Помоги проекту - поделись книгой:
— А мы в жакте все никак понять не могли, откуда у него прыть такая, — кивая на ракетчика, сказал один из конвоиров, средних лет человек, в шляпе. — Как дежурных на крышу назначать, он первый просится: «Давайте меня туда, на верхотуру, я один со всеми зажигалками управлюсь». Ну, иной раз, когда людей не хватало, его одного на крышу посылали, думали: герой у нас дворник, даром что за пятьдесят ему, не боится бомб фашистских. А он, оказывается, сам их приманивал!
Милиционер, пока я отлучался, уже вытащил из разбитой машины на панель шофера и пассажира. Они лежали повернутые окровавленными лицами к луне. Один из них стонал. Возле раненых милиционер поставил ящик с ракетами — такими же, какие были в плетеной кошелке у старика.
— А это что за птица? — спросил Новожилов, вглядываясь в старика, и вдруг, узнав его, сказал участливо: — Да где это тебя покалечило так, Харитонов? Никак бомба?
— Эта птица, товарищ постовой, называется ракетчик, — ответил Панченко, — а яички ее особого сорта, вот они! — и ткнул прикладом в кошелку.
— Да ведь это дворник дома сорок шесть Харитонов!.. — протянул слегка огорошенный милиционер, разглядывая ракеты. — Неужели он…
Милиционер подскочил к старику и, схватив его за шиворот кацавейки, закричал:
— Ах ты, шкура продажная! Да за что же я тебя хвалил всем: дворник, мол, Харитонов у меня образцовый — улица всегда возле его дома чисто выметена и во дворе опрятно! А ты вот, значит, кто на самом-то деле! — И милиционер в сердцах замахнулся, но Панченко остановил его.
— Погоди, друг, — сказал он. — На кой ляд по мелочам размениваться? Уж пускай этот гусь ответит за все сразу.
Следователь военного трибунала, у которого мы с Панченко побывали вскоре, рассказал нам подробно обо всей этой компании, задержанной нами около военного госпиталя. Оказывается, дворник дома номер сорок шесть был агент немецкой разведки и вовсе не Харитонов: настоящая его фамилия до революции была Хаммершмидт, имя — Карл. Имел этот Хаммершмидт в старом Питере собственный дом такого примерно калибра, как и отдельный дом, в котором он служил дворником и с крыши которого пускал ракеты. А мостовую, действительно, он подметал хорошо, со свойственной ему аккуратностью, и прослужил он в дворниках ни больше ни меньше как двенадцать лет.
Но одно, как говорится, другому не мешает. Дворник Харитонов и фабрикант Карл Хаммершмидт отлично уживались в одном человеке.
Остальные двое оказались людьми залетными. Это были молодые шпионы-парашютисты, окончившие шестимесячную школу диверсантов в Магдебурге. Их сбросили около Сестрорецка. Пешком они дошли до Ленинграда и тут заметили на шоссе светленькую эмку. Шофер менял колесо. Они дали ему завернуть все гайки и потом, когда шофер привстал и закурил, ударили его по голове рукояткой пистолета. Уже лежащего, они добили его, забрали все документы, права и сбросили труп с насыпи.
Так вот машина 2-й ленинградской стройконторы несколько дней и находилась в руках у заклятых врагов наших. Один из них умер сразу, другой был ранен легко, и разговорить его не составляло следователю особого труда.
Мне осколок ветрового стекла рассек лоб. Годы прошли с тех пор. Появилась у нас новая, любимая народом, военная специальность — ракетчики, и зловещее в дни войны, это слово приобрело совершенно иной смысл. Но все равно теперь я меченый навсегда: как гляну в зеркало и увижу шрам — невольно вспоминаю, как мы с Панченко в первые месяцы войны ловили вражеских ракетчиков — производили вместе с нашими побратимами из милиции глубокое траление на суше, на улицах родного Ленинграда.
Владимир Дичев
В БЛОКАДНОМ ЛЕНИНГРАДЕ
Петергоф сиял. Июньское солнце щедро заливало аллеи парков. Золотились кудрявые кроны деревьев, мириады разноцветных искр вспыхивали и переливались в хрустальных брызгах взметнувшихся в безоблачную лазурь мощных струй: стройные ряды великолепных фонтанов окаймляли центральную фигуру композиции — могучий Самсон раздирал пасть льва.
— Какая сила и красота, — шепнул жене Сергей Гордеевич. — Сколько ни любуюсь, каждый раз впечатление просто ошеломляющее.
— Да, Петергоф неповторим, — отозвалась Елена Никифоровна. — А сегодня здесь как-то особенно хорошо — и празднично, и спокойно.
Повинуясь неторопливому течению потока гуляющих, Голубевы свернули в одну из боковых аллей. И почти сразу же их внимание привлекла группа людей. Они столпились вокруг пожилого человека в тюбетейке и рубашке с закатанными выше локтей рукавами. Суматошно жестикулируя, выкрикивал он бессвязные вроде бы отрывки фраз:
— Каков подлец, а? На кого замахнулся? На Россию замахнулся! Вот сукин сын, гадина коричневая!
— Что случилось? Кого это он ругает? — Елена Никифоровна тронула за плечо русоволосую девушку в белом платьице. Та повернулась к Голубевым: в глазах — испуг и недоумение, пухлые губы вздрагивают, как от беззвучного плача:
— Война… ох… война… Гитлер на нас напал. Сегодня в четыре часа утра фашисты бомбили Киев.
И сразу все померкло вокруг. Будто солнце затмилось этим единственным, но таким всеобъемлющим, всепоглощающим словом: война!
— Леля, немедленно в город!
Через два часа заместитель начальника Ленинградского пожарного техникума подполковник Голубев входил в свой кабинет на Московском проспекте. А еще через несколько минут начальник техникума полковой комиссар Михаил Петрович Блейхман зачитал собранным по тревоге слушателям и преподавателям приказ военного времени: немедленно приступить к сооружению укрытий от бомбовых ударов врага.
Под развесистыми деревьями старого парка, примыкавшего к зданию техникума, закипела работа. Пошли в ход кирки и лопаты. Будущие специалисты пожарного дела вгрызались в землю так неистово, будто от их усилий уже сегодня, сейчас зависела безопасность жителей окрестных домов — женщин, стариков, детей. Когда к вечеру наметились контуры разветвленной сети глубоких щелей, Сергея Гордеевича подозвал начальник техникума:
— Подполковник Голубев, меня вызывают в городской комитет партии, так что остаетесь за старшего.
Едва Сергей Гордеевич вернулся к работавшим и взялся за лопату, подошел к нему слушатель старшего курса Щеголев:
— Разрешите, товарищ подполковник? Хочу подать рапорт, чтобы на передовую меня направили. Там сейчас мое место. Комсомолец я — это раз, — загнул палец Щеголев. — К тому же ворошиловский стрелок — это два, — он загнул второй палец. — В-третьих, нормы ГТО все сдал, только вот значок еще не получил. В-четвертых, батя мой в Москве наверняка сейчас заявление в военкомат подал, он ведь в гражданскую вместе с самим Фрунзе воевал. А в-пятых… в общем, вот… — И он для вящей убедительности потряс большим кулаком.
— Ну что ж, Щеголев, аргументы у вас действительно веские, — не смог сдержать улыбку Голубев. — И знаете, примерно такие же причины приводил каждый из тех ваших товарищей, которые уже обращались ко мне с просьбой немедленно направить их на передовую. Скажу вам то же, что сказал им.
Лицо его снова посуровело. Встал рядом со Щеголевым — такой же высокий, статный, широкоплечий. Привычным движением разгладил складки гимнастерки под поясным ремнем. Заправил под фуражку аккуратно подстриженные черные волосы. Зрачки серых глаз сузились, зажглись недобрыми огоньками, и все услышали, как в голосе его зазвенели металлические нотки:
— Враг на нас напал очень сильный. Чуть ли не половину Европы подмял под себя. И драться с ним придется не на жизнь, а на смерть. А потому сейчас, как никогда, буквально от каждого требуется железная дисциплина, готовность выполнить любой приказ. Понимаете, Щеголев? Лю-бой! Каждый в этой борьбе должен находиться на том месте, которое ему определено. Приказали сегодня рыть щели — роем. Доведется завтра спасать Ленинград от пожаров — пойдем в огонь. Пошлют послезавтра на передовую — возьмемся за оружие. Ну а пока — всем отдыхать! И это — тоже приказ.
Он отошел от ребят, поманил за собой Щеголева. Прилегли поодаль, за кустами густой сирени, чтобы не мешать остальным. Сергей Гордеевич спросил вполголоса:
— Так вы, оказывается, тоже москвич? Где жили?
— На Красной Пресне, товарищ подполковник. Баню там знаете? Так вот, через три дома…
— Вот уж не чаял земляка встретить, — обрадовался Сергей Гордеевич. — Да ведь я в Трехгорном переулке еще до революции жил, рядом с Прохоровской мануфактурой — там сестра моя работала.
И тотчас же память, эта несовершенная, но единственно реальная машина времени, перенесла его в начало века.
…Сережке пошел девятый годок, когда в одночасье помер его отец, крестьянин деревни Кузнечиково Клинского уезда. И до этой беды несказанной перебивались Голубевы с хлеба на квас, а тут и вовсе — хоть ложись рядом с покойным батей да помирай. Бедовали — страсть, а едва стукнуло Сережке двенадцать, поплакала над ним мать да и отдала в ученье в Высоковскую мануфактуру — дымила эта ткацкая фабрика в нескольких верстах от Клина. Там, у станка, начиналась для Сергея Голубева дорога в жизнь. Трудно приходилось, ох как трудно — работали ведь по двенадцать часов, но сумел все-таки любознательный парнишка окончить несколько классов в местной школе. Даже похвальный лист получил. И вот в пятнадцатом году привезла его мать в Москву, к старшей дочери — ткачихе: пора определить малого к стоящему делу.
Квартировали тогда в Трехгорном переулке, снимали комнату в полуподвале у Дмитрия Дмитриевича Титова — старшего писаря канцелярии начальника над всеми пожарными Москвы, брандмайора Матвеева. Дмитрию Дмитриевичу Сергей понравился, и старший писарь ходатайствовал перед начальством: дескать, имеется на примете паренек, семнадцати лет от роду, смышленый, к работе привычный и — грамотный. Их высокоблагородие милостиво снизошли: приводи парня. «Смотрины» прошли благополучно, тем более что всех здоровых мужиков подмела война. Последовал приказ: определить в Мясницкую пожарную часть.
Больше четверти века миновало с той поры, а перед глазами Голубева и сейчас тесная, темная, насквозь прокуренная казарма в Малом Трехсвятительском переулке, рядышком с печально знаменитым Хитровым рынком. Отсюда по звону сигнального колокола поскакал он на свой первый пожар, отсюда начал отсчет дням и ночам заполненной тревогами и опасностями службы.
…К действительности Голубева вернул голос посыльного:
— Товарищ подполковник, вас срочно вызывает начальник.
В просторном кабинете Блейхмана собрался руководящий состав техникума, преподаватели, все коммунисты. Полковой комиссар был, как всегда, спокоен, деловит, краток:
— Товарищи, городской комитет партии и исполком Ленсовета рассмотрели вопросы охраны Ленинграда от огня. Создан штаб пожарной службы города. Намечен ряд неотложных мер по укреплению противопожарной обороны. В частности, необходимо немедленно эвакуировать горючие материалы из промышленных и общественных помещений. Приказано также очистить все чердаки и расставить там бочки с водой. Разобрать сараи, заборы и другие деревянные сооружения. Но самое основное — предстоит в кратчайшие сроки обучить рабочих и служащих, домашних хозяек, студентов и школьников старших классов приемам борьбы с зажигательными бомбами, которые враг может применить при налетах на город.
Каждый из вас, товарищи, через час получит назначение на определенный объект и конкретные указания. Пока все свободны. Подполковника Голубева прошу задержаться.
Когда все покинули кабинет, Блейхман жестом пригласил садиться.
— Получено указание перейти на ускоренную подготовку специалистов, Сергей Гордеевич, — начал он. — И вы, как начальник учебного отдела, автор учебников и наставлений по тактике пожаротушения, конечно же, очень нужны сейчас в аудиториях. Но… — Он развел руками. — Горком и Ленсовет поставили перед нами одновременно и другие важные задачи. В частности, необходимо в очень короткие сроки подготовить к эвакуации сокровища искусства из Эрмитажа и Русского музея. Решено поручить эту работу вам. Так что придется поспевать на манер Фигаро, уж извините за не совсем удачное сравнение, — закончил с улыбкой Михаил Петрович.
— Когда прикажете дебютировать в этой роли? — принял шутку Голубев.
— Думаю, что обстановка не даст вам времени на длительную репетицию. — Он согнал с лица улыбку и продолжал уже в обычном для себя суховато-деловом тоне: — Суток двое… от силы — трое даю на коренную перестройку учебных программ всех курсов, на организацию учебного процесса в условиях военного времени. Об исполнении доложить в девять часов двадцать седьмого. Да, вот еще что. — Он пристально посмотрел на Голубева. Осунувшееся лицо… Резко обозначившиеся морщинки… Покрасневшие веки… — Сколько времени не спали?
— Тридцать часов.
— Немедленно поезжайте домой. Приказываю пять часов отдыхать.
Итак, отныне и для Голубева, и для всех его товарищей уже не существовало таких привычных понятий, как день и ночь. Они слились в один нескончаемый круговорот событий, дел, забот. Продолжительность суток измерялась теперь не количеством часов. Она оценивалась исключительно по количеству сделанного. Время нужно было сжать, спрессовать, утрамбовать — назовите этот процесс, как хотите, — но успеть сделать как можно больше, лучше, надежнее для обороны города.
И только каждый раз, когда в репродукторе или приемнике звучали слова «От Советского информбюро…», люди будто по команде останавливались, замирали, затаив дыхание. В такие минуты всем их существом овладевали трепетное ожидание и негасимая надежда. Но снова и снова в бархатистых переливах Левитановского баритона сквозили лишь сдержанно-скорбные нотки: «Сегодня после упорных, ожесточенных боев наши войска оставили…» И острой болью отзывались в сердцах такие знакомые, такие родные названия городов.
А потом… Проходило минутное оцепенение, люди будто стряхивали с себя гнетущую тяжесть только что осознанного и с яростной решимостью возвращались к прерванной работе: значит, нужно еще больше, лучше, надежнее.
В тот день, когда немного отдохнувший Голубев возвратился на Московский проспект и решил засесть за пересмотр учебных программ, его опять вызвали к Блейхману:
— Сергей Гордеевич, немедленно выезжайте на мясокомбинат. Там за последнее время скопилось много горючих материалов. Звонили из штаба пожарной службы, настаивают, чтобы именно вы организовали их срочную эвакуацию. В ваше распоряжение поступает отряд слушателей старшего курса. Когда закончите выполнение задания, сообщите в штаб и мне по телефону.
Он позвонил поздним вечером:
— Докладываю: эвакуация закончена в двадцать три часа.
И снова получил приказ:
— Возьмите на мясокомбинате любую машину и выезжайте в Пулково. Туда уже отправлено до роты слушателей нашего техникума и курсантов школы военизированной пожарной охраны имени Куйбышева. Примете над ними командование. Задача: помочь отдельному батальону саперов подполковника Северцева в сооружении дзотов.
…Уже немолодой, с густо припорошенными сединой висками, Северцев устало сказал:
— От ваших людей, подполковник, требуется только одно — кровь из носу, но чтобы к четырнадцати ноль-ноль закончить рытье котлованов под все огневые точки. — И невесело пошутил: — Вот видите, как оно обернулось. Приходится перекапывать Пулковский меридиан.
Домой он попал к четырем часам дня. Когда ввалился в квартиру, Елена Никифоровна только ахнула:
— Да ты же на ногах не держишься!
— Ничего, Леля, мы, клинские мужики, — народ жилистый, все сдюжим. Вот сейчас холодный душ приму — и снова как огурчик. Блейхман звонил?
— Просил сообщить, как только вернешься. Господи, неужели хоть немного отдохнуть не дадут?
Он подошел к жене, взял в большие свои ладони похудевшее за эти дни ее лицо:
— Леля, пока нет бомбежек — нет в Ленинграде и пожаров. И мы обязаны использовать такую передышку до дна, каких бы трудов и лишений это ни стоило. Потому что буквально каждый выигранный час сегодня означает сотни и тысячи спасенных жизней завтра.
— Я все понимаю, Сережа, но уж очень ты устал. Жалко ведь…
— Жалеть меня не надо, Леля. От жалости раскисают, а раскисать сейчас никак нельзя. Иначе — грош мне цена.
Созвонился с Блейхманом, бросил в трубку короткое: «Выезжаю» — и исчез. И снова подхватил его вихрь неотложных забот. Целыми днями сновал он из одного конца города в другой. По заданию штаба инспектировал состояние противопожарного инвентаря на заводах Нарвской заставы. Руководил разборкой сараев и заборов на Малой Охте. Возвращался на Московский проспект, чтобы прочесть запланированную лекцию по тактике пожаротушения. Контролировал состояние чердаков жилых домов на Лиговке. Проверял, достаточно ли специальных щипцов для борьбы с зажигательными бомбами доставлено в команды МПВО. А к полуночи снова возвращался в техникум. Обессиленно посидев несколько минут, подходил к телефону. Бодрым голосом спрашивал Лелю: «Ну, как ты там? Здорова? Сыта? У меня все в порядке, сейчас ложусь спать», а сам до утра корпел над новыми учебными программами.
Ровно в девять часов 27 июня на стол Блейхмана легли тщательно продуманные и скорректированные планы переподготовки слушателей в условиях военного времени. Начальник сказал одобрительно:
— Узнаю ваш опыт и эрудицию, Сергей Гордеевич. И успели вы с этой работой как раз вовремя. Звонил директор Эрмитажа академик Орбели: помощь музею требуется незамедлительная. Работать придется ночами.
В ту, первую ночь вызвались идти в Эрмитаж больше ста слушателей. Старенький, сгорбленный служитель с копной седых волос, заметно волнуясь, попросил Голубева:
— Уж вы, товарищ начальник, предупредите, пожалуйста, своих подчиненных, чтоб они… того… поосторожнее обращались с экспонатами. Красота-то ведь бесценная, нетленная… Восемнадцатый век…
— Смею вас уверить, — улыбнулся Сергей Гордеевич, — что наши люди понимают и умеют беречь красоту. Можете не волноваться.
Но когда стали снимать первые картины, сердце его все-таки дрогнуло: сколько раз стояли они с Лелей здесь, в этих самых залах, перед полотнами кисти великих мастеров! Стояли замерев, затаив дыхание, душою прикасаясь к невыразимо прекрасному, созданному гением человеческим. И вот теперь красота эта заколачивается в ящики, переносится в надежные укрытия, которые превращены в своеобразные запасники.
Когда утром повел Сергей Гордеевич своих слушателей по притихшим, построжавшим улицам, видели они, как закладывали мешками с песком и обшивали сплошным дощатым забором памятник Суворову у Троицкого моста, как маскировали Колонну Славы на площади Урицкого. Город преображался на глазах, надевал защитную форму, становился фронтовиком.
В стремительном калейдоскопе событий, в знойном предгрозовом мареве будто листочки отрывного календаря промелькнули для Голубева июльские дни. Все чаще в кромешной тьме августовских ночей завывали сирены воздушной тревоги. Все ближе, явственнее доносились откуда-то со стороны Тосно глухие раскаты артиллерийских дуэлей, и багровые сполохи зловеще озаряли небо над настороженно-темными проспектами и площадями Ленинграда. В одну из таких ночей, вернувшись из штаба пожарной службы, Сергей Гордеевич сказал, как отрубил:
— Завтра в Свердловск отправляется последний эшелон с женщинами и детьми… Постой, Леля, не перебивай! Я знаю обстановку на фронте и говорю тебе: послезавтра может быть поздно. Немцы — у ворот города.
Она подчинилась необходимости. Это была их первая разлука за двадцать лет.
А события продолжали развиваться с угрожающей быстротой: группа немецко-фашистских армий «Север» захватила Шлиссельбург, блокировала Ленинград по Неве до Колпина, Ижоры, Ладоги, Парицы… Стальной удавкой захлестывалось блокадное кольцо.
В те дни Голубев записал в дневнике, который регулярно вел с самого начала войны:
«6.09.41. Враг все ближе. Вынуждены воевать, отстаивать город. Начальник политотдела Тимошенко уже четыре дня как на фронте. Туда же ушел Куликов, наш физрук. Начальник техникума Блейхман назначен комиссаром одного из полков. Сегодня уходят на Кировские острова и в Новую Деревню наши два батальона».
…Они уходили тогда с Московского проспекта, прямо от стен ставшего родным техникума. Завидев среди провожатых Голубева, подошел к нему земляк с Красной Пресни Щеголев. Всегда улыбчивое лицо молодого человека серьезно, и весь он — большой, как-то по-особенному ладный в полном боевом снаряжении — показался Сергею Гордеевичу двойником бойца с плаката, призывавшего отстоять колыбель революции от фашистского нашествия.
— Помните наш разговор в первую ночь войны, товарищ подполковник? Вы правильно тогда говорили: каждый сейчас должен находиться на том месте, которое ему определят. Вот и я дождался своего часа. Хотели они, гады, драки — будет им драка. И знаете, для меня теперь Новая Деревня — то же, что Пресня родная. И вы мне сегодня вроде бы за батю…
Он помолчал несколько мгновений, поправил и без того аккуратно пригнанную скатку, вздохнул неожиданно совсем по-детски:
— Ну, не поминайте лихом, товарищ подполковник. Может, и свидимся еще когда на Пресне…
Последние его слова прозвучали полувопросительно, и от этой интонации защемило вдруг сердце. Но ответил Сергей Гордеевич, как всегда, твердо:
— Иди, сынок, иди за наше правое дело, за Ленинград, за Пресню. А мы уж здесь постоим…
И это не были просто слова. Те, кто не уходил на передовую, знали: для них очень скоро весь город станет фронтом. Вопрос только в том, как скоро? И ответ на него пришел даже быстрее, чем многие ожидали. Буквально через день, восьмого сентября, воздушная армада фашистов нанесла первый с начала войны, невероятной силы бомбовый удар по Ленинграду.
Когда уехала Леля, Сергей Гордеевич окончательно перешел на казарменное положение, переселился в свой кабинет на Московском проспекте. В тот памятный день ему, как обычно, довелось управляться с массой неотложных дел и в техникуме, и по заданию городского штаба противопожарной службы. Уже под вечер возвратился он к себе, и тут стоявший на этажерке репродуктор монотонным голосом диктора возвестил: «Граждане, воздушная тревога!»
Настороженную тишину разорвали хлесткие, гулкие очереди скорострельных зениток. В коротких паузах между ними явственно услышал Голубев, как приближается, нарастает ухающий, прерывистый гул. «Прорвались!» — мелькнуло в сознании. Он взглянул на циферблат — стрелки показывали 18 часов 52 минуты. И почти тотчас же, покрывая захлебывающееся тявканье зениток, в уши ворвались тяжкие, оглушающие разрывы. Из окна, сколько мог охватить глаз, были видны вздымающиеся к небу аспидно-черные столбы дыма. Они поднимались с территорий завода «Электросила» и фабрики «Пролетарская победа», заволакивали жилые дома на Московском проспекте.
Сергей Гордеевич понял: нанеся первый удар фугасками, фашисты сразу же сбросили тысячи зажигательных бомб. Такой обширный район поражения можно создать, только сбрасывая зажигалки кассетами, по нескольку десятков штук в каждой. При этом отдельные очаги пожаров неминуемо превращались в один мощный огненный смерч, бушевавший на площади в сотни квадратных метров. Он снова взглянул на часы. Бомбометание продолжалось всего семь минут…
Подняв по тревоге личный состав, Голубев уже собирался выбежать из кабинета, когда раздался телефонный звонок.
— Доложите обстановку в вашем районе, — потребовал оперативный дежурный городского штаба пожарной службы.
— Наблюдаю массовые очаги загорания по всему Московскому проспекту. Полагаю, противник применил кассетный способ поражения целей термитными бомбами.
Поделиться книгой: