Люди долга и отваги. Книга вторая

— Приказываю направить две машины с боевыми расчетами на «Пролетарскую победу». Всю остальную технику и личный состав сосредоточьте для ликвидации очагов загорания на Московском проспекте. В ваше распоряжение поступают также команды МПВО этого района.

…Голубев сконцентрировал основные силы — и людей, и технику — на тех решающих участках, где еще сохранялась возможность остановить огонь, не дать ему возможности перекинуться на соседние здания. Поставив конкретные задачи командирам боевых расчетов и дружин МПВО, приказал:

— Расчет младшего командира Изотова и дружинники товарища Никитина остаются в моем распоряжении.

На себя он решил взять самую трудную и, пожалуй, самую опасную задачу — преградить путь огню от последнего горящего здания по Московскому проспекту. За ним начинался каким-то чудом сохранившийся квартал. Во что бы то ни стало нужно было отстоять его.

…На всю оставшуюся жизнь отпечаталась в памяти эта картина: громадный шестиэтажный дом пылал, как свеча. Видимо, в него попало сразу несколько зажигалок. Каждая из них весит всего килограмм, от силы — полтора, но температуру горения они развивают чудовищную — до трех тысяч градусов. И не было ничего удивительного в том, что белесо-оранжевое пламя буквально пожирало даже капитальные межэтажные перекрытия. Оно с торжествующим гулом бушевало в зияющих провалах окон, захлестывало целые марши лестничных пролетов и — что самое страшное — гигантским лисьим хвостом уже обмахивало соседнее здание. На его-то защите и нужно было сосредоточить все усилия. Голубев скомандовал:

— Автонасос на гидрант! Привести в готовность запас рукавов на продвижение! Подготовить две магистральные линии: одну — в очаг, вторую через разветвление на три рукава — на этажи! Ствольщики, вперед!

И люди пошли на огонь. Лицо обжигал нестерпимый жар, в горле саднило от едкого дыма, на воспаленных веках не оставалось ни реснички, но руки мертвой хваткой держали ствол, и мощная струя воды вонзалась в клокочущую, извивающуюся в угрожающих конвульсиях смертоносную багровую массу. Это — тоже бой, тоже атака, где все решают быстрота и стойкость, отвага и умение. И, как всегда в бою, эти слагаемые приносят победу. Нет, огонь еще не совсем укрощен, он еще ярится, но главное сделано: он отступает, а значит, наброситься на новые жертвы у него уже нет сил…

Один за другим подбегают к Голубеву связные, передают донесения командиров боевых расчетов и дружин МПВО. Он мгновенно оценивает обстановку на различных участках. Передает через связных четкие, исчерпывающие приказы командирам подразделений. Координирует, сводит воедино их действия. Теперь ему ясно одно: переломный момент наступил, пора переходить к полной ликвидации очагов загорания. Ну что ж, с такой задачей, пожалуй, справятся дружинники. И в это время появляется еще один связной, от начальника Управления пожарной охраны города полковника Серикова:

— Товарищ подполковник, пожар на Бадаевских складах. Приказано всех ваших людей и всю технику немедленно перебросить туда. Конкретную задачу получите на месте. Штаб — у основных ворот главного склада на Киевской улице.

Бадаевские склады… Так ведь там — огромные запасы продовольствия! Да, немцы знали, куда целить. Нанося устрашающий и, по их расчетам, парализующий волю осажденных бомбовый удар, они одновременно стремились задушить город голодом.

Когда Голубев со своими слушателями примчался на Киевскую улицу, большую часть складов уже поглотило море огня. Оно полностью охватило тринадцать деревянных пакгаузов и два огромных кирпичных амбара. Двор перед ними буквально затопила река расплавленного сахара, вытекавшая, подобно магме, из разверстой пасти прогоревших ворот. «Это, пожалуй, пофантастичнее сказочных молочных рек!» — невольно подумал Сергей Гордеевич. А в других складах горели, гибли, превращались в ничто тысячи тонн крупы и муки.

Голубев мгновенно оценил обстановку.

— Все это нам уже не спасти, — прокричал он, перекрывая гул и треск разгулявшейся огненной стихии, подбежавшему начальнику отдела службы и пожаротушения Георгию Георгиевичу Тарвиду. — Считаю, что основная задача — не дать огню распространиться к главному каменному зданию склада и заводу имени Карпова.

— Правильно, — поддержал его Тарвид. — Тем более, что рядом находится склад с консервами, а за ним — ящики с боеприпасами. Прошу вас, Сергей Гордеевич, взять на себя руководство четырьмя боевыми участками на левом фланге — вон от того, крайнего, лабаза и до штабелей бочечной тары. Полагаю, надо во что бы то ни стало «держать» огонь на этой линии.

Голубев мысленно прикинул площадь той части складской территории, на которой предстояло действовать его слушателям. Выходило приблизительно до семи тысяч квадратных метров. Он отдал приказания, и за считанные секунды в намеченных им местах уже развернулись боевые расчеты: отсюда, как правило, было кратчайшее расстояние до источников воды — и до гидрантов городского водопровода, и до мутноватой глади Обводного канала. Люди раскатывали рукавные линии. Их юркие сгорбленные фигурки особенно четко выделялись на фоне багровой стены огня. И вот один за другим вступили в дело четыре автонасоса. Ствольщики двинулись вперед, и тугие струи стремительно обрушились на причудливо-хищные языки пламени.

Однако не успел Голубев даже мысленно похвалить ребят за быстроту и хватку, как по барабанным перепонкам ударил пронзительный свист и чья-то чудовищная лапа вдруг сдавила его, приподняла на воздух и тут же со страшной силой швырнула обратно наземь. Оглушенный, он несколько мгновений пролежал пластом. Потом, опираясь о землю руками, медленно приподнялся на дрожащих ногах. В ушах звенело, на зубах скрипел песок, глаза застилала мутная пелена. «Фугаска, — еще не совсем опомнившись, понял он. — Бомбят по пожару».

Когда спала застилавшая глаза завеса, увидел Голубев: с пламенем борются лишь трое из четырех ствольщиков. Тотчас подбежал связной:

— Товарищ подполковник, осколком бомбы перебит рукав автонасоса младшего командира Изотова.

— Начальнику тыла срочно обеспечить запасной рукав!

Связной бросился выполнять приказание. И сразу же бойцы расчета Изотова начали раскатывать запасной рукав. Но тут снова — в который уже раз — раздался тяжкий, оглушающий взрыв, а следом за ним хлестнули по людям и машинам пулеметные очереди. Истребители сопровождения прицельно били по ярко освещенной мишени. Бойцы приникли к земле, но когда отгремел очередной свинцовый шквал, опять принялись за дело. Вскоре все четыре расчета продолжали борьбу с бушующей стихией.

Обстановка изменялась ежеминутно. Едва успевали люди преградить путь огню на одном участке, как он прорывался в другом месте. Приходилось непрерывно маневрировать, с различных направлений отсекать все новые плацдармы пламени, ставить перед расчетами продиктованные сиюсекундной обстановкой тактические задачи. Под непрерывным обстрелом вражеских истребителей связные метались от машин к Голубеву и обратно. У него нестерпимо болела голова. Порою мелкой противной дрожью подрагивали ставшие чужими, ватными ноги. Но именно теперь с какой-то обостренной восприимчивостью улавливал он все перипетии ситуации, и решения приходили мгновенно.

Четкие приказы следовали один за другим. Исполнявшие их люди воочию убеждались: операцией руководит не только смелый, но и умелый командир, знаток своего дела. Это сознание придавало сил, вселяло уверенность, помогало победить естественное чувство страха. И они наступали на огонь, повинуясь приказам Голубева, как пошли бы за ним в атаку.

…Сентябрьская ночь была уже на исходе, когда боевые расчеты пожарного техникума подавили последний очаг огня на своих участках. Со всех концов громадного складского двора поступали в штаб донесения: пожар ликвидирован. Голубев взглянул на часы — стрелки показывали ровно четыре. Он тяжело опустился на стоявший ящик, рядом с Тарвидом.

— Ну что ж, — устало перевел дух Георгий Георгиевич, — можно считать, что первый экзамен мы выдержали.

Да, это был беспрецедентный экзамен на мужество и стойкость бойцов, на оперативность и тактическую зрелость руководителей. И хотя большая часть продовольствия погибла в огне, все же сотни тонн муки и крупы, десятки тысяч банок консервов удалось спасти.

— А ведь каждый килограмм муки теперь — на вес золота, — задумчиво прошептал Тарвид.

Голубев слушал товарища и поразился совпадению: эту же мысль, и почти теми же словами, высказал когда-то другой человек, но в очень похожей обстановке.

…Шел грозовой восемнадцатый год. Молодая Советская Республика задыхалась в огненном кольце фронтов гражданской войны и интервенции. Рабочая Москва голодала на осьмушке хлеба в день. И вот в конце мая столицу буквально потряс грандиозный взрыв. В результате диверсии на товарной станции Казанской железной дороги взлетели на воздух несколько эшелонов с боеприпасами. На путях загорелись вагоны с другими грузами, и с каждой минутой огонь неудержимо приближался к складам лесоматериалов и хлопка, к пакгаузам с продовольствием.

Когда пожарные Мясницкой части прискакали на станцию, там уже действовали несколько десятков красноармейцев из охраны горевших эшелонов. Опрометью соскочив с линейки, увидел Сергей, как пытались они сбить пламя с вагонов, стоявших неподалеку от заполненных нефтью цистерн. Командовал ими совсем еще молодой парень. В распахнутой кожаной куртке и такой же фуражке с красной звездочкой, он торопливыми, но уверенными движениями переводил стрелку, покрикивая мальчишеским фальцетом:

— Федотов, отцепляй к чертовой матери вон тот вагон! Давай, ребята, навались, надобно подальше откатить его на запасные пути — в нем снаряды содержатся…

Подбежав к бойцам, вместе с ними стал толкать отцепленный вагон, а едва завидев пожарных, озорно присвистнул:

— Ух ты, мать честная, теперь дело пойдет — подмога прискакала!

«Хваткий парень и соображает быстро, — одобрительно подумал Сергей. — Видно, что жизнь многому его научила».

— А кто у вас за старшо́го? — снова крикнул «хваткий парень». И, не дожидаясь ответа, озабоченной скороговоркой посоветовал:

— Надобно, товарищи, ближний к путям лабаз спасать — видите, крыша-то уже занялась. А ведь там мука да крупа разная хранится. Погорит это добро — как перед людьми, перед революцией ответ держать будем? Москва и так на осьмухе сидит, детишки голодают… Так что каждый фунт хлебушка теперь — на вес этого распроклятого золота…

…Сколько часов продолжалась тогда схватка с огнем, Голубев уже и не помнил. Под градом осколков от взрывавшихся боеприпасов, в маслянистом чаду горевшей нефти расцепляли, оттаскивали они уцелевшие вагоны, не давали пламени подобраться к пакгаузам с продовольствием. И неизменно в самых опасных местах рядом с ними чернела кожаная куртка отчаянного парня.

— Ты бы поосторожнее, — кричал ему Сергей. — Мы-то к огню привыкшие, одно слово — пожарники, а ты… Смотри, неровен час…

— Да ничего, — отмахивался парень, — на то мы и большевики, чтоб за народ — и в огонь, и в воду…

Во время короткой передышки, когда все в изнеможении повалились на землю у спасенного пакгауза, Сергей присел рядом с полюбившимся ему парнем. Тот тоже дружелюбно посмотрел на Сергея и спросил:

— Ты как в пожарники-то попал?

— Сначала на фабрике ткацкой работал…

— Значит, происхождения нашего, рабоче-крестьянского, — обрадовался парень. — А на платформе пролетарской власти крепко стоишь?

— А как же? У нас, в Мясницкой части, почитай что все в прошлом октябре с кадетами дрались. И у Яузских ворот, и в Колпачном переулке. На Лубянке тоже пришлось с ними столкнуться. Мы тогда троих недосчитались… Ну а у них мало кто ноги унес.

— В партии состоишь?

— Да пока нет… Молодой я еще, разве примут?

— А я, брат, уже полгода, как записался в партию большевиков. В райкоме обещали на фронт послать. Текущий момент серьезный, так что драки с беляками не миновать. И ты, как сознательный рабоче-крестьянский элемент, никак не можешь в стороне от партии стоять.

Задел этот разговор струну в душе Сергея. Пытливый юноша давно уже зорко подмечал, что вихревой круговорот революционных потрясений раскидывает людей по разные стороны баррикады. На одной окопались недавние хозяева жизни, бывшие господа. На другой — плечом к плечу сплотились все угнетенные и обездоленные.

И он, сын безлошадного крестьянина и рабочий человек, не задумываясь, встал рядом с ними. Чтобы в семнадцатом драться с кадетами на Покровке. Чтобы в восемнадцатом подавлять эсеровский мятеж в Большом Трехсвятительском переулке. И чтобы в девятнадцатом — самом голодном, самом трудном для народной власти году — прийти, наконец, в партячейку пожарных Москвы на Пресне: «Как сознательный рабоче-крестьянский элемент, никак не могу в стороне от партии стоять!»

…Память сердца с годами не тускнеет, и тот неповторимый, единственный в жизни день видел теперь Сергей Гордеевич сквозь призму времени так отчетливо, объемно и живо, будто все это было только вчера. Не потому ли еще, что нынешний Ленинград день ото дня все более разительно напоминал тогдашнюю Москву? И он, коммунист Голубев, как и двадцать два года назад, снова находился на линии огня. С той только разницей, что теперь было еще труднее: город на Неве стал фронтом в буквальном смысле слова.

Ранним сентябрьским утром Голубева вызвали в управление. Полковник Сериков был немногословен:

— Ваш техникум, Сергей Гордеевич, приказано расформировать. Часть слушателей направляется для пополнения комсомольского противопожарного полка, часть поступает в распоряжение командования фронта. Вы назначаетесь моим заместителем. Так что переселяйтесь сюда, на Мойку.

Добавил доверительно:

— Немцы почти полностью замкнули кольцо. Теперь единственная наша связь с Большой землей — по железной дороге через Тихвин.

Фашисты разрушали прекрасный город на Неве, колыбель социалистической революции, с исступленной жестокостью громилы, которого не впускают в облюбованный для грабежа дом, педантично, изо дня в день враг всаживал в живое тело города все новые тысячи снарядов и бомб. Город горел в лихорадке пожаров. Его сотрясала буйная дрожь бомбежек и артобстрелов. На его теле рваными ранами зияли чудовищные воронки, все новыми струпьями выступали искореженные остовы разрушенных зданий. Город корчился от нестерпимой боли, город страдал денно и нощно, но — не сдавался.

Враг целил не только по заводам и фабрикам, которые выпускали продукцию для фронта. Он поставил своей целью уничтожить город полностью, до основания.

После полудня восемнадцатого сентября в кабинете Голубева раздался звонок. Старший диспетчер Центрального пункта пожарной связи доложил:

— Противник ведет артобстрел Исаакиевского собора. Осколками повреждена часть колонн. Кроме того, в результате прямых попаданий загорелось здание Центрального исторического архива. По приказу полковника Кончаева на ликвидацию очага прибыло отделение второй пожарной части. Работы ведутся под непрерывным обстрелом.

«Варвары, вот уж поистине варвары!» — Сергей Гордеевич взволнованно встал, подошел к окну. Нет, разрушения города, его исторических ценностей допустить нельзя, и он, Голубев, сделает для этого все возможное.

А над городом продолжал стлаться дымный чад пожарищ. Сразу после улицы Короленко Голубев ехал на завод имени Свердлова. Оттуда на Московскую товарную станцию, потом — в больницу имени Боткина, на фабрику «Пролетарский труд»… Почти двадцать часов подряд метался Голубев по городу. И так — изо дня в день…

Он не заметил, как миновал сентябрь. А вот первое октября врезалось в память накрепко: в третий раз — и очень значительно — сократили суточную норму хлеба. Теперь город не только горел — город стоял на грани голода.

В самом начале ноября окончательно замерзла Нева. И горящий, истощенный город тоже стал замерзать.

Восьмого ноября пал Тихвин. Последняя ниточка, связывавшая Ленинград со страной, оборвалась.

Едва Голубев успел в тот день вернуться в управление с Лиговки, его вызвал Сериков:

— Сергей Гордеевич, фашисты разбомбили и подожгли госпиталь на Обводном канале… Да, да — для этих извергов нет ничего святого: ведь они не могли не видеть опознавательных знаков Красного Креста и все же… Так вот, поезжайте туда, в случае необходимости примете руководство.

Старинный четырехэтажный корпус госпиталя тонул в море огня. Прямое попадание тяжелой фугаски раскололо его пополам. Тушением пожара руководил начальник районной части Карзанов. Он доложил:

— Товарищ подполковник, все оставшиеся в живых раненые эвакуированы. Тушение ведут команды Лаврентьева и Павликова. Только что прибыла с Малой Охты команда Бравичева. Но положение очень серьезное, и я затребовал еще десять отделений, чтобы…

Не успел Карзанов закончить фразу, как ближняя к ним массивная стена здания вдруг дрогнула, пошатнулась и… стала оседать, разваливаться, распадаться буквально на глазах. Страшный грохот покрыл гул и треск бушевавшего пламени… Сквозь огонь и дым взметнулась к небу туча кирпичной пыли…

Через несколько минут Карзанов доложил:

— Товарищ подполковник, произвели перекличку по командам. Под обвалом — пятнадцать человек.

Ни на секунду не прекращая борьбы с огнем, лихорадочно растаскивали, разбрасывали бойцы и командиры груды кирпича, под которыми были погребены их товарищи. И вот уже кладут на носилки начальника двадцать третьей команды Бравичева, несут на руках политрука части Шалыгина, помощника командира отделения Ходыбуло… Все они — в очень тяжелом состоянии, без сознания… Десять тяжелораненых и пятеро убитых — кровавый итог только одной катастрофы…

Глядя, как уносят носилки с телами товарищей, вспомнил Сергей Гордеевич командира отделения Ивана Викентьевича, погибшего ровно два месяца назад. Да, именно с него начался тогда скорбный этот счет. И почитай что каждый день подстерегала смерть отважных огнеборцев — кого под руинами обрушившихся стен, кого прямо в вихре огненного смерча, а то и от взрыва фугаски. Так было на заводе имени Свердлова, где погибли боец Козлов и несколько его товарищей по двадцать первой команде. И на заводе художественных красок, ставшем последним огневым рубежом для шофера Петрова и бойца Подкопаева…

Да, каждый из них знал, что любой такой рубеж может оказаться для него последним. Но святой закон пожарных блокадного города гласил: ты обязан выйти на тушение во что бы то ни стало. Под артобстрелом и бомбежкой. В лютый мороз, когда вода замерзает в рукавах. Когда ноги подкашиваются от голодной немочи и удержать ствол под силу только двоим.

Голод… Это он, подобно коварному грабителю, нападающему из засады, беспощадно отнимал последние крупицы сил. Истощенный организм уже не мог сопротивляться воздействию дыма, и на каждом пожаре несколько бойцов падали наземь в бредовом чаду отравления.

Ежедневно поступали в управление сведения о погибших и раненых, выбывших из строя от истощения, болезней, отравления. Вот и вчера — в шестнадцатой и двадцать первой командах два человека погибли, двое — тяжело ранены. В двадцать третьей команде из тридцати двух бойцов дежурного караула по боевой тревоге смогли подняться лишь двадцать. И так — во всех районах…

Голубев перечитывал сухие цифры очередной оперативной сводки, и перед его мысленным взором возникали лица людей. И тех, которых он хорошо знал, и тех, с кем даже никогда не встречался. Да, сегодня он видел, равно уважал и любил их всех суровой, спрятанной на дне души любовью человека, готового в любую минуту разделить их судьбу….

Когда-то, еще перед войной, зачитывался Сергей Гордеевич «Тилем Уленшпигелем» — легендарной историей о гордых и непокоренных патриотах. Чужеземные изуверы-инквизиторы сожгли на костре отца Тиля — Клааса, но так и не смогли обратить его в свою веру. Свободолюбивый фламандец и перед лицом мученической смерти не предал родину и народ. И тогда сын, заняв место отца, восстал против иноземных захватчиков, и как боевой клич звучал его девиз: «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

Теперь пепел всех сгоревших в чудовищном костре блокады стучал в сердца живых. Изнемогая от истощения и усталости, они заступали места павших. И как боевой клич звучал тогда всеобщий девиз: «Отстоим колыбель революции!» И это — несмотря на то, что людей становилось все меньше, а пожаров — все больше.

…В тот морозный декабрьский день диспетчеры Центрального пункта зарегистрировали больше тридцати загораний. Голубев руководил тушением большого жилого дома на Лермонтовском проспекте. Понадобилось больше пятнадцати часов, чтобы справиться с огнем. Когда все было кончено, наступила ночь. Сергей Гордеевич вернулся на Мойку.

Гремя обледеневшим кожаным плащом, вошел в кабинет. Повернул выключатель — света не было, видимо, что-то случилось на электростанции. Медленным, неверным движением снял каску, стащил мокрый шерстяной подшлемник. Осторожно ступая, подошел на ощупь к окну, поднял штору светомаскировки. И сразу комната озарилась лунным сиянием. Он бережно вынул из нагрудного кармана фотографию. На него пристально — глаза в глаза — смотрела Леля.

В бликах зыбкого, мерцающего света родное лицо ее, казалось, ожило, и он вдруг вспомнил: «Луч луны упал на ваш портрет…» Когда же, Леля, в последний раз танцевали мы это танго? Конечно же, минувшим летом, на веранде дома отдыха в Ессентуках. Тогда тоже светила луна, только было очень тепло, играл патефон и ты шутливо жаловалась, что цикады заглушают певца. С тех пор прошло всего несколько месяцев, но как же давно все это происходило!

Нет, никогда не считал он себя сентиментальным, но в эти минуты накатила на него такая щемящая тоска: «Как ты там, Леля, за тысячи километров, в завьюженном, заснеженном Свердловске?! А знаешь, у нас здесь теперь тоже, как на Севере. И мороз нешуточный, вполне с уральским может поспорить».

Да, он хорошо помнил Урал, те годы, когда они с Лелей жили в Свердловске. Он работал тогда заместителем начальника областного Управления пожарной охраны. За двадцать лет совместной жизни им вообще довелось немало поколесить по стране: Голубев всегда считал, что его место там, куда направит партия. Но где бы он ни работал — в Астрахани или Горьком, Ярославле или Москве — всюду учился. Учился настойчиво и постоянно. После школы повышенного типа — было в те годы такое звено в системе народного просвещения — окончил рабфак. Когда жили в Москве и Горьком, стал одним из самых прилежных слушателей университетских лекториев. И всегда много, запоем читал.

Предвоенные годы… В истории страны они запечатлелись целой эпохой, спрессованной волею партии в два десятилетия. В судьбе народа они стали полосой невиданного энтузиазма всех и каждого. Большевики сказали: «Время, вперед!» — и в буднях великих строек рождалась та прекрасная новь, во имя которой красноармеец Голубев дрался с белополяками под Гродно и Докшицами. В железном грохоте, огнях и звонах вставали гиганты индустрии. На поднятой целине миллионов единоличных дворов рождалась и утверждалась новая, социалистическая деревня. Богатства, созданные народом и для народа, надо было беречь как зеницу ока. И он, специалист пожарного дела Голубев, и в мирное время постоянно чувствовал себя солдатом, стоящим на посту.

…Однажды вечером — они жили тогда в Ярославле — Сергей Гордеевич вдруг оторвался от книги и подозвал жену:

— Послушай-ка, Леля, какая замечательная мысль: «Каждый человек, в конечном итоге, — это сумма того, что сумел он отдать людям».

— Очень метко и правильно сказано, — отозвалась Елена Никифоровна.

— Я давно хотел с тобой посоветоваться… Понимаешь, у меня накопилось много материалов, рождается немало мыслей по теории и практике нашего дела. Так вот, чем дальше, тем больше тянет меня все это систематизировать, обобщить, изложить в стройном и законченном виде.

— Конечно, Сережа, знаний и опыта тебе не занимать, и будет очень хорошо, если ты поделишься ими с людьми.

Так сделал он тогда первый пробный шаг, и в тридцать пятом году появилась небольшая брошюра «Что нужно знать для предупреждения пожара» Ободренный удачным началом, Сергей Гордеевич всерьез засучил рукава. В тридцать седьмом году увидел свет его «Учебник для рядового состава пожарной охраны», потом вышло еще несколько пособий, а перед самой войной — капитальный «Справочник по вопросам пожарной охраны». Многим людям отдавал свои знания и опыт коммунист Голубев, еще до войны часть его трудов была переведена на украинский, грузинский, узбекский, эстонский языки.

Но вот теперь жизнь поставила перед ним и его товарищами парадоксальный вопрос: как тушить пожары без воды? И они сумели найти на него ответ.

…Как-то в январе сорок второго Сергей Гордеевич вернулся на Мойку далеко за полночь. На всякий случай щелкнул выключателем… Вот счастье-то: свет есть! Скорее, скорее записать все, что произошло сегодня. Не снимая плаща, он торопливо присел к письменному столу, раскрыл тетрадку дневника, опустил ручку в чернильницу. Перо глухо стукнуло о донышко… и осталось сухим: чернила замерзли. Чертыхаясь и опасливо поглядывая на лампочку — а вдруг погаснет? — он отыскал в планшете карандаш. Поставил дату, начал записывать:

«В городе ежедневно по тридцать пожаров. Четвертые сутки не сплю. Крупные пожары один за другим — на улице Жуковского, 5-й Красноармейской, Лиговке, на каждом приходится работать часов по 15—17. Только что вернулся с завода имени Кулакова. Тушили без воды. Мороз сильнейший — 32 градуса ниже нуля. Пробовали брать воду из Невы. Проложили рукавную линию на 700 м, но вода не дошла — замерзла в рукавах. С трудом все же удалось организовать перекачку воды из Невы, но неожиданно порвался рукав. Пока меняли его — снова сковало льдом. Поэтому работали с помощью огнетушителей, гидропультов, боролись с огнем песком, разбирали конструкции на пути развития пожара. Когда воспламенилась кровля соседнего цеха, пожарные принялись крушить ее ломами, топорами, сбрасывая на снег горящие конструкции. Впервые применили тягу морозного воздуха в безопасном направлении. Работать сложно при таком морозе…»

Не успел закончить, как в дверь постучали.

— Гостей принимаете, товарищ заместитель? — В кабинет вошел полковник Сериков. Внимательно посмотрел на приподнявшегося из-за письменного стола хозяина с карандашом в руке. — Да вы сидите, Сергей Гордеевич! Все работаете?