Помоги проекту - поделись книгой:
Вдоволь насосавшись материнского молока, девочка уснула, смешно раскинув маленькие ручки. Долгожданное чудо свершилось. Это был спасительный сон выздоровления.
Устало подавшись над кроваткой, мать — с виду сама еще ребенок — затаенно наблюдала, как у засыпавшей девочки чутко, все медленнее вздрагивали смыкавшиеся веки, как трепетно шевелились губы, сжимавшие соску, как ровное дыхание вздымало на груди сбившееся одеяльце.
Озорно улыбнувшись, молодая мать шаловливым движением потянула за колечко соски, в шутку пытаясь вытащить ее из крохотного ротика, но девочка быстро задвигала губами и, зачмокав, втянула соску обратно, выразив этим свой маленький протест. Женщина беззвучно засмеялась и, осторожно ступая по мягкому ворсистому ковру, отошла от кроватки к окну. Чуть раздвинув шторы, через образовавшуюся щель она выглянула на улицу.
Сверху, над матово желтеющими вершинами горного хребта, сквозь пепельно-сизое небо, которое, казалось, провисло под тяжестью ядовитых испарений, едва обозначался бледный диск восходящего солнца.
Внизу под окнами, на площади, стояла угрюмо молчащая толпа. В черных, воронено поблескивающих защитных комбинезонах и в респираторах эти люди напоминали хищных чудовищных птиц, поджидающих жертву. Увидев колыхание портьеры, толпа инстинктивно вскинула к окну руки.
Мать, нахмурившись, погрозила толпе кулаком и с ненавистью прошептала:
— Опять вы тут, идиоты несчастные! Все равно не будет по-вашему.
И тут до ее слуха с улицы донеслась нежная серебристая мелодия. Это была «Колыбельная» древнего Моцарта. Так звучит клаксон машины, которая возит Главу Сената. Именно он и подъехал сейчас ко Дворцу ребенка.
Мать видела, как машину обступила возбужденно гудящая толпа, как Глава, выйдя из машины, помахал над головой листком бумаги, что-то сказал, и толпа успокоилась. Глава вошел во Дворец, а скопище людей осталось на площади, в жадном ожидании уставившись на окно детской комнаты.
Женщина заволновалась. Так бывает у матерей в моменты, когда их детям грозит опасность. Встревоженная, настороженная, она вышла в прихожую и, приложившись ухом к двери, стала вслушиваться в возбужденные голоса, которые с приходом Главы стали раздаваться в соседней приемной.
И от того, что она смогла расслышать, сердце матери забилось еще тревожнее. Приезд Главы Сената во Дворец ребенка не сулил ей ничего хорошего.
Как только Глава Сената вошел в приемную, его сразу же взяли в кольцо. Тут были дежурные врачи, члены «Общества спасения ребенка», работники радио и телевидения, представители прессы. Сняв с лица респиратор и с удовольствием вдохнув очищенный кондиционерами воздух, приехавший хотел было сначала справиться о здоровье ребенка, но вокруг него сразу же забурлили страсти.
Перебивая один другого, каждый старался сказать свое, и поэтому что-либо понять тут было невозможно. Чтобы навести хоть какой-то порядок в поднятом гвалте, Главе долго пришлось держать руки над головой, требуя тишины.
— Не все сразу. Не все! Говори ты первым, Вилли.
— Это возмутительно! — начал, тряхнув седой головой, метр медицины. — Она буквально решила: с болезнью ребенка покончено — теперь можно обойтись без нас… Это же вздор! Буквально — легкомыслие! Она не дает решительно ничего нам делать! Запрещает даже прикоснуться к пульсу ребенка. Гонит. Буквально! — И, срываясь на высокий дискант, он прокричал: — А если у девочки опять наступит критическое состояние? Что она будет делать без врачей?! Что? — и, закончив, он тяжело опустил воспаленные от бессонницы глаза.
Доводы профессора дополнили его помощницы:
— Она не дает делать анализов! Без них как определить состояние девочки?.. А если кризис еще не миновал?..
— К ребенку никого не подпускает… Твердит одно: «Болезнь кончилась. Я знаю. Оставьте нас в покое!»
— Она слишком молода, чтобы быть матерью. Если мы потеряем девочку, то только из-за нее. Ребенок — надежда общества, и мы не должны забывать об этом…
С профессиональной ловкостью оттеснив врачей, инициативу перехватили работники телевидения:
— Она не дает вести передачи на большой уличный экран! Народ возмущен! Народ хочет видеть ребенка каждый день! Это его право!
— Посмотрите, что она сделала с аппаратурой!
В углу приемной валялись разбитые телекамеры, лежал на боку сломанный пульт.
Две старые дамы с повязками и эмблемами «Общества спасения ребенка», овладев наконец Главой, громко затараторили, захлебываясь от негодования:
— Она — ненормальная дура!
— Слишком много себе позволяет, а вы не можете ее наказать! Ждете, когда она угробит малышку?
— Слишком глупа, чтобы доверять ей ребенка.
— Если она сумела как-то родить, это еще не значит, что она может держать дочку при себе, воображая, что она одна ей мать.
— Такое было в прежние времена!
— Сколько еще будет терпеть ее выходки Сенат?!
От этих трескучих выкриков в приемной опять стало шумно, и Главе вновь пришлось поднимать руки, восстанавливая порядок. Когда все умолкли, он сначала пристыдил за излишнюю запальчивость старых дам, потом велел стражам Сената доложить обстановку. Эти блюстители порядка были назначены сюда всего несколько дней назад. Их сразу окрестили по старинке «полицейскими силами».
— Состояние толпы на пределе, — сказал старший из стражей.
— Сегодня, — уточнил второй страж, помоложе, — были еще две попытки прорваться в спальню девочки под видом рабочих сантехники и электрослужбы.
— Все ясно, — констатировал вслух Глава и после небольшого раздумья обратился к находящимся в приемной:
— Выслушайте меня внимательно. Только что было экстренное заседание. Учитывая ситуацию, сенаторы пришли к выводу… — Он сделал паузу, как бы взвешивая то, что хотел сообщить, и, приложив руку к нагрудному карману, заявил: — Здесь у меня постановление о лишении ее родительских прав…
В гостиной повисла жутковатая тишина. Видимо, от неожиданной новости страсти затаились, а сознание еще не успело отреагировать на услышанное. От глухого молчания Главе Сената стало не по себе.
— Надеюсь, вы согласны с решением Сената? Так?
Последнее «так»? вышло совсем неуверенно, в нем будто не было ожидания подтверждения.
Все неловко молчали.
Наконец дамы из «Общества спасения» с надсадным сипом изрекли:
— Правильно…
И все нестройно поддержали их:
— Правильно решил Сенат…
— Давно пора…
Глава с успокоившейся совестью спросил:
— Кто пойдет со мной? Мне нужны трое. При свидетелях я зачитаю Постановление Сената. И три помощника подсобят мне выполнить его.
Добровольцев не находилось.
Глава с недоумением повторил просьбу.
Никто даже не шелохнулся.
«Странная логика у людей! — с раздражением подумал Глава Сената. — Только что требовали, возмущались, а как до дела — в кусты!»
— Что же это такое? Пойдет кто-нибудь?
Молчание.
— Вот вы, вы и вы! От имени Сената!
Две дамы из «Общества спасения» ответили ему с укором:
— Мы уже пробовали. Теперь попробуйте сами!
Только сейчас он разглядел на лицах дам синяки и ссадины.
— Кто это вас? — спросил он удивленно.
— Она…
— За что?
— Мы хотели экспроприировать у нее ребенка… А она, как тигрица…
Глава, покачав головой, подумал: «Здорово она их!»
— Поймите: без представителей общественности я не имею права… У нас пока еще, слава богу, действуют законы, и я не собираюсь их нарушать. Да и вам не советую… Если вы не одобряете решения Сената, мы пересмотрим его, но при одном условии: никто никогда больше не станет посягать на права матери. Вы согласны?
Он надеялся, что нашел путь к благополучному завершению конфликта. Но в ответ раздалось: «Нет!.. Ребенка надо у нее отобрать!»
Глава понял, что выполнять Постановление просто необходимо, хотя бы в целях безопасности матери и ребенка. Но с чего начинать? Растерянный, он молчал, не глядя на людей.
Выручил его профессор медицины:
— Я предлагаю: пойдите вы один. Зачитайте решение. А уж потом, когда она свыкнется с мыслью неизбежного расставания с ребенком, можно будет… Помните, как мы решили с ее мужем? Так будет правильно. С нами же она пойдет на крайние меры. Буквально… Здесь все ее боятся…
«Ай-ай! Надо же — подумал Глава. — Пятнадцатилетняя особа третирует целое общество взрослых. Может, ее слегка припугнуть? Наказать, как это делают… делали с непослушными детьми? Пожалуй! Да, но какая здесь подойдет мера? Поставить в угол — несерьезно! Отшлепать? (Он усмехнулся.) Или…»
Он сразу же отверг мысль обратиться за помощью к уличной толпе. Толпа настроена слишком… Придется все-таки одному…
Глава подошел к двери, ведущей в детскую, постучал в нее и громко произнес:
— Откройте! Именем Сената!
Через небольшую паузу щелкнул замок, и Глава вошел в комнату к молодой сумасбродной матери, чтобы разрешить небывалый в истории общества конфликт.
Стоя перед женщиной, Глава молчал. Он хотел, чтобы та заговорила первой. И тогда, услышав голос собеседницы, он мог бы выбрать верную интонацию, чтоб начать свой разговор. К такому приему диалога Глава прибегал не раз. И всегда все получалось! Но женщина молчала и, затаившись, смотрела на него, словно пыталась прочесть его мысли.
Пауза так сильно затянулась, что Глава хотел уже изменить тактику и заговорить первым. Но женщина вдруг сама исправила неловкость. Она улыбнулась и предложила Главе сесть. Однако ее приветливость только ярче высветила всю глупость положения, в котором оказался Глава. Злясь и стремясь выглядеть солидно, он окинул молодую мать театрально-грозным взглядом. Под этим взглядом у нее вдруг надломились брови, а маленькая фигурка сжалась. «Не переигрываю ли я?» — подумал он. И, безнадежно проваливаясь в какую-то глупейшую трясину, он, запинаясь и путаясь, произнес:
— Вот что, милочка моя… Ты ведешь себя возмутительно… Конечно, молода… Конечно, красива… Но, несмотря на это, Сенат есть Сенат. Он, разумеется, по просьбе общества лишит тебя звания матери и всех вытекающих отсюда прав!..
Постепенно он входил в раж. И распекал юную мать, не видя ее глаз, не особенно заботясь, как она реагирует на сказанное.
По поручению Сената я уполномочен тебе заявить… — Он потянулся к карману за Постановлением, но осекся, взглянув на молодую мать. По ее пунцовому лицу текли слезы. Губы вздрагивали, а расширившиеся зрачки выражали сильное внутреннее потрясение.
«Боже мой! Да она, как затравленный зайчонок! Что ж я делаю? Что я болтаю? „Уполномочен!.. По поручению!..“ Какой я дурной!..»
Видя, что женщина вот-вот упадет, Глава поспешил поддержать ее. Он заботливо, отечески усадил ее на диван и заговорил тихо, нежно, сам едва сдерживая рвущийся наружу комок слез.
— Ну, что ты? Что ты, милая? Зачем плакать-то? Да разве я хотел обидеть тебя? Прости меня, старого дурака! Не плачь. Мы с тобой сейчас все уладим, все решим по-хорошему, по-людски! Честное слово, все решим по-человечески!
Первоначальная роль начисто вылетела из его головы. Стараясь быть как можно ласковее, добрее, он утешал ее, утирая своим платком горючие ее слезы. При этом грозил в сторону окна кулаком:
— Я вот им задам! Будет им от меня! Напали все на одну! Не выйдет! Я им этого не позволю! Я их всех сегодня же в Сенат вызову! Я их тогда…
И чудо: от этого наигранного заступничества лицо молодой матери постепенно светлело, всхлипывания ее стали реже, а потом и вовсе прекратились. Прижавшись к его плечу, она закрыла глаза и успокоенно замолкла. Глава сидел недвижимо, боясь потревожить наступивший покой.
Через минуту-две женщина глубоко вздохнула и открыла глаза. Взглянув друг на друга подобревшими глазами, оба улыбнулись смущенно, как улыбаются люди, осознавшие нелепость происшедшего.
И вдруг он неожиданно для себя ласково поглядел на дверь спальни:
— Как она там?
Лучисто улыбнувшись, его собеседница ответила:
— Спит. Так крепко заснула — из пушки не разбудишь! — И, качнув головой, она издала какой-то радостный звук через сложенные в трубочку губы.
— Это хорошо, что крепко заснула. Очень хорошо! — подхватил Глава, стараясь еще больше расположить молодую женщину к себе. — Расскажи-ка, что тут у тебя вышло с этими старушками…
Она улыбнулась и, словно принимая правила игры, известной только им двоим, доверительным тоном пожаловалась:
— Хотели отобрать у меня дочку!
— Да неужели?! — словно впервые узнав об этом, удивился Глава, и это удивление у него получилось почти искренним. И, выражая крайнее негодование по такому возмутительному поводу, он разразился гневной тирадой — Отобрать у матери ребенка? Ишь чего захотели! Вот еще выдумали чего! Ну, это бабушка надвое сказала! Это у них не получится! Я этого не позволю! Какая дикость! Что они, из ума выжили?
Глава возбужденно ходил по комнате, вовсю возмущался «их» намерением, а она глядела на него с восхищением, как на сказочного героя, защитника слабых и обиженных, который явился сюда внезапно, по волшебному мановению, и по-детски радовалась поношению своих обидчиков.
Исчерпав запас слов, выражающих «крайнее возмущение», он, потрогав карман, где лежало Постановление о лишении родительских прав, спросил:
— Ну, а ты что им на это ответила?
Мать сразу нахмурилась и сердито стала рассказывать:
— Я им устроила такое! Будут знать! Все их лекарства и аппаратуру выбросила. А этим наглым старухам начистила рожи! Придумали: «Общество спасения ребенка»! А от кого спасать? От меня? Я сказала всем: если кто сюда войдет и хоть пальцем тронет ребенка, я убью всякого, а сама выброшусь из окна вместе с дочерью! Старые кочерыжки! — Она, скорчив гримасу, высунув язык, притворно хромая, прошлась по комнате, карикатурно изображая своих обидчиц.
Глава как-то неловко рассмеялся на ее злую шутку и, продолжая ей подыгрывать, в притворном восхищении, нараспев сказал:
Поделиться книгой: