Люди долга и отваги. Книга вторая

— Когда я уезжал в район, дед отозвал меня в сторону и велел им, ну, значит, товарищу майору, передать поклон.

Прошло немного времени, и весть о первой явке с повинной быстро облетела район. Смирнову стало известно, что в село, где живет старик, потянулись ходоки из разных селений. Приходили, расспрашивали, как живут его внуки и сыновья, интересовались, не притесняют ли их власти, и возвращались… А вскоре и в других селах — по одному, по двое — стали выходить и каяться лесные жители. Но Смирнов знал, что в лесных чащах, в схронах — глубоких, хорошо замаскированных землянках и бункерах притаились вооруженные боевики — подразделения украинской повстанческой армии, как именовала бандитов верхушка ОУН (объединение украинских националистов), обосновавшаяся в фашистской Германии.

И эти боевики продолжали бесчинствовать. Новая беда случилась, когда из Луцка в Шацкий район прибыла группа комсомольцев для проведения подписки на Государственный заем. В райисполкоме их разделили на пары и поручили проводить подписку в райцентре и прилегающих селах. Две комсомолки закончили подписку в отведенном селе и по собственной инициативе направились в следующее, тем более, что им попался попутчик, согласившийся подвести девушек на своем тарантасе. К вечеру они добрались до места, представились в сельском Совете и начали обходить дома, проводя подписку. Но закончить за день не успели, и председатель сельского Совета определил их на ночлег к степенной одинокой женщине. Хозяйка накормила девушек ужином и уложила спать. Ночью их разбудил стук в дверь и окна. Женщина успела спрятать одну из комсомолок, а вторая замешкалась и оказалась в руках бандитов, ворвавшихся в хату. Главарь просмотрел ведомости по распространению займа, отобрал у девушки комсомольский билет и потребовал, чтобы выдали вторую. Но, видно, поверил тому, что ее увели ночевать в другую хату, и не стал искать. Он, оказывается, знал о распространении займа, знал, кто проводит подписку. Бандиты здесь же, в хате, учинили суд над девчонкой и даже написали приговор:

«Во имя свободной Украины коммунистическую шпионку расстрелять…

Однако главарь не решился убить девушку прямо в хате и приказал одному из трех сопровождавших его бандитов вывести ее за деревню и привести приговор в исполнение. Палач подхватил обессиленную девушку и поволок прочь от хаты. Едва они миновали последний дом, он велел своей жертве бежать, спрятаться где-нибудь на огородах до утра да никому не болтать о том, что он ее отпустил. «Говори, что сбежала…» Как только девушка отошла на несколько шагов, сзади затрещал автомат, и трасса пуль, рассыпаясь веером, ушла в небо.

…Борис Всеволодович, разговаривая с девушками, никак не мог разобраться в случившемся. В этом происшествии было уж больно много непонятного. Трудно было поверить, что в полупустой деревенской хате бандиты не нашли вторую девушку. Еще большее сомнение вызывало то, что сопровождавший главаря бандит вдруг проявил гуманность и отпустил комсомолку. Как правило, во всех вылазках, совершавшихся боевиками, участвовали самые отпетые головорезы, способные на любую расправу, а тут проявлена такая гуманность. И наконец, бандиты, появляясь в селах, в первую очередь громили сельские Советы и расправлялись с активистами. Здесь же они ничего подобного не совершили. И еще была загадка: зачем бандитам понадобился комсомольский билет? Перед Смирновым встала задача немедленно на месте проверить все случившееся. А главное, выяснить, что девушки говорят правду и не имеют никакого отношения к оуновцам, снять с них возникшее подозрение. Майор отправился в село. Он знал, что в его окрестностях нет никаких банд. Из-за мелколесья там просто негде было им обосноваться. Разговаривая с активистами, с председателем сельского Совета, Смирнов искал разгадку появления бандитов в селе. Ведь они не могли заранее знать, что девушки именно в этот день появятся в селе, если, конечно, они с ними не связаны. Хозяйка дома, где комсомолки останавливались, не вызывала никакого подозрения. Муж ее ушел с Красной Армией в 1941 году. Во время оккупации с фашистами она не общалась. В разговоре с майором женщина убежденно заявила, что бандиты знали о ее постояльцах. В хату ворвались четверо, правда, один больше во дворе находился, видимо, охранял. Раньше из них она никого не встречала. Были недолго. Главарь, как ей показалось, куда-то торопился, несколько раз поглядывал в окошко, выходил во двор. Как только возвратился тот, которому поручили расстрел, сразу ушли. Женщина говорила медленно, обдумывая и подбирая слова, словно боялась сказать что-то лишнее. Смирнов понял, что она по какой-то причине недоговаривает, и решил поговорить с ней с глазу на глаз. Попросил напоить его чаем, предварительно отпустив председателя сельского Совета и местного участкового, которые его сопровождали. Оставшись в доме, майор достал из своего вещевого мешка банку консервов, вместо хлеба сухари, полученные на командировку, и, как особую роскошь, полпачки настоящего грузинского чая. Заварил покрепче, уговорил женщину чаевать вместе. Она, стесняясь, едва притронулась к тушенке, а Борис Всеволодович, отхлебнув чайку, решил не хитрить.

— Я загостился у вас не случайно. Мне показалось, что вы хотите что-то сказать и боитесь.

— И верно, боюсь, — потупилась хозяйка. — Скажу, да вдруг ошибусь, а если вы как-нибудь обмолвитесь, что я проболталась, — мне тогда не жить.

Смирнов принялся уговаривать женщину, и та, вздохнув, вытерла полотенцем лицо, зачем-то прошла к двери, потом задернула занавеску на окне и, решившись наконец, стала рассказывать:

— Когда бандиты ушли, я даже не поверила, что мы с девушкой остались живы. Хотела позвать — я ее вот туда, за печку затолкала, а сверху всякую рванину набросала, — а потом думаю: а ну как они обратно вернутся? Вышла в сенцы и смотрю — никого, дверь-то они открытой оставили. Во дворе тоже пусто, ну, думаю, они к лесу подались. Постояла, прислушалась, слышу — идут, топают. Ну, думаю, опять ко мне! Вся похолодела, застыла возле клуни. Надо бы бежать и девчонку вытащить да на огороде спрятать, а ноги будто отнялись. Присела на корточки, с места сдвинуться не могу. Бандиты поравнялись с моей калиткой и прошли мимо. У меня сердце зашлось, никак не верю, что ушли. Так и сижу, прижавшись к притолоке. Напротив меня пастух наш живет, его жинка свою хату побелила, и, когда они проходили, я хорошо рассмотрела, что их пятеро было. Потом понемногу в себя пришла, пойду, думаю, посмотрю, как там моя постоялица. Только поднялась — и опять шаги, но уже потише. Я еще ниже пригнулась и напротив беленой хаты хорошо рассмотрела, что один вернулся обратно, а вот какой и куда зашел, не знаю.

— Вы хоть его рассмотрели?

— Темно было, лица не видно. В сапогах, в темном во всем, наверное, в фуражке, а может, показалось. Я еще под сараем сколько-то посидела, а их пятый так и не появился. Испугалась очень и никому не говорила, и вы меня не выдавайте, а то мне конец…

Этого пятого как раз и не хватало Борису Всеволодовичу для построения четкой версии. Теперь он предполагал, что бандиты появились по каким-то другим делам. Они не тронули никого из активистов, не прельстились магазином и расправиться решили не с селянами, а с приезжими, с чужими людьми для местных жителей. Сначала это казалось странным, а теперь, когда появился пятый, по-видимому, оставшийся в селе, можно было предполагать, что именно для встречи с ним появлялись преступники. Пришли, поговорили, и он им рассказал о подписке на заем, о девчонках, указал хату, где они остановились. А для чего понадобилась эта расправа? Тоже становилось ясно. Одним расстрелом беззащитной комсомолки достигали сразу несколько целей. Во-первых, угроза для всего села, и особенно для активистов: «Мы здесь, все видим, все знаем. В свое время придет и ваш черед». Во-вторых: «Мы не какие-нибудь бандиты, а националисты, и не просто убили комсомолку, а сначала судили, приговорили и не расстреляли в хате. Что мы, звери что ли? Зачем же ужас на хозяйку-украинку, ни в чем не повинную, наводить?» Возможно, была и третья сторона: расправа для отчета перед вышестоящими главарями. Пошлют доклад о террористической деятельности и приложат приговор вместе с комсомольским билетом. Но кто же тот, что отпустил девушку?

Версия, даже на первый взгляд самая достоверная, оказывается простым домыслом, если не подкрепляется фактами. И Смирнов стал искать подтверждение своим предположениям. Искать в селе того, к кому могли приходить бандиты. Поговорил с участковым, с председателем сельского Совета, от корки до корки изучил подворную книгу и наткнулся на небезынтересного человека. Перебрался он в село с другого конца района к троюродной сестре уже после того, как выбили фашистов. В сельском Совете объяснил, что его дом сгорел, а родные погибли.

Этот человек до войны имел небольшую торговлю, а чем занимался при фашистах, никто не знал. Семья сестры скромная, ничего плохого за ней нет. Сказали еще, что торговец живет временно и на постоянное жительство хочет перебраться в райцентр.

До села, где раньше жил этот человек, было километров сорок, и Смирнов решил не откладывая выехать туда, чтобы во всем разобраться на месте.

Это теперь проехать сорок километров по Полесью — одно удовольствие, а в то время такая поездка была равносильна «прогулке» по передовой. Из-за любого куста могли дать по машине пулеметную очередь, а дороги — о них лучше и не говорить.

К вечеру Борис Всеволодович был на месте. Сельский Совет располагался в большом каменном доме, окна которого изнутри были заставлены деревянными щитами, для того чтобы снаружи какой-нибудь лихоимец не метнул гранату. В просторной комнате, словно в штабе партизанского отряда, размещался дежурный наряд вооруженных бойцов местного истребительного взвода.

С проверкой торговца что-то сразу не заладилось. Объяснили, что — да, до войны торговал, были лавка и мельница. При Советской власти никак не проявил себя: то ли он против, то ли за новый строй — оставалось неизвестным. Когда пришли фашисты, исчез вместе с семьей. Жена и взрослые сын и дочь уехали вместе с ним, а куда — никто не знал: может, на восток, а может, и на запад. Настораживало то, что дом этого купца-мельника совсем и не сгорел. Было неясно, зачем человек про пожар наплел. В общем неясностей оказалось много, но и их было недостаточно для того, чтобы считать, что именно этот человек связан с бандой. Смирнову нужно было снова вернуться в село, где теперь жил мельник, поговорить с ним, с родственниками. Может быть, что-нибудь еще, вроде несгоревшего дома, всплывет. Однако уезжать, не разобравшись в местной обстановке, было нельзя. Раз приехал в глубинку, он просто обязан был помочь участковому инспектору.

Участковый Константин Дмитриевич Титаренко, человек уже немолодой, жил в том же доме, где размещался сельский Совет. Ему отвели там маленькую комнату, и он всегда был под рукой. И его устраивало, что «ястребки» (бойцы истребительного взвода) рядом. Смирнов знал, что Титаренко до войны служил в милиции на Полтавщине, воевал, партизанил в соединении Ковпака, а когда местность, где действовал его отряд, освободили, Константину Дмитриевичу присвоили звание старшего лейтенанта милиции и направили в Шацкий район. В районном отделе они встречались несколько раз, а вот на участок Титаренко майор попал впервые.

— Ну как вы тут живете?

— Живем! Вот, вместо жены автомат под боком. — И участковый кивнул на койку, на которой на сером суконном одеяле лежал ППШ. — Бандиты в лесу, а мы в селе отсиживаемся.

— Где они?

— Точно расположение бункера не знаю, примерно верст семь-восемь отсюда. В боевке около двух десятков.

— Что же вы, воевали, партизанили, а «языка» схватить не можете? — с иронией спросил Смирнов.

— Почему не могу? Хоть одного, хоть двух, только вы же сами не велели.

— Как это не велел? — удивился Смирнов.

— А на совещании говорили, что их из леса надо выводить. А вот как, не сказали: чи под ручку, чи взашей. — Титаренко усмехнулся и продолжал: — Было уговорил одного выйти, да сорвалось.

— Расскажите поподробнее, — попросил Борис Всеволодович.

— Живет у нас в селе одна женщина, Дарьей зовут. Муж ее в сорок первом служил в Красной Армии, попал в окружение и вернулся домой. При оккупации все дома в хате под печкой сидел, а когда фашистов погнали — с оуновцами в лес ушел. Степаном его зовут. Вот я и уговорил Дарью убедить своего Степана прийти с повинной. Она согласилась, а позавчера встретила меня на речке, плачет, убивается. Сказала, что Степан отказался. Оказывается, у них от начальства вышел приказ — всех, кто выйдет с повинной, убивать вместе с семьей, а хаты палить. Вот он и говорит, уж лучше он один пропадет, зато Дарья с детьми доживет до светлого дня, когда эта проклятая война кончится. Теперь и не знаю, как тут быть. Никогда раньше с такими делами не сталкивался.

— Не знаешь? А, думаешь, я знаю? — с грустью спросил Смирнов. — Ты что же, считаешь, что я на борьбе с бандитизмом зубы съел? Так если хочешь знать, я в этих местах всего полмесяца. И оуновцев раньше в глаза не видел. Был железнодорожником, в двадцать седьмом вступил в партию. Парторганизация послала в Москву учиться. Но к учебникам не успел прикоснуться. Как коммуниста послали на хлебозаготовки. Вернулся — вызвали в партбюро, мобилизовали на работу в НКВД. Сразу послали в Центральную школу милиции, а как закончил — попал в уголовный розыск. Ну, воры, грабители, налетчики разные — дело знакомое, а вот с бандитизмом я только у вас в районе познакомился. Так что давай вместе думать. Думать, как эту вашу банду разгромить. Слушай, Константин Дмитриевич! А этот Степан к своей Дарье часто ходит?

Участковый сказал, что Дарья жаловалась ему в пятницу, значит, Степан приходил в четверг, а сегодня был вторник, и Титаренко решил, что муженек Дарьи снова может пожаловать к ней в ближайшее время.

— А какую роль этот Степан в банде играет?

— А никакую, — усмехнулся Титаренко. — В холуях ходит. Здешний главарь из каких-то интеллигентов. Переводчиком у господ фашистов был. Любит на завтрак яйца свежие и уважает сметану. Вот Степан и бегает, обирает Дарью. Ходит с автоматом, но я так считаю, что отстреливаться не будет. Может, схватим его у хаты. Я там доброе местечко присмотрел. Возьму с собой тройку «ястребков» да покараулю.

— Нет, Константин Дмитриевич, бойцов брать не стоит. Давай вдвоем, да так, чтобы об этом в селе ни одна душа не знала.

— Ну что ж, вдвоем так вдвоем, — согласился Титаренко и взглянул на часы. — Сейчас полдесятого, если появится, то к полуночи. Чайку попьем да и отправимся.

— Добро. А пока с «ястребками» познакомлюсь, — согласился Смирнов.

В большой комнате, вполне пригодной для заседаний, располагался взвод. Несколько степенных мужиков сидели отдельно в углу и о чем-то беседовали. Посредине комнаты возле большого сколоченного из обструганных досок стола столпилась молодежь, окружив бравого, лет тридцати пяти мужчину. Он словно только что сошел с репинской картины, где запорожские казаки пишут письмо султану. Длинные, спускающиеся книзу прокуренные до желтизны усы, короткая под скобку стрижка. Зипун бы ему да саблю на бок. Но вместо зипуна на «запорожце» была застиранная до белизны гимнастерка. Он встал, как-то скособочившись, и на всю комнату зычно гаркнул:

— Встать! Смирно! — Не выходя из-за стола, точно по-старшински доложил: — Товарищ майор! Дежурный наряд истребительного взвода изучает трофейное оружие. Докладывает командир взвода младший лейтенант Ткачук.

Когда молодые поднялись, Смирнов увидел на столе разобранный автомат-шмайсер, а чуть в стороне — горку деталей пистолета-люгера.

— Вольно! Продолжайте! — отдал команду майор, сам сел на лавку рядом с белобрысым пареньком лет шестнадцати и осмотрелся. У соседа ситцевая рубаха, пестревшая заплатами, была заправлена в суконные форменные немецкие брюки. За широкими голенищами трофейных сапог торчали автоматные обоймы. Сзади под пояс были засунуты деревянными ручками вниз две немецкие гранаты. Другие бойцы тоже были увешаны оружием, главным образом трофейным. В этом отношении не уступали молодежи и пожилые, но они предпочитали винтовки. У некоторых подсумки с патронами висели на поясе, а другие приладили их через плечо. На столе ближе к Смирнову оказался разобранный пистолет, и он вытянул из общей горки деталь, спросил у своего соседа, что это такое. Мальчишка решил блеснуть своими знаниями и быстро ответил:

— Це затворка прищепа. Вы меня зря пытаете. Я цю сброю у темноте сберу и не спиткнуся. Ось, бачьте. — Он пододвинул все части, закрыл глаза и очень быстро собрал пистолет. Другие тоже настроились показать, как владеют оружием, а майору так хотелось поговорить о мирной жизни, которая должна наступить. Но все свои дальнейшие планы этим подросткам и взрослым приходилось отстаивать оружием. И нельзя было кого-нибудь упрекнуть в том, что каждый из «ястребков» смахивает на ходячий арсенал. Никто из них не знал, когда и где это оружие им понадобится. Где можно напороться на бандитскую засаду, когда вздумают бандиты напасть на село. Днем или ночью придут сюда или встретят где-то на тропинке. Одного звания бойца было достаточно для жестокой расправы.

Но поговорить в этот раз Борису Всеволодовичу не удалось. Позвал участковый.

Пора было отправляться. Пока пили чай, Константин Дмитриевич рассказал, что командир взвода — человек местный, отличный парень. Боевой, умный, ребята так и льнут к нему, и пожилые уважают за то, что завел во взводе настоящую воинскую дисциплину.

— Все хорошо, да вот беда — вернулся Ткачук с войны без ноги. Да и вторая-то тоже ранена. От дома до сельсовета кое-как добирается, а дальше мы уже без него, — объяснил участковый.

…Дом Дарьи стоял на отшибе. Титаренко предложил обойти его со стороны поскотины, что перед бором. Мол, если пойдет Степан, то не главной улицей.

— Вот, смотрите, товарищ майор, ждет. Если бы не ждала, чего ей керосин жечь. Дефицитный товар.

И верно, в одном окне дома тускло светился огонек, наверное, коптилка. Оба присели под ветлой, что росла недалеко от дома у тропинки. В селе было тихо, словно не было ни людей, ни собак. Далеко, на западе, край неба заливало оранжевыми сполохами, и Титаренко, чтобы не вспугнуть тишину, прошептал:

— Там фронт. Всех, кто со мной партизанил, взяли в армию и отправили туда, на запад, а я вот тут, с бандюгами рядом… И селянам помочь не могу. И не знаю, что на уме у сотника, и не заявится ли он ночью в село «в гости». Я-то привык, за войну притерпелся, а людей страх одолел. Ночью не спят, ждут, а днем ходят сонные…

Борис Всеволодович задумался и не заметил приближавшийся силуэт человека. А человек шел по тропке. Сделает пару шагов — остановится, прислушается. Когда подошел ближе, стало видно, что автомат заброшен за спину. У ветлы Титаренко тихонько его окликнул:

— Степан! Подожди! Потолковать надо.

Фигура метнулась к кустам и исчезла из виду. Клацнул затвор автомата.

— Не стреляй, Степан! Это я, участковый.

— Вы один? — тоже шепотом спросили из темноты.

— Нет, со мной начальник из района, поговорить с тобой хочет.

— Больше никого нет?

— Подходи — увидишь.

Медленно и совсем неслышно подошел Степан. Был он невысокого роста. В руках держал автомат, и Борис Всеволодович заметил, что магазина в нем нет. Видно Степан решил показать свои мирные намерения и разрядил оружие.

— Садись, побалакаем.

— Негоже здесь разговаривать. Может, кто из наших еще пойдет и сразу напорется.

— Тогда пойдем к речке, в кусты.

Но Степан и туда не захотел идти и позвал работников милиции к себе на огород.

— Там у меня банька стоит, уж туда никто не заявится.

Держался Степан настороженно, все время оглядывался, видно ожидая какого-либо подвоха, и не доходя до бани не вытерпел:

— Вы меня посадите?

— Ну зачем же так? — сразу отозвался майор. — Мы ведь тебя поговорить позвали.

— Сначала поговорим, а потом в тюрьму, — нервно хмыкнул Степан, заходя первым в баню.

Для начала Титаренко сразу предложил Степану свой кисет, и тот, сворачивая самокрутку дрожащими руками, просыпал табак. Неяркого огня спички Борису Всеволодовичу хватило, чтобы бегло осмотреться и решить, кто есть кто. Он увидел заросшее лицо Степана и настороженные, испуганные глаза, аккуратную сатиновую рубашку под телогрейкой и длинные патлы волос, торчавшие из-под затасканной кепки, брюки, сшитые из маскхалата, и стоптанные сапоги. Весь вид у лесного жителя был затравленный, недоверчивый, казалось, что он вот-вот метнется в дверь и снова исчезнет в темноте.

— Успокойся, и тогда поговорим. Обещаю, что сегодня никто арестовывать тебя не собирается, даже если ни до чего доброго не договоримся. Разойдемся до следующего раза, — спокойно начал разговор Смирнов. — А вначале ответь на несколько вопросов. Первый: почему пошел в банду?

— Так я же дезертиром считался. А у нас говорили, что всех, кто дезертировал, русские расстреляют без суда.

— А откуда ты сбежал?

— Ниоткуда не бегал. Нашу часть разбили, стали отступать, а кругом уже немцы и говорят, что Минск взяли. Сначала хотел фронт перейти, да куда там… Вот и повернул домой с одним русским.

— Что же ты делал при фашистах?

— Скрывался. В хате под печкой выкопал яму, зимой там сидел, а летом — в лес. Когда стала Красная Армия подходить, в боевку подался. А тот русский, что вместе со мной в наши края пришел, Коля его звали, вашим сам объявился — и ничего, его не тронули. К моей Даше забегал, уже в новой форме, говорил, чтобы и я повинился, но было уже поздно, в лесу, в схроне сидел. Сегодня вот пришел с женой да с детьми попрощаться. Сотник приказ перед строем объявлял: велели нам отсюда уходить, будем с другими боевками объединяться. Когда пойдем, неизвестно, сказали — на днях, да вот вас встретил, а теперь не знаю, что дальше.

— Кто же передал приказ? — спросил Борис Всеволодович.

— Никто не передал. Сотник сам ходил. Неделю целую его не было.

— Где же он был?

— Не знаю, не говорят. У нас насчет этого строго. Еще трое с ним были. Начальник штаба, один из «безпеки» — службы безопасности по-ихнему, и телохранитель.

— Расскажи нам о них поподробнее, — снова попросил Смирнов.

И когда Степан описал приметы всей четверки, то они полностью совпали с теми, что назвала комсомолка и женщина, у которой ночевали девушки. Причем выяснилось, что отпустил девушку временный телохранитель главаря по кличке Посошок.

— Он откуда-то из-под Луцка, — рассказывал Степан. — Человек степенный, как-то мы разговорились, так он прямо заявил, что ни в какую «самостийную» не верит, что надоела ему наша собачья жизнь, хоть стреляйся. Думал домой податься, да боится, что всю семью порешат. Вот и я сначала хотел сдаться, да сотник сказал, что всех, кто выйдет из леса, вместе с семьей кончать будет.

— А ты не мог бы, Степан, уговорить Посошка к тебе домой в гости сходить, а мы бы тут с ним потолковали да заодно решили, как вам жить дальше?

— Кто его знает, — задумался Степан. — Может, и выйдет. — Он уже успокоился, унялась нервная дрожь, даже руки перестали трястись, когда стал снова закуривать.

— Тогда скажи своему сотнику, что жена не приготовила ни яиц, ни сметаны, а сейчас иди. Завтра ждать будем. Стрельбу-то этот Посошок не подымет?

— Не думаю.

— Ну, тогда до завтра.

— Вы под вербой не сидите, лучше прямо к бане идите, я сюда и приду.

Степан шагнул за дверь и растаял в темноте. Смирнов продолжал сидеть в предбаннике на лавке, а рядом молча курил самокрутку участковый. Когда табак при затяжке разгорался, вспыхивала газета и освещала его лицо — оно было задумчивым и каким-то неуверенным.

— Рисково вы все это задумали, товарищ майор, — наконец заговорил Титаренко. — Я вот прикинул и понимаю, что завтра нам придется на свиданье вдвоем идти. Нельзя с собой «ястребков» брать.

— Верно, нельзя. Мы же с тобой, Константин Дмитриевич, не знаем, что с этого разговора получится. А если что дельное выйдет, то только в том случае, когда нам поверят и никто об этом знать не будет. А какая вера, если мы целой толпой заявимся!..

— А не побьют они нас?

— Ты что же, дрожишь?

— Ничуть. Только в партизанах мы научились все по полочкам раскладывать и не лезть поперек батьки в пекло.

— Ну раз по полочкам, то давай и мы разберемся. Видел, что Степан, прежде чем к нам подойти, обойму из автомата вынул? А свободно мог из-за кустов очередью шарахнуть. Не стрелял потому, что хотел с тобой поговорить, видно, поверил тебе со слов своей Дарьи. Это раз. Второе: почему Посошок отпустил комсомолку? И не просто отпустил, а с риском для себя, отлично понимая, что если сотник об этом дознается, расправы ему не миновать. Вот все это я взвесил да еще подумал, что им эта игра в освобождение Украины вот где сидит, — и Смирнов провел ладонью по горлу. — Ладно, идем, а то «ястребки» твои, наверное, заждались.

В следующую ночь Смирнов и Титаренко вышли из сельского Совета и направились в противоположную сторону от хаты Дарьи.

— Не резон нам прямо к месту идти, — объяснил участковый, — вдруг кто заметит. А так мы выйдем за село да огородами и вернемся, пусть думают, что мы с вами на хутора подались.

Смирнов согласился и молчал до самой бани. А в сенцах остановился.