Мать скорбящая

У Главы заколыхалось в груди. Чтобы не выдать подступивших слез, он, отвернувшись, давил на глаза кулаками. А она его спросила:

— Вы меня не слушаете? Вам не нравится моя быль?

Он не смог ей ответить, потому что горло и грудь были словно чем-то заперты. Помолчав, она с сожалением сказала:

— Теперь в этом лесу ничего нет. Нет птиц, цветов нет, ягод, зайчика, ежика. И комаров тоже нет… Я бы их теперь не стала бить.

— Откуда ты все это знаешь? — еле-еле справляясь со своими чувствами, спросил он.

— А я эту быль видела сама, когда мы с отцом ходили в лес. Я ее запомнила и часто вспоминаю!

Она вдруг замолчала и задумалась. Глаза сделались грустными. Желая утешить ее, он с бравадой, полной оптимизма, возвестил:

— Ничего! Скоро ученые обязательно восстановят все леса. И там будут опять бегать зайцы, ежики, летать комары! Ученые все могут! Им ничего не стоит восстановить все это!

Она соскочила с дивана и с раздражением, непонятным для него, прокричала с надрывом:

— Не говорите мне про этих ученых! Не надо! Не надо, слышите!?

В недоумении взглянув на нее, он постарался переменить тему:

— Хорошо, не будем про ученых. Расскажи-ка тогда мне о своем отце?

Она сразу подобрела, повеселела и стала рассказывать:

— Отец, ой, как он любил меня! Он покупал мне игрушки, книги и конфеты. Помню, как он катал меня на спине по комнате и кричал: «И-го-го! Я — лошадка!» А мама падала от смеха на диван. — Свой рассказ об отце она закончила на печальной ноте: — Он не хотел, чтобы люди воевали, убивали друг друга, и его за это посадили в тюрьму. Мама плакала… и я — тоже…

Стараясь отвлечь ее от неприятных дум, он спросил:

— Скажи: а мать свою ты тоже помнишь?

При упоминании о матери она так радостно улыбнулась, в ее глазах вспыхнул такой радостный огонек, что можно было подумать, будто она в самом деле увидела вдруг появившуюся в комнате маму.

— Мама! — воскликнула по-детски она. — Мама всегда улыбалась, когда смотрела на меня. Я это помню. Еще она пела мне веселые смешные песенки. На новогодней елке моя мама была Снегурочкой, я ее тогда сразу узнала! — Она мечтательно умолкла, потом помрачнела: — Еще я помню ее мертвой… Мы сидели дома вдвоем. Она читала мне книжку. Вдруг на улице раздался сильный удар и страшный свист. Дом тряхнуло. Завыли сирены. Мать выбежала на балкон. Потом вернулась, завязала мне рот мокрым платком, закрыла окна и двери и упала на пол. Как сейчас вижу ее лицо в тот момент: страшное, чужое, искаженное. Наверное, она глотнула этого «бинара» или получила большую дозу облучения. Лежит на полу: неподвижная, руки скрючены, глаза навыкате. Я испугалась, закричала: «Мама, мамочка, вставай!» Стала тормошить ее, тянуть за руку. Потом сама потеряла сознание. Очнулась в спецгоспитале каком-то. Находился он где-то в пещере. Стены и потолок — каменные, сырые. Все ходят в противогазах. А со всех сторон — стоны, крики, бред, страдания. Потом — бункер. Стены там были белые. И опять — противогазы, маски, комбинезоны и эти, новые, очищающие воздух респираторы. И везде — умирающие и мертвые, мертвые и умирающие. Жуть! Да вы сами знаете, что это такое, сами насмотрелись. Да? — Она поглядела на него так, словно хотела убедиться, что перед ней — не призрак, а живой человек.

Он кивнул ей, а она продолжала рассказывать:

— Потом — уколы, переливания, процедуры, мази, маски — и все это много лет. Мне до сих пор снятся горы трупов. Я думала, что в душе моей навсегда останется ужас смерти. Но, когда родилась она, стало легче. Я стала забывать. С ней такая радость! С ней хочется жить. Жить, жить, жить! А они, — женщина показала на окно, — отравили мою радость! Они все разрушили! Полуидиоты несчастные! — Она закрыла лицо руками…

И тут заговорил он. Он говорил о том же самом, но по-своему. По его выходило, что катастрофа обрушилась не на один город, а на всю планету сразу. Произошло это вероломно. Правда, о возможности удара говорили много и постоянно. Некоторые умы даже подсчитали ущерб материальный, масштаб разрушений и количество жертв от любой возможной войны: атомной, газовой, нейтронной. А умы деловые попутно с убытком вывели финансовую выгоду и некий моральный выигрыш от предстоящей массовой бойни; о ней вещали на все лады политики и военные. Но она все же стала внезапной, была необъявленной, и в том — ее вероломность.

Как предположили позднее научные эксперты, вначале был произведен лучевой удар из новейшего оружия. Он и стал детонатором в цепи трагических последствий, прокатившихся по планете. От удара стали взрываться склады ядерных и нейтронных зарядов, которых к тому времени было великое множество. На всех континентах прогремели неслыханные грозы, пронеслись радиоактивные смерчи, сея смерть, заражая землю, воду, воздух.

За короткий срок было умерщвлено и отравлено почти все живое на суше, в морях и океанах. Цветущая планета представила собой страшную картину: всюду непрерывно грохотали взрывы, пылали леса, горели хранилища нефтепродуктов, склады каменного угля, торфа. Из разрушенных плотин водохранилищ неслись, бурля, потоки закипевшей воды. Ядовитая гарь, дым и едкая пыль носились над Землей, смешиваясь с запахом горелого мяса. Рушились горные обвалы, начались землетрясения. Крики, стоны, вопли умиравших людей и животных покрывал жуткий вой сирен и гудков…

Из девяти миллиардов людей, составляющих когда-то великое Человечество, чудом уцелело несколько сотен человек. Остальные погибли смертью, недостойной для разумного существа, способом массового самоубийства, которое подготавливалось методично, неотвратимо, на самом высоком научном уровне…

Она слушала его ужасное повествование, широко раскрыв глаза. А он в нарушение запрета, будто стремясь опровергнуть ее упрек в том, что хочет скрыть правду от потомков, выложил ей все, что было ему известно о страшном апокалипсисе. Он подавал ей самые жуткие факты без всяких страстей и эмоций, как эксперт, а она ловила каждое слово как откровение пророка.

Когда он закончил свой рассказ, то сам ужаснулся. И в его воспаленном сознании встали опять проклятые вопросы, которые частенько мучили его до бессонницы:

«Почему же те, кто стоял тогда у руля судеб мира, не нашли разумных путей разрядки, а поплыли дорогой конфронтации?»

«Почему прошедшие мировые войны с их ужасными картинами не послужили человечеству уроком?»

«Почему ученые, вставшие в услужение молоту войны не поняли, что их плоды-изобретения приведут к общечеловеческой катастрофе?»

«Почему, несмотря на широкие протесты общественности, горы оружия на планете не уменьшались, а все росли и совершенствовались?»

Глава не заметил, что повторяет вслух эти вопросы. И еще увидел, как шевелятся ее губы, и понял, что она тоже ждет ответа на эти вопросы.

— Почему? — повторил он за нею и признался сам себе, что отвечать ему придется чистую правду.

Не такие ли, как он, политики утверждали тогда, что оружие необходимо иметь «для равновесия сил»? Как будто на весы судеб они клали безобидные гирьки или камешки, а не инструменты убийств. Эту чудовищную ложь им помогали утвердить в сознании людей мощные средства массовой информации с совершенной аппаратурой, с миллионной армией специалистов по обработке умов.

А военная промышленность тем временем производила на конвейерах заряды боеголовок мощностью в тысячи «хиросим», и об этом сообщали в печати и по радио так, словно это работала большая печь, выпекавшая огромные караваи хлеба, того хлеба, которого так недоставало тогда и взрослым, и детям — всему миру.

Он припомнил, как в то предгрозовое время киты и дельфины стаями выбрасывались на сушу. Видимо, их массовое самоубийство было признаком катастрофы или прямым знаком предупреждения. «Возможно, эти обладающие разумом животные чувствовали гибель нашего общего дома. У животных очень ведь сильно развито предчувствие гибели. Но злые силы победили разум, не вняли сигналам самой матери-природы — и катастрофа разразилась!»

Судьбе было угодно в числе немногих оставить в живых и его, теперешнего Главу Сената. Он не забыл, как потрясенные, полуобезумевшие от пережитого оставшиеся в живых собрались на «Острове жизни», как они назвали то место, где теперь жили. Все свои силы и сознание они сконцентрировали только на одном — выжить, выжить, выжить!!! Так уж устроена порода человеческая — выживать в любых условиях, во что бы то ни стало! И вообще, выживание — главный закон всего живого в природе.

Люди нашли средство защиты от радиации и ядов, способ очистки воды и пищи. Изготовили специальную одежду, позволяющую находиться в зараженной среде, построили жилища с кондиционерами и все то, что помогло им выжить и не погибнуть в ядовитой смердящей помойке.

Островитянам уже казалось, что жизнь восторжествовала! Но очень скоро они увидели и поняли: на острове царила Смерть, но не было Рождения. Были умирающие от болезней и старости, но не было новорожденных. А без детей нет эстафеты жизни, нет ее восстановления. И, осознав это, они поняли, что надеяться не на что.

Замолкли свадебные пиры. Не слышно было песен о любви. Ученые были бессильны. Что-то произошло в наследственном механизме людей. Взгляд людской напрасно ловил вокруг неторопливый ход детской коляски. Напрасно слух ловил крик ребенка. Жителей «Острова жизни» сопровождали только похоронные шествия да нарастающее безумие.

Страшен был вид бедствия. Но еще страшнее — мысль о вырождении. Она устрашающа, нестерпима для человеческого сознания. Мысль о том, что скоро не останется ни одного человека, а планета станет безжизненной пустыней, сковывала чувства смертельным ужасом. В сознании стояла страшная картина: необъятное пространство Вселенной — галактики, звезды, туманности, планеты — но нет, не слышно во всем этом мире ни единого живого голоса. Только безмолвие, только пустота! Было отчего сойти с ума!

И вот объятую страхом и отчаянием общину людей воскресила радостная весть — у молодой пары родилась девочка. Ребенок был нормальным, здоровым!

Выдавая всю эту информацию, Глава Сената старался быть спокойным, но это ему не удавалось. И теперь он замолчал, чтобы перевести дух, унять всколыхнувшееся волнение. А в глазах его слушательницы выразилась целая гамма противоречивых чувств…

Главе вспомнилось, как вместе с опьяневшей от радости толпой бродил он в день радостного известия по улице, наслаждаясь песнями и плясками. Он, как и все, каждый день бегал ко Дворцу ребенка поглазеть, как по прозрачному герметизированному коридору прогуливается супружеская чета с наследницей Человечества. Пресса ежедневно выпускала бюллетень самочувствия девочки. Телевидение вело свои передачи на большой уличный экран прямо из детской. Радио передавало в записи лепет, плач, крик ребенка. Это была чудеснейшая музыка!

Над входом в детскую повесили портрет девочки. Его написал недавно умерший художник. Портрет этот был сразу же признан величайшим шедевром изобразительного искусства всех времен. Художник изобразил девочку на цветущем лугу. Рядом с ней щипал яркозеленую травку козленок. С высоты чистого неба ярко светило солнце, щедро заливая землю оранжевым потоком лучей. Во всей этой идиллии звучала небывалая светлая мечта. Репродукции с «Надежды» (так называли картину) красовались в каждом доме.

Всем тогда казалось: страшная воля рока отступила!

Но ребенок заболел тяжелым и непонятным недугом. Для лечения девочки был срочно создан институт с лучшими специалистами. Все подходы ко Дворцу ребенка и площадь перед ним были выстланы поглощающими звуки материалами. Возле Дворца запрещалось всякое движение. В каждом сердце жил страх и опасение за жизнь ребенка. И ручейки беды, идущие от сердец, слились в одно большое горе. Страх сковал опять чувства и сознание островитян…

Кто-то пустил слух, что причиной болезни девочки явилась сцена ревности молодого супруга, который заподозрил в чем-то жену. Девочка будто бы, пережив эту сцену, отреагировала болезнью. Слух был нелепым, но в него поверили, и он сразу взбудоражил все общество. В порыве ненависти толпа пыталась расправиться с молодым супругом и отцом.

Сенат был вынужден удалить из семьи мужчину.

А несколько дней назад кто-то нашел причину нездоровья маленькой Нади в неопытности молодой матери, в ее неправильном уходе за ребенком. Это вызвало новую волну страстей.

Кульминацией событий стал инцидент, который чуть не закончился трагически. Активистки из созданного «Общества спасения ребенка», подстрекаемые толпой, попытались отобрать у матери ее дочку силой. Вот почему собравшийся по тревоге на экстренное совещание Сенат принял свое Постановление, которое лежало теперь в кармане Главы и ждало воплощения в действие.

Она сидела молча, уперев подбородок в ладони. Ее лицо было мрачно. Было видно, что молодая женщина потрясена рассказом убеленного сединами человека.

— Ты видишь, я от тебя ничего не скрыл. Ты можешь из этого сделать выводы… Прислушайся к доброму совету: пойди и поговори с народом! К чему эта вражда? Она же привела нас уже один раз к катастрофе. Теперь может привести еще к одной трагедии. Ну иди же, иди! — он дружески подтолкнул ее в спину.

— А почему я должна идти первой? Разве я начала эту вражду? Они начали, пусть и мирятся первыми…

Глава только всплеснул руками.

— Боже мой! Допустим: ты права! Но кому от этого легче? Ты моложе их. Сделай этот шаг первая. Попроси у них прощения… Чего тебе стоит?

— Что?! Я должна просить у них прощения, потому что я моложе? Да никогда!

— Ну, будь ты мудрее! — взмолился он. — Посмотри, что творится! Нервы у всех напряжены. Если начнется безумие толпы, — а ты знаешь, что это такое, — я ничем не смогу тебе помочь… Не играй с безумием!

— Я и сама вижу, что они без ума, — съязвила она, упорствуя. — И поэтому не собираюсь просить у них милости.

— Ты бездушна и жестока! — рассердился он.

— Это они бездушны! — выкрикнула она. Потом пояснила: — А что: разве не жестоко отбирать у матери ребенка? Вы тоже хороши! Сознайтесь честно: пришли сюда, чтобы отобрать у меня девочку? Я все слышала, что вы там с ними говорили! — И бросила ему хлестко: — Сенат на поводу у сплетниц!

— Сенат вынужден пойти на такой шаг! — защитился он.

Она помолчала. Потом высказалась:

— Теперь я верю той сказочке про злых и коварных людей!

— Какой еще сказочке? — удивленно спросил Глава.

— О Христе! Слышали про такого? Он хотел спасти людей он зла и пороков, а они убили его и распяли на кресте. Они готовы убить кого угодно, даже детей. Мне все рассказали, как там было у вас раньше: подлость, предательство, террор, убийства и всякая гнусность! — она выпалила сие обвинение с торжествующим злорадством.

— Кто тебе наплел эту чушь? Скажи?

А она злорадствовала еще больше:

— Ага, заело? Боитесь правды? Вы надеялись: я ничего не узнаю? А я узнала! Люди по тупости своей, от злости погубили планету. «Войны и производство оружия — двигатели прогресса!» Ну не тупость ли?! Люди! Звери никогда не делали оружия!

— Да что ты болтаешь? Кто научил тебя этой глупости?

— Неважно кто. Важно, что это правда! А вы все правды боитесь! — парировала она. — Почему они злы на меня? Да потому что они лопаются от зависти: я родила ребенка, а не они! Они старые, а я молодая!

— Замолчи! — прикрикнул он, пытаясь остановить ее злоречие.

Но она не унималась, словно бес крутил ей язык.

— Я ужасаюсь от одной мысли: нам с дочерью еще долго придется жить среди этого выжившего из ума сброда. — Она с ненавистью глянула на окно.

Ему стало душно. Сердце заколотилось учащенно. В голову ударил угар обиды. Он понимал, что ее уста несут злые наветы какого-то злобствующего мизантропа, что ее молодая душа ожесточилась так против людей не по собственному разумению, что она кем-то направлена, что надо ее разубедить, повернуть ее сознание на чувства и мысли добрые, дружественные. Но мысль его, всегда действенная в самых сложных ситуациях, почему-то стала сейчас бессильной, а слово неповоротливым, как валун. О, как спасовала, — опять! — его воля перед молодой душой! И у него нет сил, чтобы развеять ее заблуждение! Он только и мог тихо сказать:

— Это выжившее из ума общество, как ты сказала, было… называлось… человечество. — И умолк, не в силах больше говорить.

Она язвительно фыркнула.

— Человечество? Это представители которого произошли от обезьян? — И, скорчив наибезобразнейшую гримасу, она встала на четвереньки, подпрыгивая, издевательски пропела:

— Я — обезьяна! Я — обезьяна, человеческая дочь!..

Это была не игра. Это была ненависть.

Главу больно в самое сердце уколола ее выходка, ее презрительный шарж на человека. И, чеканя каждое слово, он гордо произнес:

— Да! Эти люди — Великое Человечество!

Она издевательски рассмеялась:

— Ах, простите! Я совсем забыла, что эти тупые, агрессивные обезьяны…

Она не договорила. Увидев, как изменилось его лицо, — видимо, оно сделалось страшным, — женщина, оправдываясь, с испугом пролепетала:

— Разве я не права? Ведь они погубили планету? Они хотят отобрать у меня дочку. Они — агрессоры. Они безумные и…

Мизантропическая тирада этой, по сути дела, девчонки только добавила масла в огонь. В старце вспыхнул жарким угаром гнев. Он заглушил в нем здравый смысл, зажег мстительное чувство. Рука сама потянулась к карману за карающей грамотой.

— Я тебя сейчас проучу! Грубая, невежественная девчонка! Какое ты имеешь право так говорить?.. Да ты знаешь, что такое Человечество?

— А вы расскажите! — еще в запальчивости, но уже смягчаясь, сказала она.

Он встал величественный, словно оратор перед многочисленной аудиторией, и заговорил убежденно, как резцом из камня высекая слова:

— Запомни навсегда: Великое Человечество — это Моцарт, Бах, Чайковский! Это Толстой, Пушкин, Стендаль, Петрарка! Это Тициан, Рембрандт, Пикассо! Это Шаляпин, Карузо, Курчи! Это Коперник, Ньютон, Эйнштейн! Это Платон, Гегель, Маркс! Это Гагарин, Королев, Циолковский! Это… — он задохнулся от захлестнувших его эмоций, от пафоса речи. Откашлявшись, он продолжил: — А ты, глупая, не знаешь этих имен и их творений! Это были великие люди!

— Люди… — разочарованно протянула она, словно не для нее была выстроена его величественная речь о великих сынах Человечества, в которой было столько искреннего восхищения.

Она, решив не поддаваться ему, воодушевляясь злобным чувством противоречия, стала с ожесточением бросать ему в лицо самые мерзкие сентенции о людях. Она противопоставила Гению — бездарность, Любви — ненависть, Верности — предательство. Эти мерзкие антиподы всего светлого полыхали в ее глазах темным сатанинским огнем. Слова уподоблялись отравленным стрелам, которые ранили не тело, а дух… И она тоже называла имена, другие имена, давно проклятые самой историей.

Придавленный сим злобствующим взрывом, он только беспомощно взглядывал на нее, не пытаясь возразить, остановить этот бешеный поток слов. Его поразили даже не сами слова, а их отвратительный для уст молодой матери смысл. В них было что-то убивающее. Оно росло, душило, разъединяло, уничтожало…

«Зло!!!!» — понял он.

Да, это было Зло. Безжалостное. Отвратительное. Огромное. Живучее. Оно выжило даже в великой катастрофе и явилось снова, чтобы, торжествуя и насмехаясь, помешать примирению между единственной матерью на планете и, может быть, последним обществом людей, поставленном на краю гибели самим же Злом.

«А что я делаю сейчас? Что принес я сюда, к колыбели, возможно, последнего ребенка Земли? Постановление… Бумажку, продиктованную все тем же Злом!..»

И, подумав это, он ужаснулся собственному бессилию перед властью Зла. Зло и здесь восторжествовало. Дай ему волю — и на Земле никогда больше не появится ни ростка Жизни! На ней будут только Зло и Смерть. Зло и Смерть в обнимку!..

— Ты не пойдешь к ним мириться? — В голосе было столько горечи и отчаяния, что их хватило бы с лихвой на всех живых. Однако и это ее не тронуло.

— Нет! — прозвучало в ответ, как крушение последней надежды.

И он почувствовал, как по его щекам потекли горячие ручейки. И уже не в силах сдерживаться, беспомощно взмахнув руками, старик безвольно уронил седую голову в лодку своих ладоней и зарыдал горько, безутешно, как плачут больно и несправедливо обиженные дети.