Veritas

Хотя он предпочитал мир и согласие, Максимилиану Загадочному пришлось иметь дело с войной. Во второй половине шестнадцатого столетия на востоке всерьез обозначилась турецкая опасность. Защищать границы христианства было для императора тяжким бременем, а еще большим для Вены, столь близкого к Востоку города. Он один, казалось, осознавал невероятную задачу, которая предстояла Западу, ибо друзья и союзники оказались упрямы: Испания колебалась, папа обещал деньги, которые не поступили, а Венеция, памятуя о своих сделках и владениях на Востоке, даже заключила сепаратный мир с турками. В 1566 году христианские и османские войска наконец встретились. Максимилиан был разбит, но он и не сражался.

– Его отец, Фердинанд I, заключил с султаном Сулейманом Великолепным перемирие сроком на восемь лет. В качестве ответа на отказ от военных действий Блистательная Порта должна была, однако, платить приношение в тридцать тысяч дукатов ежегодно.

После смерти Фердинанда у Максимилиана не оставалось иного выбора, кроме как предложить Сулейману продлить соглашение. Однако в 1565 году в Венгрии снова вспыхнуло опасное пламя войны. Войско Сулеймана начало вооружаться.

Подкрепившись, мы продолжили осмотр кухни. Затем мы поднялись наверх и осмотрели maiordomus. Поскольку эти комнаты были покинуты давным-давно, мы собирались провести предусмотренное в таких случаях практическое обследование: разжечь небольшой огонь в камине, чтобы проверить, выходит ли из дымохода на крыше хоть струйка дыма.

– В этот момент Максимилиан выбрал свою судьбу, – с горькой миной на лице продолжал Симонис, пока мы, сопя и потея, выгребали из камина обломки штукатурки, чтобы сделать возможным проведение опыта. – Один из его дипломатов, Давид Унгнад, сообщил ему, что в Константинополе собирается войско в сотню тысяч солдат. После этого император приказал своему придворному казначею, то есть хранителю финансовых резервов, не жалея средств, оснастить равносильную армию.

Некоторое время спустя заместитель императорского казначея Георг Илзунг лично предстал перед Максимилианом и представил ему внушительный результат: благодаря тесным связям с влиятельнейшими немецкими банками, такими как Футгерн, и не в последнюю очередь с его, Илзунга, персональным участием, собрано войско в восемьдесят тысяч солдат, состоящее из пятидесяти тысяч пехотинцев и тридцати тысяч конных. Также он заручился поддержкой Медичи из Флоренции, Филиберта Савойского, Альфонео из Феррары, герцога Гизского и немецких курфюрстов. В Германии Илзунг раздобыл немалые суммы денег, чтобы оплатить обмундирование, обозы и оружие. Инсбрук обещал поставить защитные и боевые шлемы собственного изготовления, к тому же савойских лошадей и итальянскую инфантерию. С герцогом фон Вюртемберг он договорился о поставке пороха; из Аугсбурга и Ульма получил ружья и другое оружие. Кроме того, Илзунг заявил, что получит приличные суммы от папы и испанского короля.

– Максимилиан лучился от счастья, – рассказывал грек, – более того, он повысил Илзунга в звании до главного имперского казначея, недолго думая, сместив с поста его предшественника. Георг Илзунг, занимавший важные посты еще при Фердинанде I, отце Максимилиана, стал ключевой фигурой финансов империи.

Императорское войско покинуло Вену 12 августа 1566 года и двенадцать дней спустя разбило лагерь у городка Рааб на берегу Дуная.

Максимилиан был мирным человеком, но не боялся сражения за правое дело и решил лично возглавить войска, так же, как это сделал Сулейман, хотя у султана это был семнадцатый поход, а у Максимилиана – первый.

После того как был разбит лагерь, войско императора стало ожидать событий. Максимилиан не хотел двигаться вперед. Он запирается в своей палатке, не хочет ни с кем говорить. Его жажда действий улетучилась, и все задаются вопросом: почему? Солдаты и офицеры рвутся в бой; ожидание может только умерить пыл и дать свободу инфекциям, как часто бывает в крупных полевых лагерях. Вскоре заболели первые солдаты.

Сулейман, напротив, времени не теряет и нападает на крепость Сигетвар, на которую замахивался уже давно. Сначала войска императора устремляются на помощь осажденному городу. Затем, непонятно почему, их отзывают.

Сигетвар пал 9 сентября, вскоре после этого – крепость Дьюла. Настоящая катастрофа. Все глаза устремлены на императора: очень удобная возможность для того, чтобы восторжествовать над турками и вернуть венгерские области, не была использована, огромные суммы денег на обмундирование войск были потрачены впустую, две важные крепости разрушены.

Поскольку турки, очевидно, не хотели продолжать бои, не оставалось ничего иного, кроме как вернуться домой, что вскоре сделали и враги. Кто был виновен в поражении, если не император, который не хотел идти вперед? Раньше его называли Максимилианом Загадочным, теперь, казалось, за тайной скрывалась только неспособность к действиям.

Тем временем мы почти закончили опыт с огнем в maior domus: в большей части дымоходов результат был положительный, ни один не был серьезно закупорен, в дальнейшем нам придется только почистить их. Рассказ продолжался.

Вернувшись в Вену, Максимилиан наконец нарушил молчание. Он решил оправдаться публично – неслыханный поступок для императора. И открыл тайну: когда он осмотрел имеющиеся у него войска в христианском полевом лагере, то выяснил, что Илзунг обманул его – восемьдесят тысяч человек, которые были обещаны ему перед походом, оказались на самом деле не более чем двадцатью пятью тысячами, меньше третьей части того, что было нужно. Да и обмундирование было жалким, ни в коей мере не сопоставимым с тем, каковое было заявлено. Не говоря уже о якобы подкреплениях – ни тени тех войск он не увидел. Двадцать пять тысяч против ста тысяч – это была бы бойня, кроме того, сопряженная с опасностью, что османы, уничтожив христианское войско, устремятся на Вену. Они обнаружили бы город беззащитным и заняли бы его в мгновение ока.

Но были и еще сюрпризы. Унгнад тоже солгал: некоторые османские солдаты, которых взяли в плен императорские войска по пути домой, сообщили, что османское войско вовсе не сильно и вооружено плохо. Среди турок есть множество невооруженных солдат и, в первую очередь, полно юношей, дрожащих от страха перед христианским врагом.

Вот чем объяснялось молчание Максимилиана: Илзунг предал его, Унгнад тоже. Кому же еще он мог доверять?

– Преданный своими собственными людьми, – озадаченно произнес я, совершенно захваченный этой странной историей. Я не обращал внимания на сажу, оседавшую на мне крупными комьями, когда я совал нос внутрь дымоходов, чтобы проверить, сколько мусора придется вывезти. – Но почему?

– Подождите, господин мастер, история на этом не заканчивается, – остановил меня Симонис. – Было еще кое-что, что коварно скрыли от Максимилиана.

Это было важнейшее событие войны. Еще до падения Сигетвара, 5 сентября Сулейман Великолепный, пятидесяти семи лет от роду, страдающий от тяжкой подагры, неожиданно бросил своих на произвол судьбы посреди похода: он умер.

– Умер? И император ничего об этом не узнал?

– Совершенно ничего. И не знал добрых два месяца. И это при том, что Давид Унгнад постоянно мотался от императора к туркам и обратно…

Известие о смерти султана держалось в строжайшей тайне, и Максимилиан узнал об этом только в конце октября. И, если быть точным, скорее это определило его конец, чем падение Сигетвара. Вовремя узнав о смерти султана, христианское войско получило бы преимущество в разгроме врага и, прежде чем враг успел бы оправиться, могло бы нанести точно нацеленный удар, что, вероятнее всего, привело бы к победе. Но информанты Максимилиана молчали. В известность о смерти Сулеймана его поставил чужестранец: посол республики Венеция. Даже в далекий Инсбрук известие пришло на три дня раньше, чем в лагерь императора, который отделяли от османского всего несколько миль.

Сулейман выступил из Константинополя уже будучи смертельно больным; но этого Давид Унгнад тоже не сообщил императору…

– При этом проделка, которую задумывали турки, была не чем иным, как глупой мальчишеской выходкой: они положили в постель Сулеймана старика, который подражал его голосу и отдавал приказы, на самом же деле следовал указаниям министров, – саркастично рассмеялся Симонис.

Грек вошел в раж от этой истории двухсотлетней давности; с выражением лица как у идиота, но с живым умом и горящим сердцем, он возмущался предательством императора, произошедшим в давние времена. Тем не менее он еще не объяснил мне, почему все это произошло и, в первую очередь, какое отношение это все имеет к Месту Без Имени.

– Я так полагаю, – вставил я, – что людей, предавших его, после публичной речи Максимилиана постиг ужасный конец.

– Совсем наоборот, господин мастер, совсем наоборот. Его оправдания просто не были приняты во внимание. Илзунг, Унгнад и их сторонники остались у власти. Все было так, словно император ничего не говорил. Его продолжали обвинять в поражении. Хотя злобные замечания произносили только шепотом, но Максимилиан видел, что они словно отпечатались на лицах его друзей.

– Это невероятно, – сказал я.

– Сердца простых людей и придворных были слишком наполнены яростью и разочарованием, чтобы разумно взвешивать правду и неправду или хотя бы прислушиваться к фактам. Враги Максимилиана знали об этом и использовали в своих целях. То была ловкая игра подстрекательства.

– Но кто запустил ее? И зачем?

– Кто? Все те люди, которым он доверял больше всего. Почему? Из мести, это был первый из множества ударов отмщения, которые привели к постройке этих зданий и их немедленному забвению, а самого императора свели в могилу.

Максимилиан, продолжал Симонис, стал императором только благодаря тем силам, которые были настроены враждебно по отношению к римской церкви, в первую очередь имперским князьям-еретикам. Он окружил себя лютеранскими мыслителями и учеными, но только из-за духовного интереса, который испытывал к их свободным и свежим идеям, а не для того, чтобы сразить или ослабить представителя Христа. К сожалению, устремления тех людей, которых император почтил своим доверием, были иными: все только и ждали от него указания вторгнуться в Рим или чего-то еще, что провозгласило бы упадок папства. Так и случилось, что драгоценное для Максимилиана imitatio Christi сыграло с его намерениями злую шутку: его предали и покинули, в точности так, как евреи позволили распять Христа, когда поняли, что он не пойдет с мечом на Рим.

– То есть война против турок дала еретикам возможность отомстить и устранить его, – заключили, чихнув, в облаке грязной пыли, поднятой падением больших комков сажи.

– Задача оказалась для них даже слишком легкой: как и многие князья-еретики, только из ненависти к римской церкви они финансировали и поддерживали Блистательную Порту!.

Что-то подобное я уже однажды слышал, много лет назад, когда кое-кто из клиентов небольшой гостиницы, где я тогда работал, просвещал меня по поводу тайного союза «короля-солнце» Людовика XIV с Османской империей. Хотя тот случай был еще хуже: речь ведь шла не о протестантских князьях, а о наихристианнейшем повелителе Франции, урожденном сыне Церкви. Папа, со своей стороны, был, правда, не лучше и поддержал еретиков чисто из личного корыстолюбия. Так что опыт научил меня тому, что, когда речь идет о монархах, нужно быть готовым ко всему.

– После поражения все стало по-другому, – продолжал свой рассказ Симонис, – начиная с самого Максимилиана.

Ему казалось, что его окружают шпионы, враги, которые всеми силами пытаются ускорить его конец. Однако Георг Илзунг на протяжении многих лет был его советником, а до этого – советником его отца. Он был очень могуществен: его карьера началась, когда он работал на Фуггеров в Аугсбурге, ту самую купеческую семью, которая помогла взойти на трон Карлу V. Они предоставили ему денежные средства, чтобы подкупить курфюрстов. Фуггеры стояли за каждым шагом, который делал Илзунг. Они давали не только деньги, они платили императору наперед обещанные, но еще не поступившие взносы курфюрстов, с процентной ставкой, стремившейся к нулю…

Габсбурги были по горло в долгах у Фуггеров. Так что Максимилиану было отнюдь непросто избавиться от Илзунга.

– Георг Илзунг был тем источником, из которого к императору устремлялось золото, – совершенно четко произнес Симонис. – Когда были нужны деньги для турецких войн, именно он доставал их. Когда в Венгрии поднимались восстания и нужны были оружие или деньги, чтобы умилостивить предводителей восставших, меры принимал он. Если нужно было договориться с Фуггерами о займе, а в качестве залога предоставить таможенные пошлины или доход с императорских ртутных месторождений в Идрии, спрашивали его. Если нужно было оплатить долги, Илзунг пользовался услугами других заимодавцев, чтобы распределить задолженность по процентам. Если он никого не находил, то платил из своего кармана и терпеливо ждал, пока император и его казначей найдут возможность возместить ему затраты.

– То есть император был у него в руках?

– Он мог с ним делать все, что хотел. Тем временем второй влиятельный советник, Давид Унгнад, под предлогом посольств ездил туда-сюда между Константинополем и Веной.

– Шпион Блистательной Порты, – угадал я, что было очень легко.

– В близком контакте с кредиторами Сулеймана, – добавил мой помощник.

Максимилиан, продолжал рассказывать он, чувствовал себя беспомощным перед этими двумя и задавался вопросом, когда они захотят окончательно устранить его, с беспокойством отмечал, как они все больше и больше прибирают к рукам его сына Рудольфа. Он хотел что-нибудь сделать, но уже никому не мог доверять. Он был лишен власти, труп на троне.

Он был блестящим собеседником, приятным сотрапезником, искрил идеями и остроумием, у него были тысячи планов. Те же надежды, которые возлагали на него империя и мир, он питал на будущее сам. Теперь он стал замкнутым, нетерпимым, вел себя загадочно. Разговоры оставляли его безразличным, горящий, пронзительный взгляд стал затуманенным, голос потускнел. Послы иных держав сообщали своим повелителям, что император уже не тот, удар Сулеймана отразился на нем навеки. Мертвец, турецкий султан, победил живого и сделал его равным мертвым.

Мужественное решение – не преследовать протестантских еретиков, даже выбрать многих из них в качестве советников, сделало этого непостижимого человека предметом ненависти в народе. Уже появлялись те, кто предполагал, что за его истерзанным характером и труднопредсказуемой политикой скрывается не что иное, как поврежденный рассудок.

Максимилиан никогда не отличался особым здоровьем; теперь же, похоже, должен был вот-вот сломаться. Еще когда он возвращался из похода в Вену, вернулась его старая хворь – пальпитация, учащенное сердцебиение. Он потерял интерес к большинству вещей, казалось, его волнует только одно-единственное место.

– Он мечтал о новом доме, – пояснил Симонис. – И мы стоим посреди его мечты: в Месте Без Имени.

Он был слишком щепетилен, чтобы забросить дела управлением страной. Но с этого момента каждая свободная минута посвящалась планированию нового замка. С течением времени он тратил на него все большие и большие суммы денег, и стали поговаривать о том, что это стало идеей фикс, чем-то вроде сладкой муки: использовать этот камень или же тот мрамор? Этот карниз или тот фриз? Что лучше подходит для фасада: венецианское окно или портик? И какие деревья, какие изгороди, какие редкие сорта роз для сада? Нерешительность, которую он проявил в войне против Сулеймана, стала его любимой спутницей. Посол Венеции написал своим соотечественникам, что у императора теперь одна забота, которой он предается постоянно, сущая одержимость: строительство сада и виллы в полумиле от Вены, и когда она будет готова, то станет королевской и императорской резиденцией.

Странно, но в расчетах его поддерживали те же самые итальянские архитекторы, которые укрепляли Вену в преддверии предстоящей войны с турками. Для Места Без Имени, однако, итальянские зодчие строили не бастионы, не внешние охранные сооружения и контрэскарпы, а похожие на минареты башенки, восточные полумесяцы и зверинцы в османском стиле.

Двор и народ были в ужасе. Что, ради всего святого, заставляет императора оказывать сооружениям Мохаммеда такое почтение?

Но то была не прихоть и не несбыточные мечты помутненного рассудка.

– В 1529 году, за тридцать лет до поражения Максимилиана, Сулейман осаждал роскошную Вену. То была первая из двух крупных и неудавшихся осад, во время которых неверные пытались занять город императоров. Сулейман выступил из Константинополя с огромным войском, у него было очень много денег от тех, кто из жадности, несправедливости или личной ненависти надеялся, что мощный Петров Престол наконец падет. Состояния всех семейств, собранные на протяжении поколений, текли в сундуки султана, чтобы финансировать поход против гяуров, так они называют христиан. Сулейман не жалел средств: во время осады он хотел жить не в солдатской палатке, а в громадном дорогом лагере-городе, в некотором роде реконструкции его дворца в Константинополе – с фонтанами, колодцами, музыкантами, животными и гаремом.

Запять Вену, а с ней и весь христианский мир, казалось тогда делом вполне достижимым, пояснил грек. Разве почти столетие назад сам Константинополь, Второй Рим, Византия – город глубоко верующей императрицы Теодоры, возлюбленной супруги Юстиниана, не оказался в руках турок?

– Эта «сладострастная танцовщица» – как называл ее за спиной неверный, лживый писака из Кесарии, – благодаря своей ревностной и осторожной монофилии, обрела вечное блаженство и оставила, несмотря на преждевременную кончину, значительное политическое и религиозное наследие: единственное непобедимое прибежище христианской веры в Азии, против которого неверные ничего не могли сделать многие годы. Но даже Теодоре не удалось спасти свою Византию от Мохаммеда, пророка, который родился спустя почти тридцать лет после ее смерти. И вот базилика Святой Софии, которую велела построить Теодора, была осквернена минаретами Аллаха. Не могла ли такая же судьба постигнуть и Вену, «Рим Священной Римской империи»? А потом, быть может, и сам Рим?

С горечью продолжал рассказ мой помощник, пытаясь одновременно неловкими (но не бессильными) движениями поджечь связку влажной древесины, которая никак не хотела загораться. И в его голосе звучало все то страдание, которое причинили грекам османские завоеватели.

– Однако ничего не вышло, – закончил Симонис. – Сулейману не удалось сломить сопротивление осажденных, когда Господь послал настолько холодную зиму, какой не бывало никогда прежде, и Сулейману пришлось уйти с пустыми руками, более того, для него существовала даже опасность расстаться с жизнью в буранах и наводнениях, предвещавших, казалось, Судный день. Для его кредиторов это было крахом.

Мечта растаяла. Уже не так гордо и самоуверенно звучало теперь предложение «Увидимся у Золотого яблока!» – которое произносил султан в завершение церемонии вступления на престол, как обещание командующему янычарами.

– Золотое яблоко?

– Так османы с начала времен называют четыре столицы гяуров: Константинополь святой Теодоры, Буду Маттиаса Корвинуса, Вену императора Священной Римской империи и Рим наследника Петра.

Золотое яблоко – аллегорическое обозначение четырех запретных плодов османского властолюбия: оно обозначало позолоченные купола Константинополя, сверкающие капители на остриях крыш Буды, увенчанный крестом Христа шар, возвышающийся над Веной на крепкой башне собора Святого Стефана и, наконец, огромный шар из чистого золота на куполе базилики Святого Петра в Риме, сияние которого видят моряки даже с берегов Лация.

– Едва взойдя на престол, – с сарказмом заметил грек, – и произнося это предложение, султаны торжественно обещают янычарам как можно скорее повести их на завоевание тех четырех городов, словно смысл ислама заключается только в том, чтобы победить христианский мир.

Первое Золотое яблоко, Константинополь, был захвачен сторонниками Мохаммеда; теперь же, в Вене, судьба решила иначе.

– И как все повернулось! – с улыбкой сказал я. – На самом деле Блистательной Порте потребовалось полтора столетия, пока они насобирали достаточную сумму, чтобы снова угрожать Вене. И на этот раз все тоже оказалось напрасно. Я знаю историю осады Бены Сулейманом в 1529 году: в прошлый понедельник я наблюдал за ежегодной демонстрацией гильдии булочников, которые прошли по городу е развевающимися знаменами и под музыку, в напоминание об услугах, которые они оказали городу во время той осады. Но какое отношение имеет осада 1529 года к твоему рассказу? Может быть, семьи разоренных кредиторов были теми же самыми, из-за которых Унгнад впоследствии предал императора Максимилиана?

– Вы угадали, по крайней мере частично. Потому что есть еще кое-что. Знаете, где находился палаточный городок Сулеймана с колодцами, фонтанами, музыкантами, животными и другими развлечениями, которые он взял с собой?

В ожидании ответа я смотрел на Симониса.

– Здесь, в Зиммерингер Хайде, как раз там, где теперь стоит Место Без Имени.

Услышав эти слова, я невольно вспомнил о восточных формах фиалов и куполов, о фонтане, башне с термами и средиземноморском саде. Все еще крепко сжимая в руке полено для огня, я оставил помощника и подмастерья и вышел на улицу. Оказавшись под открытым небом, я поднял глаза. Рассказ о жизненной трагедии Максимилиана еще звучал у меня в ушах, взгляд мой скользил по высоким крышам Места Без Имени, когда я обнаружил то, что все время было у меня перед глазами, но чего я по-настоящему не замечал: эти крыши подражали великолепному сиянию павильона Сулеймана. Глаза мои опять кольнуло светом от позолоченной меди черепиц, и мне показалось, что я стою, пораженный безжалостно ярким светом Босфора и сверкающей сталью кривой сабли, которая снесла голову графу Зрини; мне даже казалось, что я вижу отражения золотых куполов Сан-Марко, глядящие со своей восточной роскошью на вероломную Венецию, которая бросила Максимилиана в беде во время его сражения с неверными.

Так вот оно какое, Место Без Имени, называемое Нойгебау: не охотничий замок, не птичий заповедник, не сад и не вилла, нет, это османский сераль. Во время экскурсии мы натыкались на сокровищницу, кладовую, малый и большой залы, внутренний зал, стены из белого мрамора и колонны из порфира, на комнаты для пажей и придворной гвардии. В каждой из башен были построены помещения, из которых состоял большой палаточный городок Сулеймана, включая и турецкие бани. Можно было восхищаться залом для аудиенций, судебным павильоном и огромным залом дивана.

Казалось, Максимилиан этой грандиозной тайной пародией на султанский дворец хотел не только создать произведение искусства, но и с печальной улыбкой отомстить врагам с Востока. В Сигетваре его победил мертвый султан. В Нойгебау он отомстил.

Только теперь я полностью познал место, в котором находился: замок со сверкающими крышами, как павильон Сулеймана, был заточен в клетку классицистских аркад и заперт с двух сторон полукруглыми охранными башнями, напоминавшими христианские апсиды, которые охраняли своего пленника подобно жандармам. В главном здании Места Без Имени объединялись оба основных звена Европы: наследие классического мира и христианская вера. Их символы окружали павильон Сулеймана не только как осадное кольцо, они также строго следили за садами и турецкими башенками в южной части. А еще они перекрывали путь на север, дабы неверные никогда не смогли покорить христианский Запад. Лужайки и леса, находившиеся в северной части Места Без Имени, отражения северного мира, не оставляли места для намеков на Восток, напротив, они многозначительно открывали вид на панораму императорского города и его укрепления, которые так и не удалось победить неверным.

– То была месть его врагу, Сулейману, – услышал я слова Симониса, который вместе с малышом встал за моей спиной, – но еще больше она предназначалась тем, кто наполнил его золотом, чтобы он поднял руку на Европу; тем самым людям, которые сделали Максимилиана императором из ненависти к Церкви, а потом избавились от него. То была утонченная месть лишенного власти императора, который сделал единственное, что еще было в его силах: построил вечный памятник в память о своем первом поражении, о ране, которая не затянется никогда.

Илзунг всеми средствами пытался отказать Максимилиану в финансировании Нойгебау. Уже в 1564 году он сделал придворным казначеем одного из своих любимчиков, Давида Хага, который еще и состоял в родстве с Унгнадом. Хаг стал непредсказуемым мракобесом, через его руки должен был пройти каждый пфенниг, предназначенный для императора, а значит, и для Нойгебау. На любую попытку финансирования работ он отвечал, что денег недостаточно, или отговаривался другими трудностями. Когда Максимилиану наконец удалось хитростью продолжить строительство, Хаг принялся подстрекать ремесленников, угрожая, что им никогда не заплатят. Тех же, кто не поддался на уговоры, он стравливал друг с другом из-за куска хлеба. Кроме того, он мог поставить материал худшего качества, чем тот, который хотел император, так что уже во время строительства возникли проблемы, поскольку некоторые части зданий обрушались. После его смерти в 1599 году, через двадцать лет после отречения Максимилиана, выяснилось, что Хаг записывал в счетные книги только расходы императора и никогда – поступления, предназначавшиеся для него.

– Не особо надежное управление деньгами своего повелителя, – иронично заметил я.

– Вероятнее всего, крупные части состояния Максимилиана были отняты у него, – согласился грек. – Тем не менее он всегда находил какие-нибудь средства, позволявшие продолжить строительство, однако работа продвигалась вперед очень медленно, встречая на своем пути тысячи препятствий. И хотя оно осталось незаконченным, Место Без Имени, Нойгебау стало восьмым чудом света, при виде которого у каждого посетителя захватывает дух.

Турки, не понимавшие тонких аллегорий, любили и почитали Место Без Имени. Для них это было не что иное, как точная копия палаточного городка славного султана.

Кода они снова осадили Вену в 1683 году, то очень старались, чтобы Место осталось нетронутым. Ни один турецкий посол, прибывавший в Вену, не упускал случая хоть раз побывать в Месте Без Имени. Некоторые даже разбивали лагерь на равнине перед замком за день до прибытия, в знак почтения к этому святому месту, стены которого они целовали, обливаясь слезами, словно это какая-нибудь реликвия. Когда они любуются сералем длиной в четыре тысячи шагов и его шестнадцатью углами, охраняемыми башнями, все теряют дар речи, видя столь точную копию палаточного лагеря Сулеймана.

Однако европейские союзники Блистательной Порты, к сожалению, относятся к Месту Без Имени совершенно иначе. Куруцы, гнусные венгерские повстанцы, шесть или семь лет назад набросились на эти несчастные стены во время одного из своих разбойничьих набегов. Замок был разорен, обезображен, подожжен. То, что устояло перед столетием запустения, было разрушено за несколько минут.

– Спустя столько лет! Не думаешь ли ты, что это была скорее случайность? Неужели ты действительно считаешь, что куруцы разрушили Место Без Имени из-за его символического значения? – спросил я.

– Пока существуют враги христианства, будут существовать и враги этого места, господин мастер. Ненависть к Месту Без Имени еще жива.

Я с удовольствием расспросил бы его, в какой форме и через кого она сейчас проявляется, но в этот миг появился Фрош, чтобы проверить, насколько далеко мы продвинулись.

Мы сообщили ему, что дымоходы maior domus находятся в не настолько ужасном состоянии, как мы опасались, и некоторые можно было бы использовать прямо сейчас. Но чтобы составить список всех дымоходов Нойгебау, нам нужно время, но завтра, сообщил я, мы прийти не сможем, поскольку в городе нужно провести срочные ремонтные работы.

После maior domus мы обследовали некоторые подсобные строения. Вооружившись шпателем, длинным канатом с небольшим ершом и тяжелым шариком на конце, фонариком и гирьками, мы работали целый день не покладая рук, прочищая дымоходы Нойгебау, и под конец оказалось, что совершенно вымотались и испачкались. Но я еще чувствовал в ногах достаточно силы, чтобы выполнить свое обязательство. Мне даже почудилось, что то существо, самое странное во всем замке, ждет моего прихода (если неживой предмет вообще может ждать).

Я огляделся по сторонам, но Фроша нигде поблизости не было. И мы направились к площадке для игры в мяч.

Оно по-прежнему было там, гордое и неподвижное, но его клюв опасно сверкал, словно в надежде на то, что однажды снова сможет почувствовать холодный воздух неба над Веной. Летающий корабль с его устрашающей внешностью большой хищной птицы покоился на своем широком брюхе из деревянных балок и тщетно расправлял крылья. Симонис несколько раз обошел его, а затем залез внутрь вместе с моим малышом, которого снедало любопытство.

Теперь, когда рассказ о Месте Без Имени и его строителе был окончен, грек стал таким же, как обычно, и внезапно забросал меня бесчисленным количеством неумных вопросов, которые даже ответа не заслуживали. Может ли корабль подняться в воздух благодаря своей форме птицы? Почему именно хищная птица? А если предположить, что он полетит, он не напугает львов и других диких животных, живущих в Нойгебау? А может ли он еще и плавать? Или для этой цели ему нужно придать форму водоплавающей птицы либо, что еще лучше, рыбы?

Я если и отвечал на это, то односложно. Открытие многозначительной символики Места Без Имени и рассказ грека вызвали у меня множество вопросов и привели в весьма тревожное состояние души, измотавшее меня во время работы. В этот день в моем сердце не было места для следующей загадки, которую представлял собой пернатый корабль.

Пока я работал с ершом и гирьками в стенах площадки для игры в мяч, прочищая один из наполовину забитых каминов, я думал о том, что рассказал Симонис о Месте Без Имени. Он говорил, что усадьба была в запустении. Значит, ее забросили еще до истребительного нападения куруцев. Неужели Илзунг и Хаг таки победили Максимилиана? И каким образом? И почему ни один император так и не вступил во владение Местом? Я спросил об этом у грека.

– Честно говоря, некоторые императоры, среди которых можно назвать и Леопольда, мир его праху, отца нашего возлюбленного Иосифа I, более или менее планировали заняться восстановлением. Но в конце концов никто ничего не сделал или, скажем, почти ничего.

– А почему? – удивился я.

– Нехватка денег, – подмигнув, ответил мне помощник, снова очнувшийся и ставший остроумным. – Их казначеи и счетоводы всегда находили тысячи предлогов, чтобы не оплачивать проведение работ в Месте Без Имени, потому что…

– …потому что семьи крупных кредиторов, стоявшие за казначеями, по-прежнему остались теми же самыми, – опередил я его.