Люди долга и отваги. Книга вторая

— Ты, Константин Дмитриевич, иди на всякий случай под яблоньку. Полежи там на травке с автоматом на изготовку. Говорят, береженого и бог бережет. А я тут останусь, не годится нам Степану свой страх или осторожность показывать. Он должен нам верить. Может быть, тогда и удастся нам покончить с боевкой.

Участковый было заупрямился, но все-таки вышел. Через полчаса появился Степан. Он подошел к бане незаметно, постоял и спросил:

— Есть тут кто?

Смирнов зажег фонарь, направляя сноп света в ноги.

— Здесь я, здесь. Ты что же один?

— Не один, а втроем пришли. Посошок и еще один наш, сельский.

— Это кто же? — поинтересовался участковый инспектор, входя в баню.

— Его семья через три дома от меня живет. Вы, наверное, слыхали про кузнеца Федоренко. Так вот он. Тоже из-за страха в лес ушел. Побоялся их сразу вести. Вдруг вы что плохое подумаете. Велел ждать им возле мостиков.

— Ну что же, веди их сюда, — сказал майор.

Посошок был постарше, а кузнец — ровесник Степана. Вначале оба вели себя настороженно, а потом разговорились. Посошок при немцах служил в хозяйственной команде. Заготавливал продукты, скот. Когда начал приближаться фронт, мобилизовали в фашистскую армию, и он сбежал. Скрывался, встретился с полицейским, который тоже подался в лес, и уже прятались вдвоем. Потом наткнулись на боевку. Командир боевки — сотник, раньше был учителем, а при гитлеровцах — переводчиком. Белоручка, хлюпик, но с характером. Полицейского, с которым скрывался Посошок, он знал, и в боевке сделал начальником штаба. В боевке всего шестнадцать человек, из них лишь трое-четверо настоящих самостийщиков: полицейские да каратели. Если бы не они, вся боевка давно бы разбежалась. Люди не знают, как вырваться, как по домам разойтись.

— На прошлой неделе нашему сотнику попало за то, что в лесу сидим, страх на коммунистов не наводим, — сообщил Посошок.

— От кого попало?

— Да ходили мы к нашему начальству.

— Ты поподробнее, — попросил Смирнов.

И Посошок рассказал, как сотник, начальник штаба, еще один, которого в боевке считают представителем «безпеки», и он сам, Посошок, две ночи шли к райцентру. Возле одного села встретили начальство. Районный начальник, «проводник» по-ихнему, ругал сотника за то, что боевка бездействует. Приказал сняться всем с места и прийти к тому селу, ждать в овраге его, «проводника». Дальше поведет он их сам на объединение с другими. В условном месте соберутся несколько боевок, объединятся в батальон. Посошок усмехнулся и закончил:

— Этот «проводник» сказал, что украинцев не только немцы, но и другие государства поддерживают. Сегодня среда, в ночь на пятницу пойдем. В воскресенье вечером «проводник» ждать нас будет. Мы тут втроем покумекали и надумали, чтобы вы нас по дороге где-нибудь «встретили». Больше половины сразу сдадутся.

— Нет, так не годится, — возразил Смирнов. — В суматохе много погибнет народа. И ваших и наших. Кстати, Григорий Максимович, — впервые по имени и отчеству назвал майор Посошка, — расскажите, что там с комсомолкой получилось.

— А вы уже знаете? — В голосе Посошка послышалась усмешка. — Ругал нашего сотника «проводник», а потом и говорит: «Вот вам срочное задание. Тут коммунисты у народа деньги на армию выманивают. Приказываю их взять, судить и расстрелять». Показал хату, где они ночевали, и велел исполнение доложить. Ворвались мы к хозяйке, а комсомолка-то только одна. Спрашивает сотник, где вторая, хозяйка сказала, что с председателем ушла. Стали хату обыскивать. Взглянул за печку, а вторая там в три погибели свернулась. Я прикрыл ее получше какой-то дерюжкой и доложил, что нет никого больше в хате. Тогда сотник велел писать протокол и дивчину в расход. Сначала начальнику штаба приказал расстрелять, а тот — мне. Вывел я ее за деревню и отпустил. Просил только не говорить, что сам отпустил, а то, если узнают, с меня живого шкуру сдерут. Стрельнул для порядка в небо, а доложил, что приговор привел в исполнение. Вышли мы из той хаты — и до «проводника». Сотник приговор отдал, списки разные и документы, что у той дивчины отняли.

— Почему же вы ее отпустили?

— А за что же ее убивать?

Смирнов слушал рассказ Посошка, а сам мучительно искал верное решение, то единственное, что позволит не только ликвидировать местную банду, но и захватить «проводника», выйти на остальные боевки, пока они не объединились и не начали массовый террор.

— Ну вот что, мужики, вы тут посидите трошки, а мы с участковым посоветуемся. А то так с ходу такого дела не решить.

Отойдя от бани в сторону, майор остановился.

— Как думаешь, Константин Дмитриевич, что мы с тобой можем сделать?

— Нельзя их в походе брать, ночью такая пальба подымется, что в Луцке слыхать будет, людей зря положим.

— Верно, нельзя, — согласился Борис Всеволодович. — Давай мы их тут разоружим, а дальше видно будет.

— А как?

— Идем, с мужиками посоветуемся. Других предложений нет?

— Какие тут еще предложения, — вздохнул Титаренко, входя в баню.

Впервые за все свидание заговорил кузнец:

— Оружия и припасу у нас много. Еще на две боевки хватит. Как хрицы тикали, три подводы завезли. Я у них всем арсеналом заведую. Если из схрона отстреливаться, на месяц патронов да гранат хватит. Сотник сказал, что оружие лишнее закопаем, а когда понадобится, можно будет достать.

Обсуждали, как действовать дальше, и договорились провести операцию на следующий день, причем Степану, Посошку и кузнецу отводилась самая активная роль.

Утром Смирнов и Титаренко вывели в лес «на учения» самых надежных и дисциплинированных бойцов взвода. Когда отошли от села, они объяснили «ястребкам», что предстоит серьезная операция, что есть возможность разоружить банду, но если кто боится или сомневается в своих силах, то пусть скажет сейчас, и его освободят от участия.

— Наверно, все мы боимся, — ответил пожилой селянин. — Но бандиты нам надоели. Тяжко жить под страхом. Лучше в бою страх унять, чем дрожать каждую ночь, ожидая их прихода.

И остальные его поддержали. Тогда майор объявил:

— Успех операции зависит от каждого бойца, насколько он точно и беспрекословно выполнит команду. — Затем Смирнов вытащил из кармана милицейский свисток, слегка дунул в него, и все услышали обычную трель. Смирнов оглядел недоумевающих бойцов и продолжал: — Огонь разрешаю только по свистку. Не обращать внимания на команды, которые мы с Титаренко будем выкрикивать. Повторяю, применять оружие только по моему свистку. Ясно? Тогда пошли.

Километра три шли все вместе, а потом растянулись в реденькую цепочку. Возле поваленной сосны остановились. Титаренко, приложив ладонь к губам, ловко крякнул по-утиному, а затем зашипел селезнем. Чуть в стороне откликнулась крякуша, а потом селезень, и в чаще показался человек. У него на груди висел автомат, шел он нагнувшись, прикрыв половину лица козырьком кепки. Не доходя до сосны метров тридцать, огляделся и присел. Смирнов приказал всем своим бойцам лечь, а сам направился навстречу.

Шел и думал, кто же из троих попал сегодня в дозор. Узнает ли он его, ведь вчера толком ни одного не рассмотрел. Возле куста на корточках сидел Степан. Он сразу объяснил, что у них все в порядке. Кузнец и Посошок в бункере. Они сумели уговорить сдаться полбоевки. С остальными откровенничать не стали, чтобы не проболтались. Степан посоветовал одну часть «ястребков» и участкового направить в тыл, за бункер. На всякий случай, чтобы кто из самостийщиков не сбежал, и предложил их проводить.

— Дельно, — согласился Борис Всеволодович.

Ушел Титаренко с шестью бойцами, а остальные вместе со Смирновым стали ждать возвращения Степана. Ожидание перед боем всегда тягостно. Одолевают разные мысли. А вдруг Степан устроил ловушку? Но, судя по поведению его, этого быть не должно. А если вся группа случайно наткнется на какого-нибудь бандита?

Майор оглядел своих бойцов и на лицах их увидел тревогу. Тревогу ожидания. Когда фигура Степана замелькала в сосняке, все оживились и, развернувшись в редкую цепь, направились к пригорку. Тихо и медленно поднялись на холм и подошли к глубокому оврагу, в противоположной стороне которого был отрыт бункер, или, как его называли сами националисты, схрон. Двери его оказались распахнуты, и четверо «лесных братьев» возились у костра. Степан шепнул майору, чтобы начинали, как он скроется в бункере, и ушел. До костра было метров сто, самое большое — сто двадцать. Смирнов видел заросшего бородой бандита с автоматом под мышкой. Он стоял чуть поодаль от входа. Трое других что-то варили на костре и были без оружия. Степан подошел к бородатому, секунды две постоял, что-то объясняя, и нырнул в схрон. Смирнову хотелось отыскать Титаренко с «ястребками», но рассмотреть, где он укрылся, не удалось. Еще чуть помедлив, майор громко, как только мог, скомандовал:

— Первый взвод, пулеметы к бою! Автоматчикам прикрыть отступление по оврагу! Группе захвата приготовить гранаты! Боевке сдать оружие! Те, кто добровольно сдастся, будут отпущены по домам.

Один бандит от костра бросился в бункер, но бородач навел на него автомат, двое других сразу подняли руки. В глубине схрона простучала короткая автоматная очередь. Затем щелкнул пистолетный выстрел. Еще на инструктаже майор Смирнов вместе с участковым инспектором выделил из взвода двух самых метких стрелков и теперь оставил их на гребне в дозоре контролировать подходы к бункеру, а сам с остальными «ястребками» спустился в лог, туда же подоспел участковый со своими бойцами. Едва они оказались у костра, навстречу им вышел Посошок и четко, по-военному доложил, что боевка добровольно сдается представителям Советской власти и сдает оружие, но сотник успел застрелиться, а тот, что из «безпеки», бросился к пулемету, стоявшему в амбразуре, видимо, хотел открыть огонь, но кузнец скосил его из автомата.

Вскоре перед входом в схрон выросла гора оружия — пулеметы, автоматы, винтовки, гранаты, много патронов — и сбились в толпу люди. Четырнадцать человек. Неуверенные, ожидающие. Даже Степан и кузнец как-то сникли, видимо, наступила и у них нервная разрядка. Спало настроение, охватившее их до начала операции, и теперь они размякли. Только Посошок остался деятельным и энергичным, он не скрывал своей радости, что наконец распрощался с лесом и с волчьей жизнью.

И «ястребки» радовались. Радовались тому, что не было боя и никто не погиб. Понимали, что эти хмурые люди больше не угрожают их селу, что они сами и их односельчане, возвращаясь домой, не наткнутся на засаду. Только майор Смирнов понимал, что сделан всего первый шаг и что удачное начало нужно развивать, что он обязан воспользоваться возможностью сразу покончить с будущим батальоном. Здесь же, возле бункера, он обстоятельно, по-доброму побеседовал с людьми, разъяснил сдавшимся решение Советского правительства. Рассказал, как живут те, кто уже сдались, и обратился с просьбой оказать ему помощь — остаться в бункере до воскресенья. Поручил участковому инспектору и «ястребкам» наблюдать за порядком, а сам со Степаном, кузнецом и Посошком направился готовиться к свиданию с «проводником».

Эту встречу Смирнов вместе с начальником районного отдела НКВД капитаном Шостаком готовили особенно тщательно. Разговаривая с Посошком, выяснили, что «проводник» знает в лицо из всей боевки сотника да того, что из «безпеки», начальника штаба, видимо, и не рассмотрел, так как при встрече тот вместе с ним — Посошком — находился в стороне, охранял их беседу.

Вот и решили, что Смирнов облачится в немецкое обмундирование, которого на милицейском складе было предостаточно, и выдаст себя за начальника штаба. Еще накануне он вместе с капитаном Шостаком и Посошком разведали всю округу, все подходы к селу и определили место, где расположить оперативную группу, переодетую под сдавшуюся боевку. Причем решили, что ее возглавит капитан Шостак.

В воскресенье, едва наступила темнота, Борис Всеволодович вместе с Посошком, Степаном и кузнецом отправились на свидание. Посошок подвел их к старой риге — сараю, где хранят зимой сено, и чуть в стороне вместе со своими спутниками лег в мелкий кустарник. Ждать им пришлось недолго. За час до полуночи они услышали осторожные шаги и три коротких тихих свистка. Посошок так же ответил, и возле сарая появился человек. В его руках поблескивали тяжелые пистолеты. Смирнов и Посошок вышли из кустов, забросив автоматы за спину, направились к незнакомцу.

— Не стреляйте, пан «проводник», — свои, — тихо произнес Смирнов.

— Вы кто?

— Начальник штаба.

— А где сотник? — недовольно спросил «проводник», все еще не убирая оружия.

— Заболел. Пришлось у знакомых оставить.

— А где тот, что из «безпеки»?

— Остался вместе с боевкой, а меня послал к вам. Сам решил присмотреть за людьми: некоторые не хотели уходить из родных мест.

— Ну и что?

— Предупредили, что повесим, семьи побьем, а хаты спалим, ну и пошли.

— Правильно. Где людей оставили?

— Возле яра было нельзя, там на берегу кто-то костер жжет, — доложил Посошок, — пришлось оставить боевку на краю поля, не доходя яра.

— Место хорошо запомнил? — спросил «проводник».

— Так точно! — Посошок даже прищелкнул каблуками.

— Тогда пойдешь со мной. Я сейчас передам начальнику штаба взвод, и он уведет его к своей боевке, а мы пойдем за другим отрядом и тоже приведем его на поле. А затем — в путь. До света должны отсюда убраться.

«Взвод» отыскали в километре от сарая, в мелком подлеске. В громко названном «взводе» оказалось всего одиннадцать угрюмых, уставших людей. Во время знакомства Степан и кузнец отыскали приятеля, но радости от встречи никто не испытал. Разве что «проводник» как-то успокоился. Он объявил, что наступают великие времена, что отдельные боевки объединяются в крупные войсковые соединения, которые в самое ближайшее время начнут бой за свободную Украину. Но его сообщение не вызвало ликования. Командир взвода было выкрикнул националистическое приветствие «Хай живе Степан Бендера!», но на него шикнул даже сам «проводник». Объявив, что взвод должен идти на соединение с другой боевкой, сам вместе с Посошком ушел в ночь, пообещав тоже подойти к полю через полтора-два часа.

Смирнов шел и думал, хватит ли ему времени на то, чтобы справиться с этими одиннадцатью человеками и разоружить их до появления «проводника». Думал, кто из этого малочисленного «взвода» окажет сопротивление и как избежать стрельбы, которая наверняка переполошит всю округу. На полпути к нему подошел Степан, громко, по форме попросил разрешения обратиться и отозвал в сторону. И тихо, но торопливо рассказал, что в боевке, именуемой взводом, верховодит командир и его помощник, оба фашистские прихвостни, один — бывший староста, другой — доносчик гестапо, и он вместе с кузнецом будет возле них, а когда придут на место, то постараются вовремя их разоружить.

На поле было значительно светлее, и Смирнов мысленно поблагодарил капитана, выбравшего чистое место. Разоружение прошло спокойно, оперативная группа Шостака действовала быстро и умело. Да это и не могло быть иначе. Мнимая боевка состояла из пяти оперативных работников милиции и десятка автоматчиков из войск НКВД. Отличились и Степан с кузнецом, они вовремя взялись за главарей, которые лежали теперь связанными с кляпами во рту.

Когда на востоке небо начало светлеть, а темнота над землей стала еще плотнее, послышался знакомый свист Посошка и появилась толпа людей, их было много, не меньше двух десятков. Они подошли медленно, не замечая оперативную группу и сдавшихся бандитов, которых хорошо замаскировал капитан Шостак. Навстречу «проводнику» поднялся Борис Всеволодович и доложил, что у него все в порядке.

— А где же люди? — изумился «проводник».

Смирнов подал команду построиться, и мгновенно пришедшие смешались с составом оперативной группы. Сзади и спереди вспыхнули четыре больших костра, осветивших целый кусок межи и поля. Хворост, облитый бензином, горел ярко. Иллюминация на какие-то секунды поразила пришедших, и они застыли на месте. Тем временем Смирнов и Посошок скрутили руки «проводнику», а начальник райотдела приказал остальным сложить оружие и сдаться Советской власти. Пять человек из пришедших бросились бежать, но двоих сбили с ног свои же, а трое юркнули в темноту. Там прогремела пулеметная очередь, и вскоре они вернулись, но уже без оружия и под конвоем двух автоматчиков.

— Итак, и здесь удачно, — торжествовал Смирнов. Три с лишним десятка «лесных братьев», отлично вооруженных, удалось захватить без жертв. Теперь ему и Шостаку предстояло разобраться, кто из пленных, подобно Степану, кузнецу и Посошку, попал в бандитские боевки случайно: по глупости или из страха, и дать им возможность вернуться к мирной жизни. Отделить других, кого ждет трибунал и строгое наказание за предательство, измену Родине и издевательство над советскими людьми. И в первую очередь требовалось разоблачить «проводника». Мелькнула надежда, что через его связи можно выйти на националистическую верхушку. Но все это уже было обычным для работников НКВД и милиции делом, где оружием были не автоматы, а опыт, выдержка и знание техники и тактики расследования.

Полковник милиции в запасе Борис Всеволодович Смирнов прослужил в уголовном розыске двадцать шесть лет, сейчас он на заслуженном отдыхе, но его можно часто встретить в Главном управлении уголовного розыска МВД СССР — в совете ветеранов. Его опыт нужен молодым сотрудникам, и теперь он часто выступает в роли наставника.

По праздникам, в торжественные дни Борис Всеволодович появляется в костюме, увешанном правительственными наградами. Среди них сияет орден Отечественной войны, полученный за боевую службу в милиции Шацкого района Волынской области в самые трудные послевоенные дни.

Владимир Гойтан

НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА

Александру Михайловичу больше всего почему-то запомнились глаза женщины — изучающие и вместе с тем какие-то растерянные. Лицо посетительницы со временем забылось. А вот глаза врезались в память. В них светились невысказанная боль, тревога, а еще там было столько усталости… Можно было подумать, что она долго и безнадежно что-то ищет и не находит. Ей можно было дать лет около шестидесяти.

— Слушаю вас, — повторил Деревянко.

Женщина встрепенулась, вынула из сумочки платок, вытерла слезы.

— Думала, все выплакала сорок лет назад, — она растерянно развела руками. — Да вот снова откуда-то взялись. Не знаю, с чего начинать. Фамилия моя Цымбай Мария Иосифовна. Живу здесь, в Минске. Три дня назад попалась на глаза заметка в газете. Так я впервые узнала, что дети, которые остались в яслях, тогда, в сорок первом, не погибли. Оказывается, их вывезли на восток. Среди эвакуированных, наверное, находился и мой сын, Борис. А я считала его погибшим…

Война… Она ворвалась в жизнь минчанки Марии Цымбай, как и в миллионы других жизней. Июньским утром отвела трехлетнего сына в детские ясли, что были расположены по улице Ямной. Правда, ясли эти были не совсем обычные, специализированные. Там содержались и одновременно лечились больные дети. А Борис болел трахомой. Тревожное это было время. Третий день гремела война. Советские войска с трудом сдерживали фашистские орды.

Утром в небе появились вражеские самолеты. Волна за волной заходили они над предприятиями, жилыми кварталами, усыпая землю смертоносным грузом.

Когда Мария Иосифовна возвращалась с работы, город пылал. Кинулась в ясли. Как там сын?

Вот и знакомая улица. Здесь разрушений вроде бы меньше. И вдруг ноги словно приросли к земле. Где же ясли? На месте двухэтажного дома — развалины.

— Борис! Сыночек мой! — вскрикнула и, как подкошенная, опустилась на землю. Руки обнимали битый кирпич, а слезы безудержно лились из глаз.

В тот день беда посетила многих. А через несколько дней в город ворвались фашисты. Все это время она расспрашивала у жителей ближайших кварталов, не видел ли кто детей? Нет, не видели. В здание попала огромная бомба. Скорее всего, они остались там…

— Вот так война буквально в первые же дни забрала от меня сына, — вздохнула Мария Иосифовна. — Когда в город вернулись наши, я продолжала поиск. Но безрезультатно. Потом у меня родилась дочка Валентина. Только годы не притупили острой боли о сыне. Часто он снился мне веселым, смешливым мальчиком, каким навсегда врезался в память, когда в последний раз провела его в то утро. И вот прочитала в газете, что дети были эвакуированы в Курган. А вдруг Борис где-то живет? Знаю, что найти его через столько лет — дело почти невозможное. Три дня мучилась. Столько передумала за это время! И вот не выдержала, пришла к вам за помощью, советом. Поймите меня правильно. Я же мать…

Александр Михайлович внимательно слушал женщину, делал необходимые пометки. Сколько людей обращаются за помощью в Министерство внутренних дел БССР! Одни ищут родственников, другие — просто знакомых. Во всех таких случаях, как правило, присутствует конкретный человек. Известно, где и когда родился, где жил, работал до определенного времени. А здесь только фамилия и имя. Следы затерялись около сорока лет назад, и не известно, где и как искать. Была война. Она вон как перетасовала людские судьбы… Вывезли в Курган, поместили в детский дом. Только был ли там вместе со всеми Борис През? Мальчик мог погибнуть под бомбами в Минске или по дороге, умереть от болезней. А вдруг ему заменили фамилию или даже усыновили? Тогда вообще найти почти невозможно.

Невеселые мысли вихрились в голове. Деревянко очень хотелось помочь женщине в ее горе. Найти сына, которого забрала ненавистная война. Только как?

Он подошел к окну. Мартовское солнце пригревало все крепче. Вот и еще одна мирная весна пришла на землю. Станет ли она весной надежды для этой матери?

Посмотрев еще раз во двор, где резвились воробьи, Александр Михайлович вернулся к столу. Взял чистую папку, положил туда заявление. А внизу написал:

«Старший инспектор А. М. Деревянко».

Ниточка казалась очень слабой. Не оборвать бы ее с первых дней поиска.

Несколько дней потратил на то, чтобы найти хоть какие-нибудь следы здесь, в Минске. Дети были эвакуированы. Вот почти и все сведения. А что с ними потом стало? Где искать теперь Бориса Преза? Куда писать, к кому обращаться? Эти и многие другие вопросы волновали его.

Через три дня он встретил в коридоре товарища по службе Иванова. Поздоровались. Степан посмотрел на хмурое лицо Деревянко и спросил:

— Чего, хлопче, зажурился?

— Да вот дело одно сложное попалось. И с какой стороны к нему подступиться, сам не знаю.

— Рассказывай, — улыбнулся тот. — А вдруг вместе что-то путное придумаем.

Чем дальше рассказывал Деревянко, тем с большим интересом слушал его Иванов. Потом не выдержал, переспросил:

— Подожди, а как фамилия того мальчика?

— Борис През, — сказал Александр. — А что тебя вдруг заинтересовало?