботятся о здоровье твоей дочери! А ты, по глупости своей, не можешь этого понять!

Упоминание об ученых вызвало в ней какой-то неожиданный стихийный всплеск эмоций. Лицо покрылось пятнами, в глазах вспыхнул злобный огонь.

— Вы сказали: «Ученые»? Ах, эти ученые! Ах, как они теперь заботятся о нас! Что ж эти «ученые» раньше-то не подумали? Устроили ад на Земле, а теперь решили, видите ли, проявить заботу! Какие они добренькие, эти ученые!

Глава был поражен не столько злобной тирадой против ученых, сколько осведомленностью молодой женщины. «Откуда она знает? Ведь об этом запрещено рассказывать! Есть специальный закон, вынесенный Сенатом!.. Значит, кто-то нарушил его. Кто-то рассказал ей. Но кто? Зачем? Это же величайшая подлость!»

— Вечно ты путаешь! Ведь не ученые же отдавали приказ! — в полемическом угаре возразил он, однако, тут же спохватился и резко оборвал разговор. — И… не надо об этом!.. Сейчас не надо об этом!

— Ага, вы скрываете от меня! А я все знаю! — с вызовом и обидой проговорила она. — Только мне непонятно: почему я об этом не должна знать?

— Тебе… беречь свое здоровье и здоровье девочки — вот что тебе следует знать! — ответил Глава, пытаясь уйти от начатого разговора, но она крепко вцепилась в запретную тему и вызывающе заявила:

— Я все давно знаю!

— О чем?

— Да о чем вы все так дружно умалчиваете. О том, что произошло на нашей планете и кто в этом виноват. Молчите потому, что совестно в этом признаться! Противно смотреть, как взрослые играют в обман! Кого вы обманываете? Ведь нас, молодых, как говорят, осталось всего человек десять.

Она упрямо, с дерзким вызовом глядела на него, не давая уйти от разговора. И тогда он сказал с откровенной прямотой:

— Да, мы молчим потому, что страшно говорить об этом. Тяжело даже вспомнить! Мы дали себе зарок: молчать! А когда у тебя родилась дочь, Сенат наложил запрет на подобные разговоры!

— Но это называется — скрывать правду! — возразила она и с осуждением добавила: — Хотите закопать правду от потомков — не выйдет! Может, их и не будет, потомков-то, а вы так стараетесь! — Она горько усмехнулась, потом взяла его под руку, подвела к окну и, приоткрыв штору и указав на толпу, попросила: — Прикажите, пожалуйста, этим олухам: пусть не торчат под нашими окнами дни и ночи. Устроили засаду! — И с ехидством: — Передайте им: я не буду рассказывать своей дочери про ваш великий грех, пусть не беспокоятся и спокойненько расходятся по домам.

Глава тяжело вздохнул.

— Если бы у них дома было хотя бы по одному ребенку, разве они торчали бы здесь!

Услышав это, она резонно возразила:

— Разве я виновата, что у них нет детей?

Главу до душевной боли укололи ее слова. Покачав укоризненно головой, он только и смог ответить ей на это:

— Как же ты несправедлива к нам! Пойми: чтобы жить, нам необходимо видеть твоего ребенка каждый день. Слышать его голос. Наблюдать, как он растет. Как он смотрит на мир. На нас.

— Ребенок мой! — с вызывающей гордостью заявила она. — Я его родила!

— Но он единственный на всей планете. На всей нашей Земле! Другого нет. Он не только твой, он — ребенок всего общества! Общества несчастных людей! — Он указал ей на стоявшую внизу толпу, молчаливую и неподвижную.

Она равнодушно взглянула в окно и ничего не ответила. А Глава продолжал:

— Пойми великую истину живущего в этом мире. Мы все смертны от рождения — я, ты, они. Люди рождаются и умирают. Так было всегда: рождение и смерть, смерть и рождение. Эти две великие силы природы, обновляющие жизнь, прошли через сотни поколений человечества. И можно было смириться с неизбежностью смерти своей, твоих родных, близких… Но теперь, когда нет рождения, сознавать, что умирает целое человечество — это невыносимо! Это жутко невыносимо…

Она слушала, не перебивая, закрыв глаза. Когда он умолк, она еще долго была неподвижной, словно ушла в свои далекие думы. Потом вдруг заговорила быстро, с волнением, словно защищаясь от наваждения:

— Нет, нет, это все не то! Разве я виновата в этой жуткой истории? Или мой муж? Или моя дочь? Зачем они разъединяют нас? Хотят разрушить всю нашу семью? Что им надо от нас? Что!? — И, рубанув ладонью в сторону толпы, словно этим жестом она хотела отсечь невидимый трос, связывающий ее семью с несчастьем общества, сказала, и защищаясь, и обвиняя: — Они сами во всем виноваты. Пускай и мучаются теперь. А нас пусть оставят в покое. Да, пусть оставят в покое нашу семью!

«Удивительно! — подумал Глава. — В ней заговорил инстинкт сохранения семьи. Может, Сенат допустил ошибку, удалив из семьи ее мужа на время болезни ребенка? Пострадала семья. А общество? Оно требует оградить семью от людей, от общества. Но это невозможно! Что же делать? Да поможет мне Разум и Любовь!»

— Ты говоришь: оставьте в покое семью! Семье мешает общество. А ведь семья — частица общества! Как колосок в хлебном поле. Как капля в океане. Один колосок без поля погибнет. Капля без океана высохнет. Ты — дочь общества. Разве можно тебе отделиться, уйти от него? Как же ты, дочь человеческого общества, можешь спокойно смотреть на страдания людей да еще и попрекать их в том, что они несчастны? Ты попристальнее погляди на них и поразмысли над тем, что я тебе сказал.

Он вещал, как пророк, как судья, как посредник, старательно вкладывая в смысл слов всю силу убеждений.

Она отошла от окна, села на диван и недовольно проворчала:

— Сами любуйтесь своим обществом. Я им налюбовалась — вот так! Эту толпу сумасшедших очень удобно разглядывать отсюда. И размышлять о той жизни, которую они уничтожили…

Он стоял у окна и глядел на мертвые деревья, которые когда-то были садом. Сейчас их обуглившиеся стволы и сучья с облезлой корой напоминали заколдованных чудовищ из страшной сказки, воздевших к нему в застывшем стоне свои многочисленные руки-ветви, словно молили небо о пощаде.

Стояла середина мая. Когда-то здесь в это время деревья распускали листву. Она была зеленая, нежная, как пух, и радовала глаз приходом весеннего возрождения природы. В зеленой густоте крон копошились, пели, щебетали, устраивая гнезда, птицы. Их было много тогда, разных птиц, и в воздухе непрерывно звучали их восторженные крики. Особенно шумными были воробьи, эти вечные спутники человеческого общежития.

А в первые летние дни, когда природа поднималась новой волной жизни и начиналось ее бурное цветение, воздух наполнялся чудным ароматом. Пчелы, шмели, целые рои других насекомых лакомились нектаром цветов и неустанно трудились, заготавливая дары лета на зиму.

Сейчас не было цветения, не было ароматов; в воздухе, нависнув, застыл ядовитый смог — смешение трупного зловония с резким запахом электрического разряда и нефтяной гари.

Без зеленой листвы, без травяного покрова сад выглядел усохшим безобразным трупом.

Птицы? Если бы уцелели хоть воробьи! Неужели больше никогда не придется услышать веселого птичьего гама, который совсем недавно радовал слух и взор человека, дополняя другие радости жизни.

Глава представил себе, как после смертоносного удара посыпались с неба на землю мертвые птицы. Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды мертвых птиц: соловьи, сойки, зяблики, клесты, воробьи, голуби, чайки, журавли, гуси и другие представители великого семейства пернатых.

Глубокий вздох матери вывел его из тяжких размышлений и вернул в реальный мир: тут все еще жила вражда и смертельная опасность.

Глава подошел к молодой матери и погладил ее по голове. Она, отвечая на жест доброты, улыбнулась ему нежно, ласково. И он увидел, как мгновенно стали прекрасными ее глаза. Звонко-синие, с бирюзовым оттенком, они словно отразили полуденный свет солнечного луча, играющего бликами на листьях в лесу или бриллиантовой россыпью на морской волне…

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — в порыве нахлынувшего доброго чувства предложил он ей. — Интересную сказку…

— Сказку? Это — где добро побеждает зло? — спросила она.

— Да, да! — с тем же чувством подтвердил он.

Она поморщилась:

— Не хочу! Сказка — это обман. Добро никогда не побеждает зла. Все это выдумали люди себе в утешение.

Глава растерялся от столь категорического уничтожения сказки. Но он хотел разубедить молодую женщину в ее нигилизме.

— Ну хорошо. Не хочешь сказки — не надо. Тогда я расскажу быль. Невыдуманную… Про то, как когда-то в лесах жили птицы, звери, цветы…

Она перебила его и с лукавой хитринкой в глазах предложила:

— Давайте лучше я расскажу вам эту быль!

— Хорошо, рассказывай, — согласился Глава и замолчал с настороженным беспокойством на душе.

Мечтательно закрывая глаза, она стала увлеченно рассказывать:

— Значит — лес! Нет, сначала перед лесом — поле! Колосистое… — на нем колоски растут. Много-много колосков! Сорвешь один колосок, разотрешь его в ладошке, а там — зернышки вкусные! А еще на этом поле росли васильки. Это такие цветы. Они синие-пресиние, как кусочки неба. Букет васильков мы нарвем потом, когда пойдем домой. А сейчас мы входим в лес. Пахнет елками, соснами, грибами. Кукушка: «ку-ку! ку-ку!». Дятел: «тук-тук-тук!». А птицы поют: «вью-вью-вью! чиу-чиу-чиу! фьи-фьи-фьи!» На полянке — ягодки красные. Тихо: возле пенька зайчик сидит. И ежик бежит к ежатам…