Помоги проекту - поделись книгой:
В то время как мой помощник был занят оказанием помощи моим тарелкам, я заканчивал непростой отчет о событиях в Нойгебау, причем я многое опустил из того, что было очень сложно понять. Рассказ о львах развеселил его; гораздо сложнее оказалось ему понять, что такое есть Летающий корабль, по крайней мере, до тех пор, пока я не сунул ему под нос брошюру с точным описанием событий двухлетней давности. После этого он впал в задумчивость и, когда закончил чтение лаконичным «ага», вопросов больше не задавал.
Мы вернулись в монастырь; грек отправился спать, а мы с сыном – на вечернюю встречу с напитком для улучшения пищеварения. Когда мы пересекали крестовый ход, я с любовью пояснил малышу, спрашивавшему, где мама, что Клоридии пришлось задержаться во дворце принца Евгения. Однако внезапно мое лицо скривилось, как тогда, когда я пил горькое лекарство.
– Мне думается, что это очень хорошее занятие, практика итальянского языка, который пользуется в наше время большой популярностью. Господин делает совершенно верно, что говорит со своим ребенком на этом языке, самом благочестивом, самом нужном в этой стране!
Через несколько секунд паники (что совершенно естественно для новичков) мне с трудом удалось расшифровать смысл обращенной ко мне речи. Я слабо улыбнулся старому доброму Оллендорфу: пришел страшный час урока немецкого языка. С тевтонской пунктуальностью наш учитель уже стоял на пороге и ждал нас.
20 часов, кабаки и пивные закрывают двери
Пытка уроком немецкого языка, когда мой сынок по обыкновению блистал, а я только страдал, была позади, и мы покинули монастырь, чтобы отправиться на вечернюю репетицию оратории. У меня еще не было возможности объяснить, что нам пришлось оказать услугу Камилле де Росси. Руководительница хора в Химмельпфортгассе была опытным композитором и в последние годы по поручению императора написала некоторое количество ораторий, которые были поставлены в Вене, по одной каждый год, и снискали щедрые овации. В конце прошлого года, однако, она попросила разрешения у Иосифа I отойти от дел и вступить послушницей в орден. Его императорское величество определил ее в монастырь августинок на Химмельпфортгассе и поручил руководить тамошним хором. Вопреки ожиданиям Камиллы, несколько недель назад из императорского двора ей сообщили («срочным курьерским поручением», как с плохо скрываемым удовольствием рассказывала Камилла), что его императорское величество поручил ей и в этом году как можно скорее написать итальянскую ораторию. На скромные возражения, которые высказывала Камилла, посол императора ответил, что если она ни в коем случае не склонна написать новое произведение, его императорское величество нисколько не почувствует пренебрежения, если снова послушает прошлогоднюю ораторию, «Святого Алексия», от которой получил бесконечное удовольствие.
Причина его настойчивости заключалась в крайней спешке. В последние годы отношения между империей и Церковью достигли низшей точки за все прошедшие столетия. Противоречия между императором и папой были теми же, что и в средние века, когда тевтонские императоры вторглись на государственную территорию Церкви, и папы, у которых не было пушек в достаточном количестве, отстреливались отлучениями от Церкви. Подобное же произошло три года назад, в 1708 году, когда войска Иосифа I – который в горячей атмосфере тогдашних военных лет обвинял папу в излишней благосклонности к французам – вошли в Италию, в Церковный город и заняли область Комаччио, предъявив древнее право императоров на эти земли. На этот раз папа решил тоже взяться за пушки, и таким образом дело дошло до печальной войны между Иосифом Победоносным и Его Святейшеством Климентом XI, которая, само собой разумеется, окончилась победой первого. После того как орудия в неравной битве замолчали, конфликт продолжался еще два года, и только теперь, весной 1711 года, благодаря дипломатическим ухищрениям, наметилось его мирное разрешение: император был готов добровольно вернуть земли вокруг Комаччио. В рамках окончательного, полноценного мирного договора, конечно же, должен был быть принят ряд взаимных уступок, как того требует политическая стратегия. Итак, Иосиф I, пять дней назад, в субботу 4 апреля, вечером предпасхальной субботы, в сопровождении апостольского нунция в Вене, кардинала Давиа, и большой свиты высшего дворянства пешком отправился посетить венские церкви и капеллы. В последовавшее за этим воскресенье, на Пасху, нунций вместе с Иосифом I направились к утренней и обеденной священной мессе в церковь досточтимого босоногого отца Августина в резиденции императора, как с тщанием сообщали газеты. На следующий вечер они оба вместе слушали пятерых важнейших проповедников (к числу которых до недавнего времени относился и известный дворцовый проповедник, Абрахам а Санта-Клара), а на выходе их приветствовали троекратным мушкетным залпом. Все это привлекло к себе немалое внимание: никогда прежде его величество не проводил Пасху вместе с нунцием.
И теперь, чтобы закрепить возобновление отношений со Святым Престолом и окончание конфликта по поводу Комаччио, было решено поставить сразу после Пасхи ораторию по римскому обычаю – с декорациями, костюмами, сценическим действом, как в мистерии Страстей Господних, – что означало разрыв с традициями императорского двора, где оратории ставили только во время поста и без какого-либо сценического исполнения.
Соответственно, Камилле было поручено написать итальянскую ораторию, на исполнении которой в символическом единстве будут присутствовать Иосиф и нунций Давиа, представитель его святейшества.
Хотя никто из придворных чиновников не давал четкого указания, Камилла хорошо знала, что ее работа служит скорее политическим, чем музыкальным целям. «Святой Алексий», который произвел такой фурор в 1710 году среди множества дворян и тонко чувствующих натур, должен был быть повторен в достойной уважения придворной капелле его императорского величества лично для нунция. Все глаза были устремлены на нее, и хормейстер рьяно принялась за работу, поспешно задействовав певцов и музыкантов прошлого года и отыскав замену для тех, кого не смогла заангажировать снова. Она уверилась, что капелла будет украшена приличествующим образом, что музыкальные инструменты будут наилучшего качества, более того, она даже переписала поблекшие или истрепанные оркестровые партии.
Верите или нет, но в этом важном мероприятии даже у меня, скромного трубочиста, была своя роль. В постановке были задействованы несколько детей, но в городе мало нашлось семей, готовых выпускать детей из дому в столь поздний вечерний час. Поэтому Камилла попросила нас помочь ей. Мы с удовольствием согласились, и ввиду моего маленького роста хормейстер в лице нашего семейства получила не одного актера, а сразу двоих.
Поэтому почти каждый вечер мы проводили на репетициях «Святого Алексия» в императорской капелле и, когда это было необходимо, принимали участие в сценическом действии или тихо слушали упражнения музыкантов и певцов.
У меня было такое чувство, будто я родился во второй раз – для пения: за всю свою жизнь я никогда не слышал ничего иного, кроме голоса Атто Мелани, когда он пел произведения своего старого мастера, синьора Росси. А теперь по прихоти судьбы я вместо арий Луиджи Росси слушал арии синьорины де Росси; почти та же самая фамилия с настоящего момента связывала меня с пением.
Хотя я стеснялся наших скромных познаний в сценическом искусстве, мы с малышом уже могли считать, что нам повезло свести несколько знакомств в пестрой труппе оркестровых музыкантов, которые были приняты не где-нибудь, а при дворе. Каждый вечер они приветливо здоровались с нами и перебрасывались несколькими словами: теорбист Франческо Конти, у которого было немало сольных партий в «Святом Алексии»; супруга Конти, сопранистка Мария Ландини, именуемая «та самая Ландина», которая играла роль невесты Алексия; тенор Карло Коста, воплощавший в оратории роль отца Алексия; и наконец, Карло Агостино Циани, заместитель капельмейстера императорской придворной капеллы, и придворный поэт Сильвио Стампилья. Оба высоко ценили музыку Камиллы де Росси и часто приходили послушать репетиции оратории.
Впрочем, с такими высокопоставленными личностями, которые милостиво удостаивали нас своим расположением, поскольку знали, что мы друзья хормейстера, мы сталкивались только мельком, Единственный, кто вел с нами более-менее продолжительные разговоры, был певец, итальянец, как и большая часть музыкантов в Вене. Звали его Гаэтано Орсини, и он исполнял в оратории главную роль. Я дорожил тем дружелюбием, не позволительным вообще-то по его рангу, с каким он относится к нам. Ведь он был лично знаком с императором, тот крайне высоко ценил его искусство и держал среди своих музыкантов. С первого же мгновения мне показалось, что я знаком с ним целую вечность. А потом понял почему: у Орсини было одно поистине важное сходство с Атто Мелани – он был кастратом.
Я пришел на репетицию с небольшим опозданием. Приблизившись к дверям императорской капеллы, я услышал, что Камилла уже дала задание оркестру. Встретило меня пение Орсини. В оратории рассказывалось о трогательной истории Алексия, юного римского дворянина, который собирался вступить в брак. Однако в самый день бракосочетания он получил Божественную весть, повелевшую ему отречься от всего земного: после этого он покинул свою нареченную, сел на корабль и уехал в дальние страны, где провел жизнь в бедности и одиночестве. Переодевшись нищим, он вернулся в Рим, его приютили в отцовском доме, и он оставался там, живя в каморке под лестницей, добрых семнадцать лет, не будучи никем узнанным. И только на смертном одре он открылся своим родителям и бывшей нареченной.
Репетировали арию с драматичным диалогом между Алексием и его нареченной в день неудавшейся свадьбы. Я как раз затесался среди других актеров, когда услышал полные отчаяния слова, сопровождаемые аккомпанементом теорб и цимбал, поддерживаемых точными звуками скрипки, с которыми Алексий расставался со своей невестой:
В следующем за этими словами речитативе она отвечает с такой же болью в сердце:
Несмотря на благозвучие этой трогательной сцены, мысли унесли меня прочь. Перед мысленным взором моим то и дело появлялся Летающий корабль, я представлял себе его штурмана, одетого в черное, как монаха, и думал о его таинственном конце: подобное мистическое событие, думалось мне, вполне подошло бы для поэмы Ариосто.
Тем временем Алексий противился мольбам своей возлюбленной и сообщал о том, что его отъезд уже решенное дело:
Я закрыл глаза. В то время как торжественное помещение императорской капеллы наполняла музыка, в ушах у меня снова звучал рев льва из Нойгебау и крики птиц.
Вена: столица и резиденция Императора
Пятница. 10 апреля 1711 года
День второй
3 часа, когда слышится крик ночного сторожа: «Работники, вставайте во имя Господа, ясный день уже занимается!»
Проснувшись на следующее утро, я был преисполнен оптимизма и жаждал вернуться в Место Без Имени, чтобы наконец приступить к выполнению своей работы. Уже слишком давно мне хотелось ее сделать.
Когда главный колокол возвестил начало нового дня для всего народа, я вместе со своим маленьким помощником и Симонисом уже сидел на повозке.
– На этот раз, господин мастер, я поеду по южной дороге. Мы заедем со стороны парка, подальше от льва! – с улыбкой заявил грек, который вчера вечером как следует повеселился над описанием моего бегства.
Пока мы ехали, занялся день. Оставив позади большую церковь, мы наконец увидели вдалеке белоснежное здание, от которого на ярком солнце слепило глаза.
Когда мои глаза привыкли к блеску, то сначала я увидел очень длинное кольцо стены, увенчанной зубцами, вперемежку с башенками, покрытыми крышами в форме фиалов. Они могли бы показаться военными сооружениями, охранными башнями или еще чем-либо подобным, если бы не были такими маленькими и изящными, кроме того, на них было необычайно много украшений, выдававших неопределенное восточное влияние. На заднем плане еще с трудом различимые виднелись другие стремящиеся вверх здания. Чем ближе мы подъезжали к кольцу стены, тем яснее я видел, что оно было прямоугольной формы и поистине циклопических размеров. Со стороны, обращенной к дороге на Вену, по которой мы только что приехали, в стене были массивные ворота, над ними возвышалась тройная сторожевая башня. Мы остановились и слезли с телеги.
За воротами мы снова оказались под открытым небом. Малыш, который вчера вечером, раскрыв рот, слушал рассказы о льве и Летающем корабле, то и дело спрашивал, где же все эти удивительные вещи, и настаивал на том, чтобы немедленно посмотреть их. Симонис шел за нами с расстроенным выражением лица.
Я был удивлен тем, что оказался в огромном парке, полном деревьев и кустов, где было еще одно кольцо стен, тоже увенчанных башнями, однако только на четырех углах. Эти башни были гораздо больше тех, что во внешнем кольце, по крайней мере вдвое выше, они были похожи на колокольни, но не круглые, а шестиугольные. Крышей служил гигантский купол, покоившийся на барабане с окнами. Над ним возвышался шестиугольный фиал, оканчивавшийся большим, тоже шестиугольным металлическим наконечником. Вокруг купола, в согласии с боковыми сторонами башни, высилось еще шесть стройных башенок, таких же, как и та, что наверху. С каждой стороны башни было видно два этажа с окнами, что позволяло предположить, что башни предназначены для жилья.
Чужестранные формы фиалов, их острия и купол напомнили мне изящный минарет и крыши Константинополя, о котором я читал в книгах, оставленных мне покойным тестем. Теперь мне вспомнилось, что еще вчера, сразу после прибытия в Место Без Имени, я видел эти башни и что они удивили меня еще тогда; но я никогда не мог предположить, что за зубчатой стеной, окружавшей сад, может скрываться такая красота.
Почему же, начал рассуждать я, это место оказалось заброшенным? Наш дорогой император Иосиф I теперь собирался восстановить его в былом великолепии, конечно, но почему, ради всего святого, его предшественники так позорно запустили его?
Я уже хотел поделиться своими размышлениями с Симонисом, когда мне вдруг показалось странным, что я давно не слышал голоса своего болтливого помощника.
Маленькая, окруженная двумя рядами деревьев аллея вела от ворот во внутренний четырехугольный двор. Едва я вошел туда, как застыл с раскрытым от изумления ртом.
Моему взору открылся поразительный средиземноморский сад, охраняемый по углам громадными, похожими на турецкие, башнями. Сад был разделен грядками и лужайками на четыре равных квадранта, каждый из которых, в свою очередь, был разбит на множество более мелких секторов. Там, где квадранты встречались, стоял роскошный фонтан в форме кубка с большим украшенным пьедесталом. Ограда, внешне простая стена, изнутри оказалась великолепной лоджией из ослепительно-белоснежного камня с импозантными, крайне искусно изготовленными колоннами.
Однако взгляд мой бежал дальше, к другому концу кольца стены. Там, прямо напротив меня, виднелась арка, открывая неподвижный и величественный княжеский замок.
Мне, оглушенному видом столь диковинных чудес, понадобилось немного времени для того, чтобы точнее осмотреть важные детали. За первой оградой, через которую я вошел, был пышный, хотя и неухоженный парк. Сад за второй оградой, той, что с аркой, хотя формы чудесных грядок и лужаек еще легко угадывались, тоже находился в совершенно заброшенном состоянии. На грядках больше не было цветов, ни травинки не росло на когда-то прекрасных лужайках. Роскошный фонтан не выбрасывал ни единой капли воды; стены и своды лоджии несли на себе жестокие следы времени.
Я пошел к замку. Приближаясь, я думал о названии, точнее, не-названии этого места: Нойгебау, «Новое здание», странное название для годами, быть может, десятилетиями не использовавшегося дворцового комплекса. Вчера, когда мы заехали с севера, я даже не предполагал всей роскоши, которую скрывало это место. Мои собратья-трубочисты были правы: что такое, собственно говоря, Место Без Имени? Вилла? Сад? Охотничий замок? Птичий заповедник?
Я рассматривал замок, если его можно было так назвать. То было поистине творение фантазии: бесконечные фасады длиной в множество саженей, обращенные к садам в восточном стиле; однако здание было очень невысоким, то есть отнюдь не таким высоким, как мне показалось вначале, а длинным, словно каменная змея.
Я остановился. Прежде всего я решил осмотреть башни и начал с северо-востока. Внутри башни я увидел остатки искуснейших мраморных статуй, чужеземные мозаики и осколки больших ванн, свидетельствовавших о том, что когда-то здесь должны были находиться термы, возможно с целебной водой из трав, или медицинские паровые ванны. Потрясенный этим очередным чудесным открытием, я решил зайти в остальные башни позднее и опять пошел к замку.
Удивительно, но в здании не было ничего восточного, кроме двускатной крыши, излучавшей необычное сияние, при виде которого мне вспомнились позолоченные облицовки турецких павильонов. Я заметил, что крыша покрыта черепицей странного цвета, в отличие от привычного темно-коричневого цвета венских крыш. Пока я разглядывал ее, мои зрачки вдруг словно стрела поразила, затем еще одна и еще. Я закрыл глаза рукой, глянул в щель между пальцами и поразился: крыша замка сверкала под лучами солнца, словно золотая. Да, черепица на крыше была не из терракоты, а из дорогой позолоченной меди! Внимательному взгляду, впрочем, было заметно, что от былых одежд осталось мало, они пострадали, возможно, от времени, возможно, от человеческой жадности. Но тех немногих пластинок, что остались, оказалось достаточно для того, чтобы преломить прямые яркие лучи солнца в острые стрелы.
С двух концов здание завершалось полукруглыми башенками, очень напоминавшими апсиды наших церквей. Какие неожиданные формы в этом месте со столькими турецкими намеками! От восточной башни, находившейся справа от меня, мы вчера и двинулись в подвал, где я наткнулся на кровоточащую баранью тушу.
Перед входом в замок начиналась широкая наружная лестница, которая вела через небольшой ров в сердце здания. Над ним возвышалась каменная балюстрада, смотровая терраса, как я предположил. Эта средняя зона занимала примерно пятую часть всего здания, и в нее входили через огромный, обрамленный окнами портал, украшенный с двух сторон изящными парами колонн с капителями.
Своими классицистскими формами и христианскими реминисценциями замок был, похоже, обращен на север, как нерушимая граница, противостоящая остроконечным минаретам башен, поднимавшихся из сада на юге.
Я огляделся: как же возможно, что никто не рассказывал мне об этом великолепном комплексе? Разве он не достоин того, чтобы принадлежать к числу красот Вены?
Бесчисленное множество раз, проходя мимо Хофбурга, зимней резиденции их императорского величества, я поражался исключительной скромности и простоте здания. Не лучше были и три летние резиденции: Фаворита, Лаксенбург и Эберсдорф. Не говоря уже об охотничьем павильоне Шенбрунн, который стал походить на виллу только благодаря работам по расширению, заказанным Иосифом I.
Как часто я с удивлением замечал, что архитектура маленьких прелестных домов в итальянском стиле, принадлежавших аристократии, которыми можно было восхищаться в городе Иосифа – казино Строцци, дворец Шенборн или вилла «Траутсон», – сильно превосходила императорские резиденции! Возникало ощущение, что императоры выбрали строгость знаком своего величия и передали роскошь дворянству.
И тем не менее были времена, когда Габсбурги восхищались красотами Места Без Имени, когда император Максимилиан II создавал эту восточную сказку на тевтонской земле. Краткий сон, настолько краткий, что он не оказался удостоен даже имени; и его не стало.
Я с удивлением заметил обращенный на меня задумчивый взгляд Симониса. Не разгадал ли грек моих мыслей? Может быть, он знал ответы на мои вопросы?
– Господин мастер, мне нужно пописать и покакать. Срочно. Можно?
– Да, но не прямо здесь, передо мной, – разочарованно ответил я.
– Само собой разумеется, господин мастер.
7 часов: звонит Турецкий колокол, также именуемый Молитвенным
Когда Симонис удалился, занятый своими естественными потребностями, я услышал неподалеку церковный колокол, отвечавший Турецкому колоколу собора Святого Стефана, чтобы жители самых отдаленных предместий Вены тоже присоединялись к утренней молитве.
Какой бы случай ни обрек бы Место Без Имени на забвение до сегодняшнего дня, думал я, осеняя себя крестным знамением, их императорское величество Иосиф I не разделял воззрений своих предшественников и собирался восстановить комплекс в его былом блеске. Это поистине счастье, не только для Нойгебау, но и для меня и моей семьи, с довольной улыбкой сказал себе я, тут же обращая свои мысли в пылкую благодарственную молитву Всевышнему.
Когда вернулся грек, нас обнаружил Фрош. Смотритель приветствовал нас бурчанием, которое было лишь чуть более приветливым, чем его обычное мрачное
Фрош велел нам следовать за ним, взяв с собой повозку с инструментами трубочиста, за которой немедленно отправился Симонис.
Держа руки над глазами козырьком, чтобы защититься от блеска меди, мы замедлили шаг перед этой столь же захватывающей, сколь и ослепительной игрой света, а повозка с инструментами со скрипом двигалась за нами. Из-за башен, кольца стен, окружавших сад, и из-за самого замка, угрожающе сминая утреннюю умиротворенность, послышался глухой львиный рык.
Мы повернули направо и пересекли подсобное здание, которое, как нам объяснили, некогда было домиком управляющего, или же, по-латыни
Пройдя под аркой, мы оказались во дворе, через который прошли вчера. Слева я увидел дверцу, за ней скрывалась винтовая лестница. На заднем плане виднелись крыши зданий, расположенных в глубине двора.
Я снова задумался о необычной структуре этого комплекса, который со своими оградами, аллеями и садами, множеством совершенно отдельных, очень разных зданий почти напоминал маленький город. Это было нечто гораздо большее, чем просто вилла с парком.
Фрош проводил нас вниз по винтовой лестнице. Тут я заметил, что она проходит между еще двумя зданиями, расположенными на небольшом возвышении, как, собственно, и сам замок, и моему взору открылись окрестности. Из окон, выходивших с лестницы наружу, я наконец увидел обращенную на север заднюю часть Места Без Имени, милый итальянский садик. Небольшая аллея, проходившая посредине, вела к огромному прямоугольному пруду для разведения рыбы, по которому мирно плавали водоплавающие и болотные птицы. В этом саду не было ничего восточного, по другую сторону пруда даже виднелся тевтонский луг, радость для охотника, а еще дальше – северные леса, молчаливые зеленые соборы, пронизанные криками птиц, богатые дичью, грибами, смолой и пахучими мхами. И у самого горизонта виднелась Вена, величавая и неподвижная, с ее непобежденными стенами.
Пробормотав слова прощания, смотритель оставил нас.
Мы начали со здания, которое Фрош отрекомендовал нам как бывшую кухню. Без труда отыскали старые дымоходы.
«Сколько великих противоположностей скрывалось за стенами Места Без Имени!» – думал я, закрывая голову полотняным мешком и карабкаясь вверх по первому дымоходу. Кто мог придумать все это? Тот самый император Максимилиан II, о котором я ничего не знал, или талантливый архитектор, находившийся у него на службе? Что означало это объединение столь противоречивых элементов? Или это была просто прихоть вкуса? И почему, в который раз задавался я вопросом, было покинуто это таинственное Место?
Завершив первый поверхностный осмотр, я быстро спустился обратно, к своим двум помощникам.
– Нам придется как следует поработать; наверху в дымоходе полно трещин, – сообщил я Симонису и малышу. – Если здесь все в таком же состоянии, то прежде всего нам нужно составить карту со всеми дымоходами и рапорт об их состоянии. Так мы сможем рассчитать, сколько человек нам потребуется дополнительно для восстановления. Давайте перекусим, а затем продолжим осмотр!
И, произнеся это, я послал малыша к телеге, чтобы он принес котомку с провизией.
– Месть.
– Прошу прощения, Симонис?
– Месть – вот ответ на ваши вопросы, господин мастер. Место Без Имени было построено из мести, и месть же разрушила его. Неистощимая ненависть пронизывает эти строения, господин мастер.
По спине у меня пробежал холодок. Я никогда не рассчитывал на то, что Симонис ответит на мои невысказанные вопросы.
– Он был последователем Христа, все очень просто, и imitation Christi[15] было его жизненным принципом. Однако судьба пожелала, чтобы он правил в эпоху, когда ложное учение Лютера раздробило христиан и народы, – продолжал Симонис.
– О ком ты говоришь?
– Христос сражался против христиан, оба были вооружены словом Божьим, – продолжал грек, не обращая на меня внимания, – и жадность обеих сторон была подобна маслу на пламя войны. К вящей радости неверных, алеманские и фламандские страны оказались раздроблены из-за вражды между католиками и протестантами, в то время как святейшее императорское величество – власть которого на протяжении столетий опиралась на собрание князей, а также на инвеституру папства – с большим трудом пытался защитить истинность христианского вероучения.
Я открыл котомку, которую принес мне малыш, и достал завтрак. Постепенно я начинал понимать, что имеет в виду Симонис.
– Ему не следовало всходить на императорский престол. Император Карл V, брат его отца, Фердинанда I, разделил земли, прежде чем уйти в монастырь: Фердинанду I отдал испанские территории, а своему сыну, Филиппу II, Австрию и корону императора. Но немецкие курфюрсты не хотели такого католического императора, и они громко призвали юного Максимилиана, потому что хотели короновать его. У них были честолюбивые планы, и они полагали, что он – именно тот, кто им нужен.
Симонис прочел на моем лице сумятицу вопросов, и пока мы поглощали небольшой, но очень питательный яузе[16] из ржаного хлеба, вареных яиц, квашеной капусты и колбасок, он рассказывал мне об императоре Максимилиане II, который полтора века назад приказал построить Место Без Имени, именуемое Нойгебау.
Еще в юности Максимилиан, которому противна была испорченность римской церкви, открыл для себя учение протестантизма. Он приблизил ко двору проповедников-лютеран, советников, медиков и ученых, и все начали опасаться, что рано или поздно он перебежит под их знамена. Разногласия с отцом, Фердинандом I, убежденным католиком, были настолько ожесточенными, что августейший отец стал угрожать лишить его права наследования императорского трона, В конце концов Максимилиан, из-за сильного давления глубоко католической Испании и Священного Престола, был вынужден публично поклясться, что навеки останется верен официальной римской вере. Что, однако, не помешало ему продолжать общаться со сторонниками Лютера.
Все это внушило князьям-протестантам и всем тем, кто ненавидел Церковь Петра, надежду: не воплотит ли наконец Максимилиан их мечту об императоре, который не будет слушаться папу?
– Война, которую они развязали, позорнее, чем сама ересь, – так думал Максимилиан, любивший мир. Ибо коварнее, чем предательство религии, может быть только предательство близких; страшнее меча рана, которую они наносят.
А потому, взойдя на престол, он пошел новым путем: вместо того чтобы храбро сражаться на стороне Церкви против еретиков, он решил служить миру и взаимопониманию. Его предшественники были католиками, в то время как большая часть князей в империи были близки к протестантизму. Он не станет брататься ни с теми, ни с другими,
Так Максимилиан Справедливый стал Максимилианом Загадочным: в обоих лагерях никто не мог разобраться в его сердце, никто не мог считать себя его другом. Он хорошо знал, что князья-протестанты назовут его предателем, трусом и подхалимом. Он разочаровал всех тех, кто надеялся, что католицизм наконец-то будет ослаблен. И тем не менее он не сдавался и служил только своему желанию мира.
– Он удивил всех своих сторонников, – закончил Симонис.
Я тоже был немало удивлен: мой слегка придурковатый помощник мог, когда хотел, проявить ясность ума, причем в избытке. Было довольно забавно слушать такие остроумные речи, произнесенные его чуть заикающимся голосом! Подобно императору, о котором он говорил, с Симонисом никогда не знаешь, на чьей он стороне, принадлежит ли к числу здоровых или же идиотов. А еще я не понимал, к чему он клонит всей этой своей речью.
– Симонис, изначально ты говорил о мести, – напомнил я ему.
– Все в свое время, господин мастер, – непочтительно ответил он и откусил кусок хлеба.
Восхождение на престол Максимилиана, продолжал грек, вызвало много ожиданий во всей Европе. Венецианские послы, давно уже слывшие лучшими тайными шпионами среди своих соотечественников, заверяли, что он статен и хорошо сложен, выглядит как настоящий король, даже императорское величество, поскольку лицо его крайне важное, хотя и смягчается его великой любезностью, но всем своим видом он повергает того, кто его увидит, в величайшее почтение.
Кто приближался к нему, утверждал, что у него очень живой ум и справедливый характер. Когда он принимал кого-то впервые, то тут же понимал его натуру; а едва к нему обращались с каким-либо словом, он мгновенно оценивал, к чему клонит собеседник. Его гений соединялся с прекрасной памятью: если кто-то спустя продолжительное количество времени снова бывал представлен ему, даже если это был какой-нибудь подданный, он сразу же узнавал его. Все его чувства и мысли были устремлены к великому, и было очевидно, что его не устраивает империя в нынешнем ее состоянии. Глубоко осведомленный о государственных делах, обсуждал он их с крайней осторожностью. Кроме немецкого языка он знал латынь, итальянский, испанский, богемский, венгерский и даже немного французский. Двор, образовавшийся вокруг него, был блистателен; особенно же его открытый, радушный характер и прозорливость, с которой он следил за общественными событиями, с самого начала снискали ему большое расположение.
– Все ожидали от него долгого правления, исполненного успеха, – заметил Симонис.
Максимилиан Загадочный любил прекрасное, возвышенные плоды ума и образования. Его доверенный советник Каспар фон Нидбрук, поддерживаемый большой группой ученых, собирал по всей Европе дорогие книги и манускрипты, с помощью которых центуриаторы[17] Магдебурга позднее должны были создать монументальную историю Церкви. Он спас Венский университет от упадка, когда пригласил значимые в образованной Европе имена: ботаника Клусия, к примеру, или же медика Крата из Краффтхайма, немаловажно было и то, поддерживали они папу или еретика Лютера.
Поделиться книгой: