Люди долга и отваги. Книга вторая

— Да, надо хотя бы конспективно, начерно записать, какие приемы тушения применяли сегодня. Все это может пригодиться буквально завтра. А вот выкрою времечко — подробно расшифрую каждый конкретный случай, проанализирую. Думаю, в будущем может книга получиться — очень нужная людям книга о нашем горьком опыте.

— Громадное дело сделаете, Сергей Гордеевич. Вам, опытнейшему специалисту, оно вполне по плечу… А ведь я порадовать вас зашел: всем ленинградцам прибавили хлебную норму на пятьдесят граммов, а нас, работников пожарной службы, перевели на фронтовой паек.

— Вот это действительно радость! — лицо Сергея Гордеевича просветлело. — Значит, дела идут к лучшему. Можно сказать: выстояли.

И все-таки, несмотря на некоторое облегчение, положение оставалось крайне сложным. По-прежнему бездействовал замерзший водопровод. Не было телефонной связи. Цинга и дистрофия буквально косили людей. В подразделениях уже умерло более трехсот человек. К началу февраля из 430 боевых расчетов в борьбе с огнем могли участвовать лишь 108. Не лучше положение было и с техникой: из 430 боевых машин на ходу оставались только 24. Тысячи метров рукавов оказались замороженными.

В это тяжелое время Голубева назначают начальником штаба противопожарной службы. Теперь все нити организации и координации сложнейшего хозяйства сосредоточились в его руках.

Прежде всего он принял самые энергичные меры к передислокации и рассредоточению частей и подразделений: вражеская артиллерия успела пристреляться к местам их расположения. По его инициативе во всех районах налаживали обогревание гидрантов. Он организовал чистку прорубей на естественных водоемах. Наладил регулярные работы по ремонту техники. Но самое главное — умело организовал оперативную службу частей и подразделений. И во всех этих многообразных неотложных делах опирался прежде всего на коммунистов.

С весной город на Неве начал постепенно оживать. Ослабели морозы, вновь заработал водопровод. Число больших пожаров пошло на убыль. Но вот 29 марта на город обрушилась новая катастрофа. Сергей Гордеевич записал в дневнике:

«Сегодня в пять утра поднялся по тревоге. На станции Ржевка от вражеского обстрела произошел взрыв вагонов с боеприпасами… Пожарные подразделения работали, как на фронте, осколки мин и снарядов буквально засыпали территорию. Невредимые вагоны с боеприпасами откатывали вручную, ценой огромных усилий удалось отстоять состав с боеприпасами — 25 вагонов — и отогнать в разных местах еще 6 вагонов от горящих составов. Пробыл на пожаре до 21 часа. Мне повезло: не получил ни одной царапины, хотя был в самом центре пожарища, где рвались снаряды и горели взрывчатые вещества».

И все же самая страшная зима, которая когда-либо выпадала на долю города, миновала. Ленинград жил, работал, держал оборону.

18 апреля в Доме партактива Дзержинского района собрались на слет лучшие бойцы и командиры пожарной охраны города. Гвардейцы огненного фронта получали заслуженные награды за беспримерную стойкость и непревзойденное мужество. Сергею Гордеевичу вручили именные мозеровские часы и… ключи от новой квартиры — две прежние были разрушены.

В тот же день он поспешил поделиться этой радостью с Лелей:

«Я жив и здоров. Поздравляю тебя с новосельем! Теперь у нас новый адрес: улица Пестеля, 14».

Он по-прежнему писал жене регулярно, порою не ведая, дойдет ли письмо до адресата…

Ленинградская быль той поры все еще оставалась сотканной из множества вроде бы незаметных, ставших привычными фактов и фактиков, на каждом шагу напоминавших: город все еще в кольце блокады. Однажды ранним утром Голубев проходил по Невскому. Его внимание привлекла женщина, только что вышедшая из булочной. Трудно было даже приблизительно определить ее возраст — настолько сильно сказывалось истощение. Она вела за руку мальчика, на вид лет двух-трех. Ребенок напоминал крошечного старичка с восковым личиком гномика из недоброй сказки. Непомерно большие на этом личике глаза смотрели на Голубева с такой недетской серьезностью и, как ему показалось, укоризной, что у него дрогнуло сердце. Повинуясь безотчетному порыву, он присел перед малышом на корточки:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Виктор.

Он так и сказал — не Витя, а Виктор.

— А сколько тебе лет, Виктор?

— Сегодня исполнилось пять…

И снова все существо Голубева захлестнула горячая волна нежности, жалости, вины. Он торопливо расстегнул полевую сумку, вытащил сверточек — суточный паек хлеба и два кусочка фруктового сахара, протянул… В глазах мальчугана промелькнуло недоумение, даже испуг, но Голубев все совал ему в ручонки сверток, тихонько говоря:

— Ты возьми, Виктор… возьми, пожалуйста! Это ведь подарок на день рождения… Виктор — значит победитель. Победитель ты наш дорогой…

Малыш вопросительно взглянул на мать. Та сказала сдержанно, с достоинством:

— Дядя поздравил тебя с днем рождения. Нужно сказать «спасибо».

Всю дорогу до управления оставался Сергей Гордеевич под впечатлением этой встречи. Как необходимо, чтобы этот слабенький росточек жизни, опаленный беспощадным огнем войны, не погиб! Ведь он — надежда и наше будущее. Во имя его грядущей судьбы делают они сегодня нелегкое свое дело.

…В круговерти повседневных забот Сергей Гордеевич продолжал вечерами упорно осмысливать и систематизировать богатейший материал по тактике и новейшим методам борьбы с огнем в экстремальных условиях минувшей зимы. Все более зримо вырисовывались основные разделы будущей книги. Но вот однажды вечером посыльный принес ему пакет. Из издательства сообщали: вышла в свет его «Тактика пожаротушения», сданная в набор еще до войны. Когда он поделился радостью с Сериковым, тот сказал:

— Ну что ж, Сергей Гордеевич, прекрасно — получается своего рода эстафета. Теперь будем надеяться, что вашу «Тактику» дополнит и обогатит новая книга.

Прошло всего несколько дней после этого разговора, когда в предрассветной полутьме его кабинета вдруг зазвонил телефон. «Опять тревога!» — привычно подумал Сергей Гордеевич. Однако незнакомый голос был радостно возбужден:

— Товарищ Голубев? Говорит дежурный редактор ТАСС Бондаренко. Только что по радиотелефону из Москвы сообщили Указ Президиума Верховного Совета… Ленинградская пожарная охрана награждается орденом Ленина. Поздравляю!

А уже в семь часов утра радио принесло новое радостное известие: орденами и медалями награждены сорок работников МПВО и пожарной охраны города. Личное мужество и организаторский талант Сергея Гордеевича Голубева были отмечены орденом Красной Звезды.

…Большой зрительный зал клуба НКВД переполнен. Сюда собрались те, кто завоевал самую высокую награду Родины — орден, носящий имя бессмертного вождя, и один за другим поднимаются на сцену сорок самых отважных часовых города — колыбели революции.

Никто из присутствовавших в зале тогда не знал, да и не мог знать, что именно в этот день, 23 июля, Гитлер утвердил новый план. Директива под претенциозным кодовым названием «Фойерцаубер» — «Волшебный огонь» — предписывала «занять Ленинград и сровнять его с землей».

В ставке фюрера вынашивают дьявольский замысел сожжения города, а в то же самое время в Ленинграде вручают ордена и медали и собранные со всего фронта, со всех кораблей Балтийского флота музыканты разучивают Седьмую симфонию Дмитрия Шостаковича.

Девятого августа Сергей Гордеевич получил письмо от Лели. И вместе с долгожданным конвертом посыльный протянул ему еще пакет. В пакете был пригласительный билет в Большой зал филармонии на первое исполнение в городе Седьмой симфонии Шостаковича.

…Многое повидал на своем долгом веку этот беломраморный храм искусства. Но, пожалуй, никогда еще не была его аудитория столь однородной и столь необычной. Сергей Гордеевич оглядел ряды партера: гимнастерки, кителя, форменки… Вот белеет повязка на голове безусого краснофлотца… Опираясь на костыль, прихрамывает совсем еще молодой командир с четырьмя «шпалами» в петлицах… Голубев подумал: как же ты безнадежно устарела, укоренившаяся с древнейших времен в сознании людей истина: «Когда говорят пушки, музы умолкают»! Как бы подтверждая его мысль, донесся в зал отдаленный грохот разрывов, и почти тотчас же появился дирижер.

На Элиасберге — безукоризненно сшитый фрак… Белоснежная манишка… Он поклонился публике… И мгновенно гул канонады утонул в шквале неистовых рукоплесканий. Но вот поднята дирижерская палочка, зал затих — и началась Музыка.

Люди сидели не шелохнувшись, затаив дыхание, погрузившись в глубины своего «я». И любая взятая оркестром нота находила там чуткое понимание и благодарный отзвук. О чем рыдали скрипки, свистели флейты, звенели трубы? Это каждый чувствовал и переживал по-своему. Потому что обрушившиеся на страну тяготы и ужасы войны, муки и страдания родного города пропускал через призму собственного восприятия, через перипетии своей, неповторимой судьбы. И вместе с тем каждая такая судьба, при всей ее неповторимости, несла в себе то общее, одинаковое или похожее, что роднило людей, сплачивало их в монолит, приводило к единой мысли: «Мы — советский народ!» И об этом тоже говорила Музыка. Каждым тончайшим нюансом и каждым гармоничным аккордом она утверждала — такой народ победить нельзя! И потом, уже в финале, всю ткань эпического музыкального повествования пронизывал мажорный, жизнеутверждающий лейтмотив: «Любимый город! Ты, подобно сказочной птице Феникс, возродишься из пепла и станешь еще величественнее и краше!»

…На несколько секунд в беломраморном храме воцарилась звенящая тишина. И вдруг она взорвалась. То был не гром — оглушительный шквал оваций. Люди встали разом, будто их подняла какая-то неведомая сила. Потрясенный до глубины души, Сергей Гордеевич увидел слезы, застывшие в глазах соседа, немолодого пехотного майора. Он видел, как кулачками вытирает мокрое лицо девушка с двумя «кубарями» в петлицах и медалью «За боевые заслуги» на груди — вероятно, военфельдшер.

Выходя из зала, все еще взволнованный Сергей Гордеевич вдруг почувствовал, как кто-то мягко, дружески взял его за локоть. Обернулся — перед ним стоял писатель Николай Семенович Тихонов. Он был в форме, с тремя «шпалами». Глаза его смотрели возбужденно и весело:

— Что же это вы, Сергей Гордеевич, старых знакомых не узнаете?

— Извините, пожалуйста, Николай Семенович, не заметил. Это все Шостакович виноват, — пошутил Голубев.

— Понимаю, понимаю… Музыка действительно потрясающая. Я и сам еще не совсем пришел в себя. Вы сейчас на Мойку?

— Да, если хотите — заедем ко мне.

— Сегодня, к сожалению, не смогу. Но вот через пару дней, если разрешите, обязательно позвоню и напрошусь в гости. Я ведь продолжаю работать над книгой о пожарных Ленинграда, и многое из того, что вы мне рассказали, уже использовал. Спасибо вам от всей души за помощь, Сергей Гордеевич! Книгу эту я назову «Бойцы огненного фронта». А что же вы не расскажете о своей книге?

— Работа еще не завершена.

— Желаю успеха! До скорой встречи!

Они расстались, обменявшись крепким дружеским рукопожатием. Военная судьба еще не раз сведет этих людей в самых горячих точках. Впереди у них еще будут многие месяцы блокады, голод и холод, артобстрелы и бомбежки. Но они верили, они  з н а л и: Ленинград выстоит, победит.

Ради этого, ежеминутно рискуя жизнью, возглавит Сергей Гордеевич тушение грандиозного пожара на базе «Красный нефтяник» в мае сорок третьего. В том же сорок третьем доведется ему руководить спасением от огня цехов знаменитого Кировского завода. И он, тяжело контуженный, останется на своем посту до конца. Как начальник штаба городской пожарной охраны, будет так же умело направлять и координировать оперативные действия частей и подразделений, чтобы отстоять, сохранить для будущих поколений неповторимую красоту непобежденного Ленинграда. И Родина оценит его мужество и организаторский талант еще одним орденом Красной Звезды и двумя орденами Красного Знамени.

Есть люди, в судьбе которых удивительно точно отражается судьба народа, судьба страны. К таким людям с полным правом можно отнести Сергея Гордеевича Голубева. И ленинградская эпопея — это только часть его судьбы, вобравшей все, что довелось пережить нашему народу за многие десятилетия.

Кончилась война, миновало время ратных дел. Но подвиг народа продолжался в том самоотверженном труде, который вывел страну из трудностей послевоенного времени, сделал ее еще более могучей и процветающей. В передовых шеренгах энтузиастов тех лет трудился коммунист Голубев. Он продолжал дело своей жизни.

Еще в блокадном Ленинграде мечтал Сергей Гордеевич написать очень нужные людям книги о горьком, но богатом опыте тех лет. В мирное время этот опыт нужно было обобщить, закрепить и передать юной смене бойцов огненного фронта. И он воплощает в жизнь задуманное — уже в 1947 году выходит в свет его новая «Пожарная тактика». Все накопленные знания, всю богатейшую эрудицию специалиста отдает он теперь слушателям Ленинградского пожарного техникума и Высших пожарно-технических курсов в Москве.

Есть упоение в бою, есть и одержимость в труде. «Подвижничество» — это ведь слово того же корня, что и «подвиг». Они — нравственные понятия одного ряда. Сергей Гордеевич Голубев трудится упорно, вдохновенно, самозабвенно. Буквально выкраивает свободные от преподавательской работы часы и минуты, но продолжает писать. Одна за другой появляются новые его книги — «Пособие для рядового состава пожарной охраны», «Борьба с пожарами на промышленных предприятиях» и — как итог всему сделанному — капитальный труд «Пожарное дело в СССР». И кто может подсчитать, сколько тысяч специалистов за сорок мирных лет воспиталось на этих книгах?

Так находит конкретное воплощение незыблемое кредо Голубева: «Каждый человек, в конечном итоге, — это сумма того, что сумел он отдать людям». За его плечами — большая жизнь, и измеряется она не количеством прожитых лет, а суммой сделанного, сотворенного, отданного людям. Он не просто свидетель, но именно участник великого множества событий. И в этом сказалась его активная позиция коммуниста: дело народа — мое кровное дело. Поэтому сейчас, оглядываясь на пройденный путь, может он смело сказать: все эти годы прожиты не зря. И большая, нужная людям жизнь продолжается.

Игорь Скорин

В ПОЛЕСЬЕ

Старая полуторка тряслась по разбитой лесной дороге. Она то проваливалась в ухабы, выбитые гусеницами танков, то, поскрипывая, взбиралась на пригорки. Вперед на дорогу угрожающе смотрел ствол пулемета, установленного на кабине, а из-за бортов в разные стороны торчали стволы автоматов. Водитель — совсем молодой паренек — старался выбрать для машины более проходимые участки дороги, и полуторка вихляла, бросая в разные стороны пассажиров. Сидевший рядом с водителем майор в милицейской форме напряженно всматривался в перелески, уже покрывшиеся молодой листвой. Его взгляд скользил по останкам разбитых машин на обочинах дороги, оставленным войной, недавно откатившейся на запад. Временами он устало прикрывал глаза, но когда на очередном ухабе автомат больно бил по коленям, начинал снова и снова вглядываться в лес. В его памяти опять всплывали развалины древнего города. В Луцке майор впервые своими глазами увидел, что натворили фашисты, оставляя город.

Он читал, слышал по радио, видел в кино хроникальные ленты о варварских разрушениях, но развороченные взрывами стены не просто старых, а исторических зданий его поразили. Да и где он мог их видеть? С началом Великой Отечественной войны НКВД СССР эвакуировал из Москвы в глубокий тыл Главное управление милиции, а с ним и часть сотрудников уголовного розыска. Старший оперативный уполномоченный Борис Всеволодович Смирнов оказался в их числе. Там, в тылу, он продолжал свою обычную работу; искал преступников — воров, грабителей, убийц. В общем делал то, чем занимался еще до войны. Когда погнали фашистов, главк вернулся в Москву и наркомат стал направлять опытных работников в освобожденные от оккупантов районы для оказания помощи местным органам власти. Майора Смирнова направили на Западную Украину. В Луцке начальник Управления НКВД Волынской области распорядился:

— Поедете в Шацкий район. Начальника милиции мы еще туда не подобрали, вот и забирайте все милицейские дела в свои руки. Начальник райотдела НКВД там дельный парень, вместе с ним и действуйте. И учтите, что самое главное для нас — это борьба с бандитизмом. Народ устал от войны, от фашистов, а тут еще и бандиты. Запугивают, грабят, убивают, и не только активистов. Кончать с ними надо. Но имейте в виду, что в леса попрятались не одни каратели, фашистские прихвостни да украинские националисты. Они увели с собой и простых селян. Запугали, мол, придут коммунисты и всех, кто оставался под немцами, отправят в Сибирь. Кое-кто поверил, и немало честных людей оказались в лесу. Ведь Советская власть здесь была до войны меньше двух лет. И ваша главная задача — спасти тех, кто попал под влияние организаторов банд и не запятнал себя кровью. Даю вам машину и отделение автоматчиков. Дал бы и больше, да не могу. В других районах тоже не больно спокойно. Приедете на место, в первую очередь — в райком партии…

…Смирнов ехал и вглядывался в недружелюбный лес и держал автомат наготове, так как в области предупредили, что на лесных дорогах одиночные машины нередко обстреливают. Но до места он добрался без происшествий.

Вместе с начальником райотдела НКВД капитаном Шостаком и секретарем райкома партии сразу занялся комплектованием из местного населения истребительного батальона, его вооружением и учебой, так как местных милицейских сил и прикомандированных автоматчиков было явно недостаточно для предстоящих действий. А положение в районе все усложнялось. Совсем рядом гремела война, а тут под боком орудовали бандиты. Они то и дело напоминали о себе: нападали на отдельные хутора, учиняли погромы и грабежи, терроризировали население.

Поразмыслив, Борис Всеволодович разослал сотрудников по селам с заданием выявить родственников тех, кто ушел в лес. Цель была одна — убеждать их, уговаривать, чтобы помогли вызволить из банд своих братьев, мужей и детей, разъясняя, что их ждет помилование, если придут добровольно и, конечно, если за ними нет кровавых преступлений. Один из сотрудников, возвратившись в район, доложил, что на хуторе Гривой живет старик, два сына и два внука которого ушли в банду. Он говорил с этим стариком, убеждал, да тот и слушать не хочет. И Смирнов решил сам встретиться с этим дедом. Приехал на хутор. Застал старика возле калитки. Тот сидел на скамье, накинув полушубок на плечи, в шапке, хоть на улице и теплынь, точь-в-точь как гриб-боровик — кряжистый, крепкий, бородой зарос до самых глаз. Борис Всеволодович поздоровался и попросил разрешения присесть рядом.

— Поговорить можно?

— Отчего же не поговорить, ежели с хорошим человеком.

— Почему, отец, у тебя полсемьи в банде? — прямо спросил Смирнов.

Старик недоверчиво осмотрел майора, потом стал рассматривать свои стоптанные калоши, пригладил бороду, подстриженные под скобку волосы, отвел глаза в сторону и, несмотря на то, что здоровался и отвечал по-русски, перешел на украинский:

— Яка така банда?

— Та самая, в схроне в лесу живет, — ответил Смирнов. — Что на прошлой неделе в соседнем селе магазин ограбила.

Дед насупился, еще раз огладил волосы, поправил кожух, затем медленно встал и, обронив, что он по-русски не разумеет, направился к калитке. Смирнов тоже поднялся и почтительно попросил:

— Останьтесь, отец! Еще трошки побалакаем. — И старик нехотя снова опустился на скамью. Достал трубку, набил из кисета самосадом, и Борис Всеволодович пожалел, что не догадался захватить с собой папирос. Ведь он так и не привык к табаку. Дождавшись, когда дед несколько раз затянулся, снова завел разговор: — Так, может, все-таки поговорим, Станислав Иванович?

— Поговорим, — снова по-русски согласился дед.

— Как жили при немцах?

— Нияк не жилы. Ховались, спину гнули. Сына Ганьку хрицы прибыли за полмешка зерна, что домой нес. Хвылю у неметчину угнали. Вот так и жили, у хозяина батрачили, як до русского времени, с петухив до петухив.

— Значит, плохо жили?

— Дуже плохо. Диты з голодухи пухнуть почалы.

— Выходит, перед войной лучше жили?

Дед взмахнул рукой и, видимо, совсем забывшись, на чисто русском ответил:

— А чего сравнивать — помещиков прогнали, землю дали… — Задумавшись, добавил: — Да, неплохо жили перед войной.

— Значит, не было притеснения от власти?

— А чего ей нас-то притеснять? — стрельнул глазами дед.

— Почему же сейчас, когда Советская власть прогнала фашистов и вернулась к вам снова, детей в банду послал?

Старик опять вскочил, подхватил соскользнувший с плеч полушубок, направился к крыльцу и уже с порога обронил:

— Нэма у цим лиси ниякой банды.

— Чего же, отец, прячетесь от Советской власти? — продолжал Смирнов. — Зачем по лесам детей да внуков разогнал, если эта власть ничего тебе плохого не сделала?

— Нема банды. Может, германец угнал детей у неметчину. Может, побиты где лежат мои сыночки. — Лицо старика перекосила страдальческая гримаса. — Чего пристал як банный лист? Арестовывай, гони в Сибирь, коли приехал.

— Зачем в Сибирь? — усмехнулся Смирнов. — Там своего народу хватает, а приехал я объявить тебе решение правительства. Кто из банды сам выйдет и оружие сдаст, того не будет трогать Советская власть.

Дед выпрямился и уже, видно, решил не прятаться за украинский говор, заговорил зло по-русски:

— Слышали мы эту байку. Как только выйдут, вы их — в Сибирь. Лучше пускай тут, дома пропадают, чем сгинут на чужбине.

И Смирнов решил не уходить от старика. Почувствовав, что не рад дед тому, что сыновья в банде, продолжал:

— Видишь, Иванович, я к тебе один приехал. Ни охраны у меня нет, ни пулемета. Шофер да я. Буду ехать обратно, а сынки твои на дороге засаду устроят. Прихлопнут меня. Я-то к вам — с чистым сердцем, хочу людей из банды выручить. А потом — учти, дед, — жестко добавил он, — твои сыны да внуки в крови людской выкупаются — им пощады не будет, как и их сотнику «Соленому». Вот на-ка, полюбуйся на него. — И Борис Всеволодович достал из полевой сумки фотографию человека в немецком мундире. Передал ее деду, и тот, щурясь, стал рассматривать снимок. — Смотри получше, любуйся, кому сыновей да внуков отдал. «Соленый» в Луцке сотни людей замучил, ему-то из леса одна дорога — на виселицу. Запомни хорошенько. Гнатюк его фамилия, Стефан Данилович. Мы его хорошо знаем.

Дед, опустив руку с фотографией, отрешенно смотрел в сторону, а Смирнов продолжал:

— Не веришь мне — проверь! Пусть выйдет один сын из леса, обживется, осмотрится да и решит, где ему лучше — дома или в протухлой землянке «Соленого»». А вообще страшно мне, Станислав Иванович, за твоих внуков. «Хорошему» воспитателю ты их отдал. Научит воровать, грабить, а чего доброго, и убивать, а им еще нет и семнадцати.

— Одному шестнадцать, а другому только пятнадцать минуло, — горько вздохнул старик.

— Ну и подумай, хорошо подумай, по пути ли твоим сыновьям да внукам с полицейским-карателем. Это он ведь только перед лесом, когда Советская Армия подошла, черную свою форму сбросил и вырядился в домотканую свитку и холщовые порты, а вместо свастики фашистской на шапку нацепил трезубец и давай кричать: «Украинцы, объединяйтесь! Все за самостийную Украину!» Пообещал спасти от Сибири и сманил в свою банду таких дураков, как твои внуки да сыновья. Ладно, дед, я на разговор с тобой, считай, полдня потратил, пока сюда добирался да обратно. Давай карточку своего «благодетеля», а у меня еще дел в райцентре до полночи. — Смирнов спрятал снимок и решительно зашагал к машине, но старик его остановил.

— Ты сюда через хутора ехал или через Гриву?

— Через хутора, — ответил майор с недоумением.

— Обратно езжай через Гриву. Мост проедешь — и сразу отворот, там дорога получше. — Дед махнул рукой в сторону, где надо свернуть, и хмуро добавил:

— Не хочу, чтобы тебя «Соленый» на возврате перехватил. Не хочу, чтобы на нашей семье твоя кровь была, мужик ты, вроде, правильный, хоть и коммунист, поди.

Через неделю в районный отдел явился участковый инспектор и попросил майора Смирнова и начальника райотдела выйти во двор. Там он их подвел к большой пароконной телеге и откинул рядно. На телеге была гора оружия. Автоматы, три пулемета, винтовки, патроны. А поверх на какой-то мешковине лежал труп крупного мужчины в немецком обмундировании.

— Главарь банды — Гнатюк Стефан Данилович, — доложил участковый. — Хотел помешать своим людям уйти из леса, схватился за автомат, да его опередили, а вот помощник, телохранитель, и еще двое, что карателями при фашистах были, сбежали. Остальные вышли из леса и сдали оружие.

— Ну, поздравляю, Борис Всеволодович! — пожал руку Смирнову начальник райотдела. — Есть начало от твоей беседы со стариком. — И поинтересовался у участкового: — Как там дед Станислав?