Люди долга и отваги. Книга вторая

Узнав, что группа Воробьева закрепилась у вокзала за посадочными площадками, отряд Шимченко и Баснева присоединился к ней. Больше двух часов шел бой на Граевской и Московской сторонах вокзала. Но вражеское кольцо продолжало сжиматься.

С Ковельского моста подошли бойцы Холодова. Их осталось немного. Ряды защитников вокзала редели. Вокруг бушевал огненный шквал. Нельзя было поднять голову. Но каждая новая попытка фашистов прорваться к вокзалу встречала убийственный огонь.

Положение стало безнадежным, когда следом за пулеметом командира отделения Швы рева смолк и пулемет Воробьева — на исходе были боеприпасы. Пришлось отходить к зданию вокзала.

Шел третий час дня. Воробьев приказал занять оборону возле окон первого и второго этажей. Женщин отправили в подвал, куда вела лестница из пассажирского зала.

Окна превратились в бойницы. Фашисты били в них наугад, не причиняя защитникам ощутимого урона. Зато со второго этажа обороняющиеся под командованием лейтенанта Николая Шимченко разили врагов без промаха.

Неся непрерывные потери, гитлеровцы прекратили атаки. Загремели динамики. Фашисты предлагали защитникам вокзала сдаться и обещали сохранить им жизнь, если они выдадут командиров и коммунистов.

Измученные нечеловеческим напряжением, люди продолжали сражаться. В ответ фашисты начали беспрерывный обстрел здания. На втором этаже заполыхал пожар. Едва верхние окна оказались без защиты, фашисты снова бросились на штурм. На этот раз им удалось прорваться к зданию, и их пулемет, установленный на подоконнике, начал косить обороняющихся. Погибли командир отделения Сыцюк, старший диспетчер Борис Иванов, милиционер Арсений Климук, смертельно ранило начальника отделения дороги Елина.

Гитлеровцы все ближе и ближе подступали к зданию вокзала. Сдерживать их натиск становилось все труднее. Силы защитников таяли с каждым часом. Воробьев дал команду спуститься в подвалы.

Когда фашисты ворвались в зал для пассажиров, там не оказалось ни одной живой души. Спуск в подвал они обнаружили очень скоро. Однако все попытки проникнуть туда оканчивались неудачей. Из кромешной тьмы подвала навстречу врагам неслись меткие выстрелы.

Снова и снова гремели усиленные динамиками призывы сложить оружие и выйти из подвалов. Фашисты торопились овладеть вокзалом, но его защитники продолжали сражаться, неожиданно появляясь то у одного, то у другого люка.

В подвальных лабиринтах вокзала, занимавших площадь около квадратного километра, оказалось несколько групп участников обороны, спустившихся сюда с разных сторон, в разное время.

Фашисты травили обороняющихся газом, выжигали огнеметами, четыре дня заливали водой, сбрасывали нечистоты, привозимые со всего города. Участники обороны, полуживые от голода, отравляющих веществ, по пояс в воде, продолжали сражаться как единый гарнизон.

Диспетчер Алексей Петрович Шихов, работавший на вокзале с 1929 года, знавший многие потайные места подвалов, помог разыскать склад продуктов ресторана, а через несколько дней, когда фашисты заложили железом все люки, надеясь, что голод и вода помогут им завершить гибель непокорных, сумел найти с товарищами угольный люк в котельной, заваленный с улицы шпалами и потому не обнаруженный и не охраняемый фашистами. И в ночь с первого на второе июля участники обороны прорвались за пределы города.

Не всем удалось пробиться сквозь кольцо фашистов. Многие герои погибли. Расстреляны были Николай Шимченко, старший инспектор уголовного розыска коммунист Константин Иванович Трапезников, машинист паровозного депо Степан Петренко, ряд других участников обороны.

На рассвете черный, как головешка, от угольной пыли Воробьев пробрался домой, чтобы ночью увести семью за город. Дети крепко спали, но Вадим, услышав шепот отца, мигом вскочил, повис у него на шее.

— Погоди, сынок, — разомкнул его руки отец, — дай хоть умоюсь, а то грязью совсем зарос.

Оживая от смертельной опасности, семья с тревогой и надеждой встретила отца. С тревогой потому, что вчера вечером, стуча тростью по лестнице, к ним поднялся сосед с нижнего этажа, которого все звали «маклером». Он нигде не работал, ссылаясь на нездоровье, промышлял какими-то темными делами. Говорил по-белорусски с заметным акцентом. Зато теперь выяснилось, что немецкий язык ему хорошо знаком, и оказался он фашистским лазутчиком.

Заявившись к Воробьевым, он по-хозяйски оглядел их скромную обстановку, сел, не дожидаясь приглашения.

— Значит так, пани, — сказал он с расстановкой. — Меня уполномочили вам передать, что нам известно, что муж ваш жив. Если вы не сообщите нам, где он укрывается, то вместе с сыном и дочерью будете повешены! — «Маклер» помолчал, не спуская глаз с лица матери, и, растягивая слова, повторил: — Ваш Вадим, Томилла… И вы тоже. Исключение гуманные немецкие власти сделают только для вашего отца… Вы все поняли?.. Трость «маклера» неторопливо застучала по лестнице.

— Уходи, Паня, — сказал дедушка Фрол. — Уходи! Пусть «гуманные» меня вешают. У меня и так часы сосчитаны…

Но мать уже воспрянула духом: главное — муж жив. Значит, он их в беде не оставит. И вот он действительно пришел. Рядом с отцом Вадиму не было страшно.

Раскрыла глаза и подскочила от радости маленькая Томилла.

— Папа пришел! — захлопала она в ладоши.

— Тише, дочка, тише! — погрозила мать.

И тут загрохотали по лестнице тяжелые шаги. Ворвались фашисты. Накинулись на отца, скрутили ему руки, стали зверски избивать. Вадим кинулся к отцу на помощь, но мать схватила его за руку, отдернула.

Оцепенев от ужаса, мальчик смотрел, как гитлеровцы остервенело истязали связанного отца, пытаясь заставить его заговорить.

— Комиссар? Комиссар? — хрипел гестаповец перед каждым ударом. — Вокзал?

Отец молчал. Вадим не мог отвести взгляда от окровавленного изуродованного лица, на котором прежними оставались только глаза. Отец неотрывно смотрел на мать, словно видел ее впервые, даже тогда, когда судорога сводила его тело. Мать — тоже не отрываясь — глядела на него своими огромными горящими глазами. Казалось, они вели немой, понятный только им двоим разговор о чем-то таком сокровенном и важном, что кроме них не имел права знать никто. Вадиму стало страшно.

Мелькали кулаки, слышалось прерывистое дыхание фашистов. Гестаповец, дрожа от ярости, как заведенный твердил, четко выговаривая русские слова:

— Ты у меня заговоришь! Ты у меня заговоришь!

Сколько это тянулось, Вадим не помнил. Время будто застыло. И он не мог знать, что эти страшные мгновения, одним взмахом обрубившие беззаботную пору мальчишества, уже никогда не кончатся, всю жизнь будут отдаваться в нем нескончаемой мучительной болью.

Мать не кричала, не плакала. Не двинулась с места даже тогда, когда гестаповцы выталкивали отца на лестницу.

Проходя мимо, отец шепнул чуть слышно:

— Береги маму, сынок!

Фашист ударил его сзади прикладом с такой силой, что связанный отец рухнул на лестницу.

Несколько дней мать ходила безмолвная. Она поседела. Все делала, как во сне. Даже маленькая Томилла притихла, как будто понимала ее.

— Покричи, дочка, — просил дедушка Фрол, — поплачь, легче будет.

Она ничего не слышала, сидела, как неживая…

На пятый или шестой день после ареста отца, выстояв бесполезно три часа в очереди за хлебом, Вадим шел по улице Ленина, на домах которой уже белели таблички с новым названием. Улица, такая оживленная прежде, теперь была пустынной. Город замер. «Как мама!» — подумалось Вадиму.

За эти дни он уже успел наглядеться, как равнодушно убивают фашисты. Но все равно не мог поверить, что отца, доброго, сильного, веселого, нет в живых. Планы его спасения, один фантастичнее другого, роились в голове, хотя он понимал их полную безнадежность. И все же казалось — стоит подумать еще немного, и он найдет, наконец, спасительное решение.

Услышав шум идущей навстречу машины, даже не поднял головы. И вдруг замер — почудился крик отца. Совсем рядом. Обернулся на голос. Машина уже позади. В открытом кузове полно солдат. Все с автоматами. В их кольце — двое в порванной одежде. Один — в милицейской форме, другой — в штатском. Вместо лиц у обоих — маски из бинтов. И вдруг тот, что был в штатском, сорвал у соседа фуражку и метнул ее в сторону Вадима. И тотчас на него навалились фашисты.

— Папа! — истошно закричал Вадим. — Папа!..

Машина была уже далеко. Он бежал за ней, пока не скрылась из виду. Потом вернулся за фуражкой. Она лежала у самого тротуара. Поднял ее, отряхнул от пыли и не помня себя кинулся домой.

— Мама! — Мальчишеский голос сорвался. — Я видел папу!

— Где? — Мать уставилась на сына с надеждой, у него перехватило горло: что он мог сказать ей?

Услышав рассказ, мать схватила фуражку и, уронив на нее голову, затряслась от рыданий.

Подошел дед, погладил ее по голове. Она долго не затихала.

Но с этого дня мать снова заговорила. Только яркий блеск ее глаз начисто слинял, и Вадиму никогда уже больше не удалось увидеть в них того горячего света, который рвался из них прежде.

Мать стала деятельной, быстрой на руку. С торопливой поспешностью приготовив детям поесть, надолго уходила куда-то. Вадиму это было тоже кстати: не надо было отчитываться за свои долгие отлучки.

Только лишь потом, когда они были уже в лесу, в партизанском отряде, он узнал, что мать, так же, как и он, была связной партийного подполья, которое возглавлял старый знакомый семьи, бывший секретарь парткома железнодорожного узла Петр Георгиевич Жуликов.

За бесстрашие и умение быстро ориентироваться в любой обстановке Вадима из отряда Чернака, где была «партизанским доктором» его мать, забрали в конную разведку отряда имени Щорса. Там он сражался с фашистами до прихода Советской Армии. К концу войны в свои неполные пятнадцать лет Вадим был уже награжден тремя боевыми медалями, в том числе медалью «За отвагу». Правительственными наградами была отмечена за мужество и самоотверженность при спасении партизан и Прасковья Фроловна.

Нет, не уронил отцовской славы сын героя. Отслужив после войны в армии, он стал сотрудником Псковского УВД. Когда последствия контузии, полученной в боях с фашистами, заставили Вадима Андреевича Воробьева уйти в отставку в звании майора, на его груди было одиннадцать правительственных наград.

Но и в борьбе с тяжелым недугом он не сдался, продолжает вести большую патриотическую работу. Не так давно Советский комитет ветеранов войны наградил Вадима Андреевича Почетной грамотой «За активное участие в работе по военно-патриотическому воспитанию молодежи»…

В прозрачных сумерках показался вокзал, одно из самых дорогих мест на земле для него, Вадима. Он неспешно поднялся по лестнице на перекидной мост и остановился, вглядываясь в новый облик станции Брест-Центральный…

Мимо прошел дозорный порядка на железной дороге, живо напомнивший ему веселого бесстрашного Лешу Мелешку, одного из сослуживцев отца, которого тот в первые часы войны отправил в Брестскую крепость за подмогой. Милиционер узнал Вадима и, улыбаясь, поприветствовал его, нисколько не удивившись, увидев его в такой ранний час. Все сотрудники линейного отделения милиции с огромной гордостью восприняли установление новой мемориальной доски на стене Брестского вокзала, на которой золотом выбиты имена их сослуживцев, совершивших бессмертный подвиг в первые дни войны, имя коммуниста ленинского призыва Андрея Яковлевича Воробьева — организатора героической обороны железнодорожного узла.

Вадима эта встреча, так живо напомнившая о Мелешке, которого уже нет в живых, заставила вспомнить и других боевых сподвижников отца, рядовых солдат правопорядка: Антона Васильевича Кулешу, Николая Мартыновича Янчука, Никиту Сергеевича Ярошика и многих других героев бессмертной обороны, с такой отеческой теплотой встречавших его в каждый приезд.

Да, подвиги бессмертны. Время не заслоняет их новыми свершениями, а, наоборот, высвечивает, отбрасывая все ложное, каким бы пышным поначалу оно ни казалось.

Сколько потребовалось лет, чтобы узнать подробности гибели отца! А было это так. Позднее секретарь подпольного городского комитета партии Петр Георгиевич Жуликов, рассказывая о расстрелянных и замученных коммунистах, назвал и имя начальника линейного отделения милиции Андрея Яковлевича Воробьева. По его сообщению, он был расстрелян на берегу реки Муховец, неподалеку от Бреста.

Кончив свой скорбный рассказ, Петр Георгиевич сказал:

— Прошу встать, почтить память наших погибших товарищей. — И когда поднялись коммунисты-подпольщики Голубев, Степаненко, Кострубенко, Грачев, Голубева, Шишкунов, добавил: — Пусть память о них будет вечной!

На куртинах привокзальной площади пряно дышали отяжелевшие от росы розы и левкои.

На перронах было светло как днем. На Граевской и Московской сторонах вокзала стояли составы, и пассажиры невзирая на ранний час с интересом осматривали легендарный вокзал.

Лавируя в этом людском потоке, Вадим направился к мемориалу. Однако подойти туда сразу не удалось — вокруг стояла большая группа пассажиров. Экскурсовод что-то по-французски рассказывал, указывая на имена, выбитые на мраморе. Вадим услышал имя отца.

— Андрэ?! — переспросила немолодая красивая женщина. — Андрэ?! — Ее голос дрогнул, и стало очень тихо. Как будто вокзал затаил дыхание. Женщина что-то быстро сказала и закрыла лицо руками. Наступило молчание, благоговейное, торжественное.

Вадим, с трудом преодолевая смущение, тихо спросил, чем так взволнована гостья. Экскурсовод ответил тоже шепотом:

— Анна Бедье сказала, что ее отца, участника движения Сопротивления, тоже звали Андреем и его, как и Андрея Воробьева, расстреляли фашисты.

И тогда Вадим шагнул к плачущей женщине. Ему хотелось сказать ей, что он — сын Андрея Воробьева, что для него отец не умер, что он идет рядом с ним по жизни, помогая в трудную минуту, и еще что-то доброе, сердечное. Но почему-то ничего этого не сказал, а просто протянул Анне свой букет алых роз.

Женщина нежно прикоснулась губами к его щеке:

— О! Спа-си-бо! — по слогам сказала она по-русски и повторила: — Спасибо, друг!..

И все вокруг счастливо заулыбались. И как будто сам воздух потеплел.

Вадим медленно возвращался в гостиницу в раздумье, безотчетно радуясь и удивительной схожести имен у разных народов, и тому, что все женщины на земле так любят розы, и тому, что в сердцах миллионов людей неистребимо живет и всегда будет жить священная память о великом подвиге советского народа, совершенном во имя Родины.

…Небо, чистое, без единого облачка, медленно розовело. Удивительная предутренняя тишина, полная грядущих счастливых ожиданий, стояла над Брестом.

Михаил Хорохордин

В БОЕВОМ СТРОЮ

На бульваре хозяйничала ворожейка-осень. Раскладывала пасьянс из разноцветных листьев прямо на мокром асфальте, у ног прохожих, посыпала бисером дождя тугие купола зонтов.

В предутренний час здесь хорошо. Еще не слышно шума машин. Тишина.

Каждое утро он проходит по Звездному бульвару. Невдалеке от монумента отважным покорителям космоса — неудержимо устремившейся ввысь ракеты. Идет к пятиэтажному зданию, где разместилась школа по подготовке воинов-пожарных. Вот уже многие годы Сергей Игнатьевич Постевой возглавляет этот учебный центр, откуда, по сути, начинается жизненный путь молодых ребят к своей мечте. Для кого-то это будут звезды на золотистых погонах, а кто-то, быть может, Золотой Звезды Героя удостоится, как их любимый командир. Как знать…

Об этом человеке много писали, снят документальный фильм с его участием, мужественный образ его запечатлен на полотнах художников.

Сам он считает, что родился под счастливой звездой. Так определяет свою нелегкую судьбу. Для Сергея Игнатьевича, с его неистощимой энергией, неспокойным характером, стремлением к новому, — вся жизнь в трудностях.

В восемьдесят первом полковник Постевой встретил свою шестидесятую осень. То событие совпало еще с одним юбилеем: сорокалетием огненной вахты.

А начиналось все там, в необъятных брянских лесах, среди которых затерялась деревушка с ласковым названием Глыбочка и куда Постевой до сих пор часто приезжает в отпуск. Она схожа с десятками других деревень и в то же время есть у нее свое отличие: люди тут свободно говорят на русском, украинском и белорусском языках, что является предметом гордости селян. Неудивительно, ведь здесь соединились земли трех союзных республик, а интернациональный состав жителей возник издревле.

Все дорого сердцу. Неподалеку укрылся за палисадником с кустами сирени домик Краснолобовых. Жаль, с Антоном, однокашником своим, свидеться не придется…

…Они заканчивали седьмой класс, когда однажды к Постевым примчался Антон Краснолобов. Потрясая обрывком газеты, он победоносно произнес:

— Случайно нашел! Отец на курево собирался пустить. — И таинственно предложил: — Давай вместе туда, а?

— Куда? — любопытство взяло верх, Сергей привстал на цыпочки, пытаясь дотянуться до руки товарища. Тщетно: рослый, крепко сложенный Антон был на голову выше.

А тот наступал:

— Согласен или нет? Вместе!

Он развернул обрывок помятой газеты. То оказалось объявление об очередном наборе в Ленинградскую школу пожарной охраны, а под ним помещалась фотография выпускников: улыбающихся, горделивых, молодцевато приосанившихся. Но главное — форма! С иголочки, ладно подогнанная — мечта всех довоенных мальчишек. Звучная подпись гласила: «Военные техники второго ранга».

Фото развеяло сомнения и положило конец колебаниям.

На семейном совете Акулина Никифоровна всплакнула:

— Не гонись за Антошкой. Эва какой вымахал. А ты куда, прости господи, — от горшка два вершка.

— Ну что ты, — вспыхнул Сергей. Из-за маленького роста над ним нередко подтрунивали ребята.

Решающий голос, как всегда, остался за отцом. Игнатий Федорович, мужик крутого нрава, рубанул ребром ладони по столу:

— Не перечь, мать. Не боги горшки обжигают. Пущай едет.

После успешной сдачи вступительных экзаменов с трепетным волнением стоял перед мандатной комиссией. Тогда-то и вспомнились слова матери. Один из военных придирчиво ощупал его взглядом, нахмурился:

— Хиловат больно. Выдюжит ли?

Сергей от досады готов был разрыдаться. Ведь в коридоре его с нетерпением ожидал новоиспеченный курсант Краснолобов. А ему, значит, домой?