Люди долга и отваги. Книга вторая

Мамин род был рабочим, папа — рабочий, и весь их домашний быт строился на почитании труда и того, у кого работа тяжелее, — отца. Мама берегла его покой, к его приходу дом сверкал чистотой, дышал миром. Было даже что-то патриархальное в их семейном укладе. Папа с мамой и умерли, как в старых романах, не пережив друг друга, почти в одночасье.

Главой семьи стала Неля. Она ребят малышами в колясках возила, она их должна была на ноги поставить. И так, говорит, вжилась в роль сестры-матери, что, когда Юра, вернувшись из армии, привел девушку, представил: «Невеста», у Нелли Михайловны сердце захолонуло.

Теперь уж двух братьев женила. Живут до сих пор вместе, в просторной родительской квартире. Так живут, как мама научила.

Вечерние чаепития общие, восьмером за стол садятся. Придут братья с работы — Неля, если дома, их накормит, а нет ее — мужа без ужина невестки не оставят. Они у Нели приберут, она — у них. Если кто задумал серьезную покупку, два других семейства помогут. И как будут расставаться, когда Алешиным дадут квартиру? А что дадут, сомнений нет. Муж и жена — оба лейтенанты милиции, у обоих по тринадцать лет стажа, сын подрастает — пора своим домом обзавестись.

Вернемся в 109-е отделение, куда пришла девочка-девятиклассница. Определили ее в канцелярию. Закончила она вечернюю школу и опять пошла к начальнику районного управления — проситься на «настоящую» работу.

— Небось в следователи метишь?

— Нет, в милиционеры.

Полковник сказал: «Давайте попробуем!» — так же, как тогда, когда разрешил зачислить несовершеннолетнюю Нелю в делопроизводители.

Алешину аттестовали, стала она работать в уголовном розыске. «Своего» первого жулика помнит хорошо. Увидела его за «работой», и даже зубы заболели от напряжения. Дело кончилось конфузом. Схватить-то его за руку, которую он сунул вместе с чужим бумажником в карман, она схватила, но в кармане на такой случай была дыра. Привела в отделение, а добычи в кармане нет. Значит, и факта кражи нет.

Много чему научилась Алешина за шесть лет — видеть, догадываться. Интуиция появилась. Попадала в опасные переделки.

— Было страшно?

— Еще как!

Заколебалась — стоит ли говорить, не покажется ли кокетством, — но сказала:

— Я физически не очень сильная, но, если надо, не отступлю.

Конечно, женщине на такой службе нужно мужество — не яркое, вдруг вспыхивающее, а будничное.

Но, право, требовалось не меньше мужества, чтобы оставить угрозыск и перейти в ГАИ — учить детей безопасности движения. Там всегда был крепкий реальный итог: потрудилась — и избавила людей от беды, общество от скверны. А здесь? Если что и можно увидеть, то результат с минусом, отрицательный. Попал ребенок под машину — казнишь себя. И никакие высокие показатели по профилактике не утешат.

Почему случилось? Этот вопрос мучил Алешину не только в первый год. Однако тогда она не была уверена в ответе. Что — рок? Ведь несчастья так легко избежать. Всего два правила, ума большого не требуют: остановись на красный свет, не переходи там, где не положено. Все знают. А «детские» происшествия все равно случаются.

Есть цифры — за сутки, месяц, год. По числам, дням недели, даже часам. По возрасту, обстоятельствам, столько-то мальчиков, девочек. Больше всего пострадавших — в возрасте от 7 до 14. Самые тяжелые часы — с 13 до 18: идут из школы, гуляют.

Лейтенант подошла к велосипедистам:

— Ребята, уходите отсюда, здесь опасно кататься, видите, какая скорость у машин.

— А мы что? Мы ничего, мы стоим.

А нога — на педали. Лейтенант уходит, оборачивается: так и есть, уже вторая перекинута через раму, сейчас рванут. Она кидается назад:

— Слезайте немедленно!

Встают с лавочки двое мужчин, подходят:

— Ну что пристали к детям!

«Пристать-то следовало им, раньше, до меня, а они сидели и смотрели», — говорит мне Алешина со вздохом. Попали ребята в аварию, для статистики они были без взрослых, одни…

Улица Димитрова, для пешеходов — красный свет. Женщина быстро окинула мостовую взглядом, подтолкнула сынишку на велосипеде: «Побежали!»

— Что вы делаете! — говорит ей Алешина тихо, терпеливо, научилась не вскипать. — Даже за руку мальчика не взяли, тащите под колеса.

— Вам какое дело! Ребенок мой, не ваш.

Нет, мой, думает Алешина, мой, потому что наш. Ребенок ни в чем не виноват — теперь она в этом убеждена. Виноваты взрослые. Те, кто сами недисциплинированны и детей не научили правильно вести себя в городе. В конце концов, на совести водителей лишь каждый шестой случай с детьми. А пять других?

Что тут может лейтенант Алешина?

Поставить пост там, где случаев больше. У Дома обуви, к примеру. В конце лета — у «Школьника»: напротив магазин «Одежда», вот и носятся люди очертя голову через проспект. Но у каждого-то магазина, школы милицию не поставишь! Значит, одно остается — внушать.

Нелли Михайловна очень любит детей. Каждое происшествие для нее — трагедия. Звонит, бегает в больницу, донимает врачей, ведет специальный журнал, поименно помнит — Лидочку, Аллочку, Олега. Они уж поправятся, забудут, а она все рассказывает о них, ими предостерегает.

Главный ее «рабочий цех» — школа. «Не думала, что придется мне, милиционеру, столько говорить». Не так-то оно легко — говорить в классах, особенно старших, в актовых залах. Прежде школа от ГАИ отмахивалась, да и сама Алешина ей всегда сочувствовала: кто только туда не рвется — от пожарников до санпросвета. Всем надо, а учителям каково!

Завоевала лейтенант свои двадцать школ, теперь уж они ее зовут. Проснулся в ней педагогический дар, а может, с детства жил, когда братьев нянчила. «Правила, — объясняет мне, — предмет для ребят скучный, я их жизнью наполняю». Где только она ни говорит — в автобазах, кинотеатрах, на эстраде в парке. Малыши по детскому автогородку катаются — она и с ними побеседует.

Не считаны те километры, что за день вышагивает Алешина. Один обычный ее день: в роно — согласовать свой план, «чтобы все разом в школу не ломились»; в райком комсомола — давно бьется насчет отряда юных инспекторов движения; в универмаг «Москва» — нужны ей несколько минут в рекламной передаче, насторожить приезжих, чтобы чаще на улице оглядывались; в инспекцию по делам несовершеннолетних. По пути еще постоит, последит за трассой: опасно сейчас, отвыкла детвора за дачное лето от города, машин. А в пять уж придут к ней добровольцы-помощники.

Говорит: «Здесь я ставлю свою дружину». И никак не вяжется могучее былинное слово с маленькой женщиной в зеленом костюме-сафари, зеленых туфлях на высоких каблучках, показывающей мне на макете развилки, перекрестки, сужения, расширения — посты, где встанут вечером ее дозорные.

Закончив развод, «полководец» Алешина побежит в гастроном, влетит домой — кормить, шить, стирать. Когда все угомонятся, сядет за книги, учебники. Этим летом она одержала в самом деле крупную победу — в числе немногих женщин поступила в Академию МВД. В школе милиции, которую, кстати, закончила прекрасно, тоже так училась — вечерами, ночами. Не видит в этом ничего особенного: «Сова я, мне до трех просидеть не трудно». В семь — подъем, гимнастика, Кирилла — в сад, и — к себе, в отделение.

Муж, по правде сказать, не очень-то ликовал, когда Неля заявила: «Буду учиться дальше». Все у Толи хорошо, в порядке — сын, дом, служба, отношения с родными. Хочет, чтобы так и осталось — хорошо. Конечно, он не против, можно еще лучше — только иначе не надо. За академией же — дали неизвестные. «А я, — заключает Неля, — странная женщина, мне всегда в конце дороги, длинной ли, короткой, огонь светит». Дошагала, поднялась, а огонь вперед сместился. Снова идти, догонять.

Леонард Фесенко

«ТИХАЯ» СЛУЖБА

…В тот не по-весеннему жаркий день подполковник милиции одного из дагестанских городов Магомед Мусаев занимался своими обычными служебными делами. Близился обеденный час, из которого он обычно «выкраивал» несколько минут для небольшой прогулки, потом — снова за работу. Как всегда, он вышел на набережную полюбоваться серебристыми просторами Каспия, подышать морским воздухом. Было солнечно, даже немножко душно. Это, видимо, от асфальта, каменных стен домов, накалившихся за полдня. Но на берегу оказалось, как он и предполагал, прохладнее. Седой Каспий нес с севера приятный ветерок, лениво окатывал волнами прибрежные камни.

Мусаев спустился к одному из них, сухому лысо-серому, снял фуражку, сел, огляделся. На рейде покачивались, отдыхая после утреннего лова, два стареньких рыболовецких сейнера, вдали белело несколько парусов, журавлиным клином вытянулись спешившие к берегу лодки рыбаков. А над ними безмолвно парили, высматривая добычу, серые чайки. Одна из них повернула ближе к берегу, где у гранитной стены стояли люди. Чайка, как видно, рассчитывала на их угощение и не ошиблась. Парень и девушка стали подбрасывать ей какие-то кусочки, и она ловко на лету подхватывала их.

Что ж… Доброе всегда заметно. Не прошло и минуты, как у берега собралась уже стая чаек и закувыркалась занятно и красиво.

«Вот так бывает и с людьми, — подумал Мусаев. — Добро всегда привлекает. К нему тянутся людские сердца. В народе не зря говорят: за добро — добром платится».

Что людям надо делать добро, Мусаев знал. Но сколько должно исходить этого добра, где ему есть предел — все еще было непонятно. Вот пришел к нему рабочий человек. Так, мол, и так, еду в отпуск, тороплюсь, нельзя ли побыстрее обменять просроченный паспорт? Что ж… Можно было и отказать. Беспокойтесь заблаговременно, а не в последний день. Да человека жалко. А вдруг пропадут путевка и билеты на поезд? Останешься на полчаса сам, паспортистку задержишь. «Получайте, гражданин, новый паспорт!» Или заявится женщина в слезах: «Товарищ начальник! Помогите. Сумочку забыла в автобусе, а там паспорт». — «В каком автобусе? Номер его? Куда вы ехали?» Куда ехала, скажет, а номер автобуса не помнит. И тут можно было сказать: «Вспоминайте, ищите». Ан нет. Сядешь за телефон, возьмешь справочник автопарков и давай звонить, искать пропажу. Смотришь — нашлась.

До сих пор Мусаев опирался на доброту, хотя знал: случаются просчеты. Сделаешь бесчестному человеку добро, и такой бедой оно может обернуться для тебя, что и предположить трудно. Значит, у доброты есть предел, есть та самая грань, которую переступать нельзя, и особенно работнику, стоящему на ответственном посту. Вспомнился случай, происшедший на фронте. Бойцу соседней роты поручили конвоирование в штаб дивизии задержанного подозрительного гражданина. А дело было зимой. Лютый мороз. Ведет он его полчаса, час… Продрогли, а у дороги в ельничке горит кем-то оставленный костерок. Задержанный кивает: «Погреться б чуток, чайку испить. Благо есть котелок и сахарок». Соблазнился конвоир, разрешил погреться и чаю испить. Сели, тары-бары… Боец поставил винтовку под елью. И только потянулся к поясу кружку с ремня снять — задержанный цап винтовку да на бойца. Но спасибо, что парень ловок был. Вышиб он из рук лазутчика оружие и тем себя спас и от смерти, и от позора…

Мусаев встал.

К чему я все это? Ведь теперь не война. Лазутчиков нет. Кругом мир и труд. Бегут по улицам машины, позванивают в вышине башенные краны, спешат по своим делам пешеходы, а иные сидят на лавочках с книгами, газетами в руках.

У парапета набережной остановился зеленого цвета «Москвич». Из передней дверцы выглянул худощавый старик.

— Добрый день, Магомед!

— Здравствуй!

— На шашлык приходи. Ай и шашлык! Такой только у меня.

— Спасибо, загляну обязательно!

— А-а… Только обещаешь, а не идешь. Полгода жду…

Да. Полгода тому назад старик пришел в отделение милиции и попросил рассказать непослушному, рвущемуся во взрослые внуку, когда можно считать взрослым юношу: тогда, когда в шестнадцать получит паспорт, или в восемнадцать, по достижении совершеннолетия? Мусаеву вспомнился разговор с семнадцатилетним подростком в тот вечер, долгим он был и обстоятельным. Парень понял, что человек может считать себя взрослым и в четырнадцать лет, что взрослость и возраст приходят не одновременно… Старик был в восторге и пригласил по осени, когда подрастут барашки, на шашлык. Барашки подросли, но Мусаев на шашлык так и не пришел: все некогда.

По тому, как сердито захлопнулась дверца автомашины, Мусаев понял, что старик обиделся, и укорил себя за неуважительное отношение к искренней, настоятельной просьбе почтенного человека. Хождение по гостям — это, конечно, не дело. Но коль просят такие вот люди, надо быть, пожалуй, уважительнее.

Нередко можно слышать, что, дескать, у работника паспортной службы спокойная, не таящая в себе опасности жизнь: ни погони тебе, ни стрельбы, ни, наконец, приемов самбо, как, к примеру, у работников уголовного розыска. Сиди себе в тихом кабинете, принимай граждан, проверяй паспортный режим, участвуй в гражданском розыске — вот, пожалуй, и вся работа. Но это только так кажется…

Нельзя забывать, что солдат правопорядка, на каком бы посту он ни находился, прежде всего милиционер и потому должен быть всегда в постоянной готовности исполнить свой служебный долг, быть готовым к встрече с преступником. Примеры? Жизнь на них не скупится…

Мусаев посмотрел на часы и заторопился к себе в отдел. На работе его ждал посетитель почти такого же солидного возраста — известный в городе буфетчик Абдуразаков.

— Здравствуй, начальник! — сказал он и приложил руку к сердцу. — Рад тебя видеть. Можно?

— Заходи, — пригласил Мусаев. — Садись, рассказывай, как дома, на работе?

Об Абдуразакове шли разноречивые разговоры. Одни хвалили его за любезность. Как он встречал своих желанных посетителей, лично усаживал за столик, обслуживал, затем провожал до дверей, а иных и на улицу, кланялся и просил заходить, как домой.

Другие же, когда заходила речь об Абдуразакове, отмахивались: «Делец он, ловкач. Прикрывается показной любезностью, а сам набивает себе карманы».

— Все хорошо, начальник. Живем, работаем, заботимся… Одна трава перекати-поле ничего не делает, лежит себе, ждет ветерка, да и та все куда-то катится, катится…

— Ну а тебя каким ветром ко мне? — в тон ему спросил Мусаев.

Абдуразаков вытер носовым платком загорелое дочерна потное, лоснящееся лицо.

— Просьба есть, начальник. Так себе, одно пустяковое дело. — И протянул паспорт. — Это документ моего будущего зятя. Хочет он обменять его, срок истек…

— Ну и пусть заходит. Чего же… Милости просим. Двери ни для кого не закрыты.

Абдуразаков отмахнулся:

— А, куда ему… Столько хлопот, забот, работ… Запарился.

— Это чего же?

— Свадьба у него на носу. Большое в жизни событие! Женится он на моей дочери. Такая в жизни радость! Сам понимаешь — это раз бывает.

Пока Абдуразаков развивал теорию о вечной любви и значении женитьбы, Мусаев перелистал довольно потрепанный паспорт и обратил внимание на сильно размытый штамп прописки, где только одна четко выделявшаяся цифра 6 наводила на мысль, что последняя отметка о прописке проставлена отделом внутренних дел района 26 Бакинских Комиссаров города Баку, а штампа о выписке нет. Почему? Ведь буфетчик говорит, что зять совсем переехал к ним. Интуиция подсказывала: что-то здесь неладно!

Свои подозрения подполковник не высказал.

— Ну что ж, дело нетрудное. Вот только нужно все-таки встретиться с твоим будущим зятем — владельцем паспорта. Так у нас принято — приходить самому. Да ты не беспокойся — это долго не затянется. Пусть придет завтра, я его быстро отпущу.

— В милицию? — неожиданно вырвалось у буфетчика. — Да к чему это? Приходи-ка лучше к нам, дорогой Магомед, прямо домой. Ты ведь знаешь, где я живу. Давно ведь знакомы. Приходи на помолвку. Отметим по нашему обычаю.

Абдуразаков откровенно юлил. Тут было явно что-то не так. Но прийти надо. На месте будет видней, каков он, абдуразаковский зять.

— Хорошо, — сказал подполковник. — Приду.

— Это совсем другое дело! Вот спасибо! — рассыпался в любезностях буфетчик. — Завтра вечером после работы ждем. — И, попрощавшись, быстро вышел на улицу.

Вечером следующего дня, как и условились, подполковник постучал в калитку двора Абдуразакова. Навстречу вышел сам хозяин. Он одобрительно похлопал Мусаева по плечу, пригласил в дом:

— Заходи, дорогой, заходи! Желанным гостем будешь. Мы уже заждались.

В просторной комнате за празднично накрытым столом сидели гости и весело распевали песни. Среди них Магомед увидел незнакомого мужчину лет двадцати пяти, молчаливо поглядывающего на веселую компанию. Судя по фотографии на паспорте, это и был будущий зять. Правда, на фото он показался немного старше.

— Присаживайся, будь как дома, — не унимался Абдуразаков. — Надо же обмыть встречу и молодых. Вот зарегистрирую свою дочь в браке с любимым человеком, а там — в свадебное путешествие…

Абдуразаков был большим любителем произносить тосты и трогать струны людских душ. За это его неоднократно приглашали на свадьбы и торжества. Вот и теперь — едва кончался один тост, как с пафосом произносился второй, третий… Гости бурно реагировали, аплодировали и, вероятно, верили в искренность и мудрость сказанного. Все дружно подняли свои бокалы за «полнящее счастьем грудь событие», то есть за помолвку двух молодых людей. Хозяин был доволен весельем, а главное, присутствием на нем работника милиции.

Мусаев, стараясь своим поведением не вызвать подозрений, некоторое время сидел молча, а затем подключился к разговору гостей. Продолжал молчать лишь жених. А хозяин дома с заискивающей улыбкой лебезил:

— Это наш Рафик. Дальний родственник, отличный специалист: фотограф, механик, первоклассный водитель. Мастер на все руки. Вот только небольшая загвоздка с паспортом — просрочил. Надо ему помочь. Пропишем его у себя. Теперь уже фактически он наш сын.

— Дело житейское, — поддержал Мусаев. — Раз надо значит надо.

Тут заговорил и сам жених:

— Я хочу взять фамилию жены.

«Еще новость», — отметил про себя Магомед.

А буфетчик, нагнувшись к самому уху, прошептал:

— Мы это так не оставим — услуга за услугу. Уважь, дорогой…

— Постараюсь все уладить, — успокоил хозяина подполковник и встал. — Ну, а теперь мне пора. Дома еще много дел.

— Всего хорошего! Долгих лет жизни! Поклон семье, — расшаркивался Абдуразаков. — Ты чудесный человек. Приятно с таким иметь дело.

Мусаев, распрощавшись с гостями и хозяином, вышел на улицу. Было уже темно. В воздухе после дневного пекла повеяло прохладой, ярко светила луна, доносился стрекот кузнечиков и цикад.

— Ну и дела!.. — глубоко вздохнул Мусаев.

Идя неторопливой походкой домой, Магомед мысленно возвращался к событиям сегодняшнего вечера. Незнакомец не давал ему покоя.

— Яснее ясного, что с паспортом дело нечистое, — утвердился в своем предположении Магомед. — Однако по какой причине Абдуразаков, небезызвестный человек, вступил в сделку со своей совестью и пытается укрыть этого парня?.. А может быть, он и его дочь обмануты и ничего не подозревают?..

На следующий день был срочно послан запрос в Баку. Одновременно запрошено адресное бюро и информационный центр. Ответ не заставил долго ждать: «Пулатов Рафаил, 1950 года рождения, судим, умер…