Veritas

– Угадали, господин мастер. Хотите доказательств? Даже опекун Леопольда I, когда тот был еще ребенком, происходил из семьи Фуггеров. Они все те же. И на протяжении столетий ненавидят Место Без Имени.

– Неужели они действительно настолько влиятельнее императоров?

– Тут в игру вступает страх, господин мастер. Все покойные императоры между Максимилианом и его императорским величеством Иосифом I всегда обходили Место Без Имени стороной, потому что боялись кончить так же, как Максимилиан.

– Почему, что с ним сталось?

Однако, похоже, Симонис не услышал меня. Он бросился на улицу, чтобы посмотреть на заходящее солнце.

– Поспешим, господин мастер, – с трудом переводя дух, крикнул он, когда вернулся. – Уже поздно, скоро закроют городские ворота!

18.30, опоздавшие должны платить 6 крейцеров

Звонит Пивной колокол: закрываются трактиры, и никто более не имеет права выходить на улицу без оружия или без фонаря

Мы до крови стегали бедных мулов и успели вовремя въехать в городские ворота, чтобы не платить шесть крейцеров. Впрочем, сэкономили мы немного, поскольку ужин в таверне стоил для нас из-за опоздания двадцать четыре крейцера с носа, вместо обычных восьми.

По дороге домой Симонис и малыш сидели на козлах, а я, как всегда, сидел в телеге, где от стука колес у меня внутри все переворачивалось, и размышлял об удивительном рассказе грека.

Теперь, когда я узнал историю Места Без Имени, решение его императорского величества Иосифа I представлялось мне в новом свете. Почему же Иосиф решил разорвать пелену забытья, которую набросили на Нойгебау его предшественники? Ему наверняка была известна печальная история его предка Максимилиана II и те враждебность и мстительность, которые вызвали к жизни пародию на полевой лагерь Сулеймана, а затем разрушили ее. Наверняка он легко мог догадаться, если не слышал своими собственными ушами, что именно эта мрачная аура заставляла его осторожных предшественников держаться подальше от Места Без Имени. Что могло заставить Иосифа переворошить историю распрей вековой давности, пожарище которой, судя по словам Симониса, еще далеко не прогорело?

Я думал о нашем любимом императоре: что я вообще о нем знаю?

Со времени прибытия в Вену я пытался раздобыть сведения о характере, славе и поступках своего нового господина, а также о том, чего ждет от него народ. Потому что после жизни подданного более или менее престарелого папы для меня было новым опытом служить молодому монарху без сутаны и посоха.

Написано об Иосифе I, именуемом Победоносным, было много. Все это хвалебные гимны или истории о его детстве, воспитании, доверенном князю Зальм (он был первым императором, которого воспитали не иезуиты – его отец Леопольд разделял ненависть своих подданных к «Обществу Иисуса»), а также подробные описания его брака с Амалией Вильгельминой фон Брауншвейг-Люнебург и его триумфального становления королем Римским, этим титулом называют в империи кронпринцев. Не говоря уже о записях его походов, больше всего об осаде и завоевании крепости Ландау в Пфальце: Иосиф, которому было всего двадцать четыре года, лично вырвал ее у французов в 1702 и 1704 годах. В 1703-м, однако, Франции удалось отвоевать ее, поскольку император Леопольд, по неизвестным мне причинам, не захотел послать в битву своего сына.

Что ж, вот и все, что я смог сразу вспомнить из того, что читал о своем повелителе, а также слышал от своих собратьев по цеху, трубочистов. Они с большой охотой и очень подробно отвечали на мои жадные вопросы, вызывая у меня глубокое почтение к новому суверену.

Но я не мог припомнить ни одной мелкой детали, которая была бы связана с Местом Без Имени и его историей. Или мог? Броская красота. молодого императора (поистине удивительно в несчастливом роду Габсбургов), бывшая отражением его порывистого, властного характера (это тоже крайне редко в его роду); а также стремление Иосифа порвать с фамильными традициями и следующие за этим размолвки с отцом, воспитанным иезуитами parvus animus,[18] а также ссоры с братом Карлом, высокомерным нерешительным человеком, тоже воспитанником иезуитов…

Я пообещал себе, что позднее почитаю об императоре в книгах и свитках, которые приобрел после прибытия в Вену. Там я найду ответ на свои вопросы.

Возвращаясь в монастырь после наскоро проглоченного лукуллова ужина, я уже предвкушал наслаждение от того момента, когда углублюсь в чтение, чтобы утолить свою жажду знаний по поводу Места Без Имени.

– Здравы будьте. Сегодня у нас будет урок о прогулке и о еде и питье.

Это предложение свалилось мне на голову, словно кирпич. Заговоривший сомной таким образом, когда я ступил в коридор домика для гостей, был не кто иной, как Оллендорф, преподаватель немецкого языка. Я совершенно забыл о нем: нам предстоял страшный час урока языка. Я неохотно попрощался со своими исследованиями об Иосифе I и Месте Без Имени.

Мой ничтожный талант к иноязычным идиомам каждый раз с постыдной яркостью проявлялся на фоне усталости, с которой я приступал к занятиям. Сегодня же я опасался, что буду выглядеть перед Оллендорфом еще более жалко, чем в прошлый раз. В попытке описать, как лучше всего оказать почтение даме, то есть поцеловать ей руку, я сказал «раку» вместо «руку», что вызвало бурный приступ веселья у моей жены и сына, а у Оллендорфа – глубокое разочарование.

Клоридии еще нужно было вернуться во дворец принца Евгения. Я же так стремился скорее приняться за чтение, что извинился перед учителем и под предлогом сильной усталости попросил позаниматься только с малышом.

Запершись в спальне, я налил воды в стоявший на камине котел, чтобы нагреть ее и помыться. При этом я с радостью слушал, какие заметные успехи делает в немецком мой сын.

– Господин слуга, мой господин, как дела у господина? – спрашивал учитель, играя со своим маленьким учеником и обращаясь к нему, как к благородному господину.

– Хорошо, слава Богу, готов служить господину, какие хорошие газеты принес мне господин? – старательно отвечал малыш.

Я только вымылся и вознамерился прочесть стопку различных бумаг – брошюр и других печатных изданий о жизни и деяниях нашего светлейшего императора, – когда услышал, как поворачивается в замке ключ. Моя супруга вернулась.

– Сокровище мое! – встретил я ее и пошел к ней навстречу, втайне вздыхая о том, что придется отложить свои изыскания.

Вот уже два дня у нас с супругой не было возможности поговорить, и я горел желанием услышать новости по поводу аудиенции, которую предоставил принц Евгений are. Но тут я заметил мрачное лицо своей жены – безошибочный признак тревоги и подавленности.

Она поцеловала меня, сняла плащ и бросилась на постель.

– Ну, как у тебя дела?

– Ах, да какие тут дела… Эти турецкие солдаты только и могут, что пить. И предаваться распутству.

Окрыленные приветливостью, с которой относились к are, даже самые низшие слуги османов решили, что могут требовать такого же отношения к себе, и завалили Клоридию неслыханными требованиями.

– Из всех христианских добродетелей, – вздыхала моя жена, – турки чувствуют себя обязанными пользоваться только гостеприимством. Входя в чужой дом, они считают, что имеют право на все, потому что они muzafir, гости. В соответствии с их религией их послал сам Господь, поэтому, что бы они ни делали, их должны встречать хорошо.

Однако, продолжала Клоридия, эта добродетель, которой они для виду прикрываются, приводит к быстрому упадку. Под предлогом закона гостеприимства османы, рассерженные плохим вином из Штокерау, опустошили кладовые, истребили запасы кофе и водки, побросали в кучу ковры, матрасы и подушки, разбили даже посуду во время своего кутежа, и все за счет великодушия принца Евгения и императорской казны.

– А как от них воняет! – воскликнула моя жена. – В Османской империи перед сном не раздеваются, а здесь они из-за холода носят меха, в которых путешествовали на протяжении нескольких месяцев. Не говоря уже о том, что для турок нет ничего приятнее меха, поэтому они подумали, что в таком виде просто неотразимы.

Поскольку в Константинополе люди ничего так не боятся, как холода, добавила Клоридия, и пытаются защититься от него всеми средствами, даже в такие моменты, когда мы, европейцы, страдаем от жары, османы сидят в хорошо протопленных комнатах дворца Савойского, плотно завернувшись в свои вонючие меха, они не успокаиваются, пока не заткнут вощеной бумагой малейшие трещинки на окнах и дверях, так чтобы воздух не проникал в комнату. Таким образом, пока агу торжественно принимал принц Евгений, вокруг царил хаос от появляющихся и уходящих деловых османов, которые вызвали недовольство в среде дворцовых слуг, и обе эти группы, словно молот и наковальня, свели с ума мою бедную Клоридию, единственного человека, кто мог служить посредником между ними.

Верхом всего этого безобразия стало то, что некоторые армяне из свиты потребовали зажечь тандур, вокруг которого хотели посидеть, несмотря на опасность пожара или, как минимум, сильных повреждений домашней обстановки светлейшего принца.

– Тандур!

– Печь, полную горящих угольев. Ее ставят под стол, на котором лежат достающие до пола шерстяные одеяла. Каждый натягивает на себя уголок, прячет под него руки и голову и таким образом нагревает свое тело до температуры, которую мы можем принять за горячку. Тебе не нужно объяснять, что следствием такого обычая могут стать ужаснейшие пожары. И невзирая ни на что, они хотели зажечь такой огонь во дворце, они постоянно повторяли, что они muzafir и так далее.

– И это еще не все, – продолжала Клоридия. – Во время визита обер-гофмаршала некоторые турки, чтобы показать, что знакомы с обычаями гяуров, пили из бутылки, постоянно отрыгивали и распутно откидывались на диваны, поскольку думали, что нам это приятно. Когда же обер-гофмаршал плюнул в один из стоявших на полу горшков, османы закатили глаза и принялись отчаянно жестикулировать, пытаясь передать свое возмущение подобным варварским поведением.

– Но ведь эта идея, что гостей посылает Господь, делает честь неверным, – вставил я, пытаясь успокоить ее.

– Все это только для отвода глаз, дорогой: если ты придешь в трактир к одному из них и, прощаясь, не заплатишь в двадцать раз больше, чем стоила съеденная тобой еда, он дождется, пока ты уйдешь, и тем самым потеряешь титул muzafir, а потом забросает тебя камнями, – закончила она.

– Бедная моя женушка, – с сожалением произнес я, обнимая ее.

– Я еще не рассказала тебе, что случилось, когда они узнали, что моя мать была турчанкой. Тут же принесли тамбурин, барабан и флейту, начали выбивать какой-то дикий ритм и требовать, чтобы я станцевала им танец деревянных ложек. При этом они покачивали бедрами и животами – не знаю, что в этом красивого. Однако же сразу видно, где разврат.

– Надеюсь, они, по крайней мере, относились к тебе с уважением.

– Не беспокойся, несмотря на все вино, которое я им принесла, они не забыли, чем грозил султан тому, кто посмеет обидеть женщину. И потом, этот Кицебер, их дервиш, напомнил им об этом, – улыбнулась Клоридия, увидев тревожный блеск в моих глазах.

– Я видел его в процессии. Но что он делает в свите аги?

– Он имам, то есть священник. Мне вот только непонятно, почему он не турок.

– Я читал, что он индиец.

– Так говорят. В любом случае, он не такой, как остальные, ведет себя очень достойно.

Я спросил ее, как выглядит дворец изнутри, и присутствовала ли она на официальных переговорах или, может быть, хоть раз встречалась с принцем Евгением. На это она рассказала мне, что, после того как ага вошел во дворец его сиятельства принца Евгения, дворецкий провел его к большой лестнице, а затем на верхний этаж. Окруженного плотной толпой дворян, высокопоставленных людей и придворных императора, османского посла встретили два офицера из Военного министерства, которые сопроводили его через известный, разукрашенный фресками зал славы, а затем через приемную – в зал для аудиенций. Должно быть, на агу произвело впечатление такое большое скопление народу, заметила Клоридия, а также количество красных бархатных штор с золотыми надписями, покрывавших стены и кресла. Праздничность зала славы, роскошь церковной парчи и дрожь зрителей от предвкушения предстоящего были доведены до апогея у приоткрытой двери зала для аудиенций, за которой наконец показалось строгое лицо его императорского величества господина придворного главы военного совета, их высококняжеской светлости принца Евгения Савойского.

Вся его одежда была вышита золотом, шляпа украшена кокардой из бесценных бриллиантов, на груди был орден Золотого руна, в руке – меч. Он ожидал агу в кресле под балдахином из красного бархата, по бокам от него стояли граф фон Герберштейн, вице-президент придворного военного совета, тайный референдарий и множество генералов. Большая толпа дворян, фаворитов и уважаемых людей устремилась в зал, и теперь все вытягивали шеи, чтобы увидеть подробности аудиенции.

– На самом деле Евгений отнюдь не красивый мужчина, – улыбнулась Клоридия. – В лице нет привлекательных черт, тело слишком худощаво. Но выражение лица внушает глубокое уважение.

Едва представ перед принцем Евгением, ага приветствовал его на турецкий манер, трижды коснувшись своего тюрбана, затем опустился в кресло, поспешно придвинутое одним из господ. Сначала осман вручил свои верительные грамоты, принц взял их и тут же передал тайному референдарию. После этого состоялся разговор, не требовавший ни от кого уступок: ага говорил по-турецки, Евгений – по-итальянски, ведь итальянский представляет собой не только официальный язык двора, но и является для него, герцога Савойского, родным. Императорский переводчик переводил, переводчик Блистательной Порты отвечал перед агой за правильность перевода. Только вначале, рассказывала Клоридия, ага произнес одно предложение на латыни в честь Священной Римской империи: «Soli soli soli ad pomum venimus aureum!», или «Мы прибыли в Золотое яблоко совершенно одни», – торжественно произнес он, читая по бумаге. Это предложение следовало понимать не буквально – на самом деле свита аги составляла около двадцати человек, – а в качестве свидетельства мирных намерений. То есть как то, что турок прибыл без всяких задних мыслей. Лист бумаги, с которого читал, ага затем лично вручил светлейшему принцу.

Во время переговоров можно было видеть, как Евгений играет странным металлическим предметом величиной с два больших пальца, который постоянно перекладывает из руки в руку. После церемонного прощания ага поднялся, повернулся и пошел к двери. Только в этот миг Евгений встал, поскольку все время сидел, и слегка приподнял шляпу на прощание, при этом он старался, оборачиваясь к своим генералам, повернуться к are спиной, чтобы подчеркнуть свое превосходство. На обратном пути турка сопровождали те же офицеры городской гвардии, что и на пути в зал для аудиенций. Он сел в карету и в окружении толпы направился к месту своего размещения в пригороде. Все это происходило только для того, чтобы удовлетворить любопытство подданных, потому что на самом деле ага вместе со свитой в тот же вечер вернулся во дворец его светлости принца Евгения, где собирается оставаться три дня, наслаждаясь великодушнейшим и благороднейшим обращением, на которое только может рассчитывать гость.

– Короче говоря, пользоваться гостеприимством Савойского турки будут три дня.

– Так хочет принц, чтобы оказать им почтение.

– А в понедельник они вернутся в свое обиталище в гостинице «У Золотого Тельца», – заключил я.

– Ты не слышал новости? Посольство расположилось не в «Золотом Тельце», как и все турецкие делегации на протяжении вот уже ста лет.

– Вот как? – удивился я.

– Они поселились хотя и на Леопольдинзель, в иудейском квартале, но у вдовы Лейксенринг, во дворце из одиннадцати комнат, с большой кухней и амбаром.

– В частном доме? Почему же?

– Это тайна. Я знаю только то, что плата за постой, как обычно, взимается из императорской казны. Ребята из «Золотого Тельца» обижены, тем более что свободные места были. И все любопытные, которые ожидали процессию перед «Золотым Тельцом», пришли напрасно. Однако самое странное то, что охраняется дворец вдовы Лейксенринг как маленькая крепость: мне рассказывали, что даже вблизи ничего нельзя увидеть через окна.

– Значит, правда, что за этим посольством таится что-то серьезное. Они наконец назвали причину своего прибытия? – спросил я, опасаясь, что в этой Вене, куда я бежал от римских злыдней, стану жертвой новой осады турок.

Пока я уже мысленно представлял себя заколотым, мою жену – похищенной (счастливая, она хоть понимает речь неверных!), а своего сына – в казармах Константинополя, где из него делают янычара, или, что хуже, в султанском гареме евнухом, Клоридия подошла к двери в соседнюю комнату. Тайком прислушивалась она к диалогу, который происходил между нашим малышом и Оллендорфом.

– Сохрани вас Господь за вашу доброту, – вежливо декламировал ученик. Клоридия улыбнулась, тронутая звучанием его голоска.

– Люди говорят, что это посольство совсем не такое, как предыдущие, – подтвердила она и вернулась ко мне, но уже без улыбки. – Знаешь, сколько человек было раньше, когда турки прибывали в Вену с официальным визитом? До четырех сотен. Последний раз они были здесь одиннадцать лет назад, в 1700 году, и привели с собой четыреста пятьдесят лошадей, сто восемьдесят верблюдов и сто двадцать мулов. Добавь к тому столь поспешное прибытие, почти без предупреждения, посреди зимы…

– Однако известно ли, по какой причине они пришли? – спросил я, на этот раз очень обеспокоенно.

– Конечно, известно. Официально они прибыли для того, чтобы подтвердить мирный договор, подписанный в Карловиче. Это то, о чем говорил ага с принцем Евгением в присутствии остальных.

– Договор, который был подписан с императором двенадцать лет назад, когда окончилась последняя война против турок?

– Именно.

– Неужели было необходимо отправлять из Константинополя посольство, чтобы подтвердить уже подписанный договор? Не выдвигали ли они каких-нибудь требований или не высказывали враждебных намерений по отношению к империи?

– Напротив. У османов в данный момент совсем иные заботы: они вовлечены в конфликт с царем.

– Все это выеденного яйца не стоит. Думаешь, они прибыли совсем по другой причине?

Клоридия посмотрела на меня и ответила беспомощным взглядом.

– Я всех спрашивала, поверь мне, даже этих пьяниц из свиты аги, – сказала она. – Но знаешь, что они ответили? Soli soli soli ad ротит venimus aureum! A потом рассмеялись и продолжили выпивать. Они подражают своему господину, даже не понимая, что говорят.

– А дворцовые слуги? Может быть, они что-то прознали из личных разговоров между Евгением и агой?

– Ах, только не думай, пожалуйста, что был какой-нибудь личный разговор!

– Как это?

– Ты не ослышался. Евгений и ага не встречались наедине ни разу, они беседовали только в присутствии слушателей.

– То есть они действительно не говорили ни о чем другом, кроме как о старом Карловицком договоре?

– Совершенно необъяснимо, ты тоже так считаешь? – задумчиво сказала она. – Ты только подумай, – негромким голосом добавила моя жена, – даже в дневнике принца о посольстве нет ничего, кроме того листка, который дал ему ara. A на нем лишь это предложение: Soli soli soli adpomum venimus aureum.

– Все это очень запутанно, – заметил я.

– Может быть, за этим предложением кроется что-то такое, чего мы не знаем, – размышляла моя супруга. – Мне объяснили, что pomum aureum – это Золотое яблоко, имя, которое турки дали Вене.

– Да, я знаю, Симонис как раз сегодня мне об этом рассказывал, – подтвердил я и в общих чертах рассказал ей то, что слышал о Месте Без Имени, Максимилиане II и Сулеймане.

– Невероятно. Но откуда могло пойти название «Золотое яблоко»?

– К сожалению, понятия не имею.

– Может быть, именно в этом названии и находится ключ к пониманию всего предложения? – предположила Клоридия.

Действительно, все это было очень загадочно. Вероятно, все опасались, что османы придут в Вену вооруженными или, по меньшей мере, замышляют что-то ужасное. Они же, напротив, уверяли императора в честности своих намерений, официально заявив, что пришли одни. Впрочем, это не объясняло того факта, что они прибыли столь поспешно. Более всего другого, однако, их якобы мирным намерениям противоречило то, что они именовали город императора не вызывающим доверия названием «Золотое яблоко», то есть тем самым апеллятивом, который подчеркивал, что Вена по-прежнему стоит в планах завоевания Блистательной Порты. Не случайно оказывает им принц Евгений столь необычайную честь, приглашая погостить в своем дворце на протяжении трех дней…

– А откуда тебе вообще известно, что написано в личном дневнике твоего господина? – спросил я с широко раскрытыми от удивления глазами, внезапно вспомнив слова Клоридии.

– Ну, это же просто: мне сказала жена его личного камергера. Это та, которой я пообещала помочь разрешиться от бремени бесплатно.

Хотя моя супруга и не имела права работать акушеркой в Вене, это занятие (как, впрочем, и почти все в этом городе) требовало официального разрешения, тем не менее она никогда не прекращала помогать беременным и роженицам. Эту помощь принимали с охотой, поскольку лучшие повитухи в городе, конечно же, равные Клоридии, стоили целое состояние.

– А теперь поторапливайся, – сказала она, – потому что нас ждет Камилла.

20 часов: трактиры закрываются

– До брака в моей жизни не было ничего интересного, – начала хормейстер.

Мы находились в великой императорской придворной капелле на репетиции «Святого Алексия», в которой как раз наметился перерыв. Поскольку из числа статистов были только мы с нашим сынишкой, присутствие Клоридии в принципе не было необходимо, однако Камилла де Росси сумела настолько хорошо развеять изначальное недоверие моей жены, что теперь Клоридия с удовольствием ходила на репетиции вместе с нами и даже часто беседовала с хормейстером во время перерывов.

В то время это была единственная возможность для обеих женщин поболтать, и хормейстер, похоже, очень дорожила ею. Мы с Клоридией были так заняты нашей дневной работой, что не могли пользоваться кухней монастыря, кроме тех случаев, когда были больны. Кроме того, правила ордена монахинь запрещали садиться за один стол с чужими. На Камиллу, которая была всего лишь послушницей, этот запрет не распространялся, и она была очень разочарована тем, что мы перестали делить с ней трапезы из двузернянки. Она утешалась тем, что совала малышу вкусные сладости из двузернянки, которые обладали и целебными свойствами, помогавшими ему поправить здоровье. Все это настроило мою супругу значительно дружелюбнее по отношению к приветливой хозяйке.

Камилла обладала даром вплетать в разговор темы, особенно приятные Клоридии, inprimis, то есть в первую очередь, конечно же, состояние беременных и уход за роженицами и их малышами, а также искусство толкования снов и чисел или же горящего волшебного жезла, также именуемого предвидящей палочкой, – темы, в которых Клоридия была очень сведущей, ведь она занималась этим в юности. Одаренная почти пророческим даром, хормейстер, похоже, знала предпочтения Клоридии и осторожно, но уверенно направляла беседу именно на эти предметы.

Такая милая предупредительность смогла развязать язык моей сладчайшей супруге, и Клоридия, когда бы Камилла ни спросила ее о прошлом, не впадала в неистовство, как обычно, а послушно старалась удовлетворить ее любопытство.