Шагающий каприз [Striding Folly] (3 рассказа)

— Чёрт бы его подрал, — сказал Питер.

— Дал дёру, — повторил полицейский, — и вот вам моё положение. И именно тогда, сэр, я сделал большую ошибку, поскольку подумал, что он не мог уйти далеко, — я погнался за ним по улице. Но я не видел его, и я никого не видел. Все здания были тёмными, и мне пришло в голову, что может произойти множество странных вещей, и никто не обратит внимания. То, как я кричал и барабанил в дверь, должно было разбудить каждую живую душу на этой улице, я уж не говорю про те ужасные вопли. Но — вы, возможно, сами заметили это, сэр, — бывает, что человек оставил открытыми окна на первом этаже или у него может загореться дымоход, и вы, пытаясь привлечь его внимание, шумите так, что сможете разбудить мёртвого, но никто не обращает внимания. Он крепко спит, а соседи говорят: «Проклятая драка, но это не моё дело», — и прячут голову под одеяло.

— Да, — сказал Питер, — Лондон именно таков.

— Правильно, сэр. В деревне всё по-другому. Невозможно поднять булавку без того, чтобы кто-нибудь не поинтересовался, у кого ты её взял, но в Лондоне каждый сам за себя… «Ну, что-то же нужно делать», — думаю я, и начинаю свистеть. Это они услышали. Окна стали подниматься по всей улице. Кстати, это тоже — Лондон.

Питер кивнул:

— Лондон будет спать до трубного гласа. Обыватели могут смотреть на мир свысока и считать себя воплощением добродетели. Но Бог, которого ничем не удивишь, скажет своему ангелу: «Свисти им, Михаил, свисти — и Восток, и Запад восстанут из мёртвых при звуках полицейского свистка».

— Именно так, сэр, — сказал констебль Бёрт и впервые задался вопросом, что, может быть, в этом шампанском действительно что-то есть. Он на мгновение сделал паузу, и возобновил рассказ:

— Случилось так, что как раз в это самое время, когда я свистел, парень с другого маршрута был в Одли-Сквер и шёл мне навстречу. Не уверен, знаете ли вы, сэр, что у нас назначено время встречи друг с другом, причем каждую ночь разное, и сегодня вечером мы должны были встретиться на площади в двенадцать часов. А тут он подбегает, можно сказать не вовремя, и видит меня, а изо всех окон выглядывает народ, спрашивая, в чем дело. Ну, естественно, я не хотел, чтобы все они высыпали на улицу и наш человек скрылся в толпе; поэтому говорю им лишь, что ничего мол страшного, что-то вроде небольшого инцидента. И тут я увидел Уитерса и страшно ему образовался. Мы стоим там в конце улицы, и я говорю ему, что имеется мертвец в холле дома номер 13, и всё выгладит как убийство. «Номер 13, — говорит он, — невозможно, чтобы это был номер 13. Здесь, на Меррименс-Энд, нет никакого номера 13, болван ты этакий, здесь только чётные номера». И это действительно так, сэр, дома с другой стороны никогда не строились, и, таким образом, никаких нечётных номеров нет за исключением номера 1 — это большой дом на углу.

— Это меня несколько сбило с толку. Я не очень-то расстроился, что не помнил о номерах, поскольку, как уже говорил, до этой недели я никогда не совершал обход, нет. Но я был уверен в том что видел: чётко и ясно на фрамуге, и я не понимал, как я мог ошибиться. Но когда Уитерс услышал остальную часть истории, он подумал, что, возможно, я неправильно прочитал номер 12. Это не мог быть 18, поскольку на дороге имеется только шестнадцать зданий, не мог быть и 16, поскольку я знал, что это не был конечный дом. Но мы подумали, что это мог быть 12 или 10 и пошли проверять.

— У нас не было никаких затруднений, чтобы попасть в номер 12. Там был очень приятный старый джентльмен, он спустился в халате, спрашивая, что за шум и чем он может помочь. Я принёс извинения за беспокойство и сказал, что, боюсь, произошёл несчастный случай в одном из домов и не слышал ли он чего-нибудь. Конечно, в тот же миг, как он открыл дверь, я увидел, что это был не номер 12, который мы искали; здесь был только небольшой холл с натёртым деревянным полом и стена, ровная и обшитая панелями, — всё довольно голо и опрятно, — и никакого черного шкафа, ни голой женщины, ничего. Старый джентльмен сказал, что да, несколькими минутами раньше его сын слышал какой-то крик и удар. Он встал, высунул голову из окна, но ничего не смог увидеть, однако у них обоих возникла мысль, что по звукам это был Номер 14, который опять забыл ключ. Таким образом, мы поблагодарили его и прошли к Номеру 14.

— Нам пришлось потрудиться, чтобы заставить Номер 14 спуститься вниз. Довольно горячий джентльмен, я было подумал, что военный, но он, оказалось, был отставным государственным служащим из Индии. Очень смуглый джентльмен, с громким голосом, и слуга его темнокожий, своего рода ниггер. Джентльмен хотел знать, какого чёрта весь этот шум и почему приличному человеку не дают спокойно спать. Он предположил, что молодой дурак из номера 12 вновь пьян. Уитерсу пришлось напустить на себя строгость, и наконец ниггер спустился и впустил нас. Ну, мы должны были вновь принести извинения. Холл был совсем не похож: прежде всего, лестница была с другой стороны, и, хотя внизу имелась статуя, это был какой-то языческий идол со многими головами и руками, а стены были покрыты всякими медными изделиями в национальном духе, ну, вы знаете такие вещи. На полу был черно-белый линолеум, и, пожалуй, больше ничего и не было. Слуга выглядел очень забитым, что мне совсем не понравилось. Он сказал, что спал в задней части дома и ничего не слышал, пока хозяин не вызвал его звонком. Затем джентльмен поднялся на верх лестницы и крикнул, что его тревожить бесполезно и шум был, как обычно, из номера 12, и, если этот молодой человек не прекратит своё чисто богемное поведение, он подаст в суд на его отца. Я спросил, видел ли он что-нибудь, и он сказал, что нет, не видел. Конечно, сэр, я и тот другой парень были в подъезде, а из других зданий невозможно увидеть ничего, что происходит в этих подъездах, потому что они по бокам заделаны цветным стеклом, причем все.

Лорд Вимси посмотрел на полицейского, а затем на бутылку, словно оценивая содержание алкоголя в каждом. Подумав, он вновь наполнил оба бокала.

— Итак, сэр, — сказал констебль, освежившись, — к этому времени Уитерс посматривал на меня довольно странно. Однако он ничего не сказал, и мы вернулись к номеру 10, где были две старые девы, холл, заполненный птицами, и обои, напоминающие каталог торговцев цветами. Та, что спала в передней части, была глуха как пень, а та, что спала в задней части, ничего не слышала. Но мы обратились к слугам, и повариха сказала, что слышала голос, кричавший «Помогите!», и подумала, что это было в номере 12, затем она накрыла голову подушкой и стала молиться. Горничная была умной девушкой. Она выглянула, когда услышала мой стук. Сначала она не могла увидеть ничего, поскольку мы были в подъезде, но она подумала, что будет продолжение, поэтому, не желая простудиться, она возвратилась, чтобы надеть домашние туфли. Когда она вернулась к окну, то как раз успела увидеть, человека, бегущего по дороге. Он двигался очень быстро и очень тихо, как будто был в галошах, и она видела, как развевались сзади концы его шарфа. Она видела, как он достиг конца улицы и повернул направо, а затем она услышала меня, бегущего за ним. К сожалению, она следила взглядом за тем человеком и не заметила, из какого подъезда я вышел. Ну, это доказало, что, во всяком случае, я не придумал всю эту историю, потому что это был мой тип в шарфе. Девушка его не узнала, но это и не удивительно, потому что она только что поступила к старым леди. Кроме того, маловероятно, что этот человек имеет хоть какое-то отношение к делу, поскольку он был снаружи со мной, когда начались крики. Я убеждён, что он из тех, кто не хочет, чтобы о содержимом его карманов стало слишком широко известно, и, как только я повернулся к нему спиной, он решил, что ему лучше находиться в другом месте.

— Нет никакой необходимости, — продолжал полицейский, — утомлять вас, сэр, всеми домами, в которые мы входили. Мы исследовали всю серию от номера 2 до номера 16, и ни в одном из них не было холла, подобного тому, что мы с этим парнем видели через почтовый ящик. Не было также никого, кто смог сообщить нам больше, чем мы уже знали. Видите ли, сэр, хотя мне потребовалось некоторое время на рассказ, всё произошло очень быстро. Были крики, они длились не более нескольких секунд, и прежде, чем они смолкли, мы уже перебежали через дорогу и оказались в подъезде. Затем я крикнул и постучал, но не прошло много времени прежде, чем парень, что был со мной, посмотрел через ящик. Затем смотрел я, это могло занять секунд пятнадцать, а за это время мой парень убежал по улице. Затем я бегу за ним, затем дую в свисток. Всё это могло занять минуту или полторы. Не больше.

— Да, сэр, к тому времени, как мы проверили каждый дом на Меррименс-Энд, я вновь почувствовал себя немного странно, могу вам сознаться, а Уитерс смотрел на меня ещё более странно. Он говорит мне: «Бёрт, — говорит он, — может это ты так шутишь? Поскольку если так, то тебе следует находиться в дурдоме, а не в полиции». Поэтому я вновь ему спокойно повторил то, что видел, и говорю: «Если бы мы только смогли сцапать того парня в шарфе, он смог бы подтвердить, что он тоже всё видел. И более того, — говорю, — уж не думаешь ли ты, что я рискнул бы своей работой, устраивая такие розыгрыши?» А он говорит: «Ну, на это мне возразить нечего, — говорит он. — Если бы я не знал, что ты нормальный парень, я сказал бы, что ты видишь призраков». «Призраков? — говорю я ему. — Я вижу, что там лежит труп с ножом в горле, и для меня этого вполне достаточно. Он выглядел ужасно, и кровь по всему полу». «Хорошо, — говорит он, — возможно, что, в конце концов, он не был мёртв и его унесли». «И дом тоже унесли, я так полагаю?» — сказал я ему. Тогда Уитерс, говорит таким странным голосом: «Ты уверен в доме? Ты не позволил разыграться воображению, со всеми этими голыми женщинами и прочее?» — Очень любезно с его стороны так говорить. Я сказал: «Нет, не позволил. На этой улице произошли какие-то фокусы, и я намерен добраться до сути всего этого дела, даже если нам придётся прочесать весь Лондон, чтобы отыскать того парня в шарфе». «Да, — говорит Уитерс, гаденько так, — жаль, что он сбежал так внезапно». «Ну, — говорю я, — во всяком случае, нельзя же сказать, что он мне померещился, потому что эта девушка видела его, спасибо ей за это, или ты считаешь, что моё место в Колни Хэтч».[9] «Хорошо, — говорит он. — Не знаю, что ты собираешься с этим делать. Но лучше позвони в участок и попроси инструкций».

— Что я и сделал. И вот, сержант Джонс, он прибывает сам, внимательно выслушивает каждого из нас. Затем медленно проходит улицу из конца в конец. А потом возвращается и говорит мне: «А теперь, Бёрт, — говорит он, — опиши-ка мне этот холл снова, с подробностями». — И я это сделал так, как описал вам, сэр. И он говорит: «Ты уверен, что там была комната слева от лестницы с бокалами и серебром на столе и комната с картинами справа?» — И я говорю: «Да, сержант, я совершенно в этом уверен». И тут Уитерс говорит «ага!» таким тоном как «вот мы тебя и поймали», если вы меня понимаете. А сержант говорит: «А теперь, Бёрт, — говорит он, — возьми себя в руки и посмотри на эти здания. Разве ты не видишь, в каждом только один подъезд? И ни в одном нет комнат по обе стороны от холла. Посмотри на окна, дурачина!»

Лорд Питер разлил остатки шампанского.

— Я не стыжусь сказать вам, сэр, — продолжил полицейский, — меня как громом поразило, что такой простой вещи я и не заметил! Уитерс всё заметил, и именно это заставило его подумать, что я пьян или свихнулся. Но я стоял на том, что видел. Я сказал, что, должно быть, два таких здания где-нибудь соединены в одно, но это не годилось, потому что мы были во всех, и нигде ничего подобного не было: никакой потайной двери из таких, о которых читаешь в рассказах про жуликов. «Ну, во всяком случае, — говорю я сержанту, — крики были в самом деле, потому что и другие люди их слышали. Вы спросите, и они вам скажут». Тогда сержант говорит: «Ну, Бёрт, я даю тебе шанс». Затем он поднимается к Номеру 12 — не хотелось раздражать Номер 14 ещё больше, — и на сей раз спускается сын. Такой покладистый джентльмен, совсем не взвинченный. Он говорит, что да, он слышал крики, и его отец также их слышал. «Номер 14, — говорит он, — вот где проблема. Очень странный тип, этот Номер 14, и я не удивлюсь, если он бьёт своего несчастного слугу. Англичане за границей, знаете ли! Оплот Империи и всё такое. Они грубы и всегда готовы к действиям, да ещё это их карри — плохо действует на печень». Таким образом, я был за то, чтобы вновь допросить Номера 14, но сержант потерял терпение и говорит: «Ты хорошо знаешь, — говорит он, — что это не Номер 14, и, по моему мнению, Бёрт, ты — или чокнутый или пьяный. Лучше всего, немедленно ступай домой, — говорит он, — протрезвей, и я вновь выслушаю тебя, когда ты сможешь отдавать отчёт в том, что говоришь». Ну, я немного поспорил, но это без пользы, а затем всё: он уходит, Уитерс возвращается на маршрут. А я немного походил взад и вперёд, пока не пришёл Джессоп меня сменить, а затем ушёл, и именно тогда я увидел вас, сэр.

— Но я не пьян, сэр — по меньшей мере, я не был пьян тогда, хотя, кажется, сейчас голова немного плывёт. Возможно, эта штука посильнее, чем кажется на вкус. Но я не был пьян тогда, и я вполне уверен, что я не чокнутый. Это привидения, сэр, вот что это такое — меня преследуют привидения. Может быть, кто-то был убит в одном из этих домов много лет назад, и именно эту картину я и увидел сегодня вечером. Возможно, в связи с этим изменили нумерацию домов — бывает, говорят, что когда наступает та же самая ночь, дом возвращается к тому виду, как было прежде. Ну, а теперь — вот он я, и на мне чёрная метка, а это несправедливо со стороны любого привидения, вот так взять и создать проблему простому человеку. И я уверен, сэр, что вы со мной согласитесь.

Рассказ полицейского занял некоторое время, и стрелки больших часов с маятником указывали на без четверти пять. Питер Уимзи пристально и доброжелательно посмотрел на компаньона, к которому начал чувствовать искреннюю симпатию. Сам он был, во всяком случае, немного более пьян, чем полицейский, поскольку пропустил чай, а в обед не имел никакого аппетита, но вино не затуманило ему ум — оно только повысило возбуждение и прогнало сон. Он сказал:

— Когда вы смотрели в почтовый ящик, вы смогли увидеть какую-нибудь часть потолка или люстру?

— Нет, сэр, понимаете, из-за откидного клапана. Я мог смотреть направо, налево и прямо, но не вверх и не на ближнюю часть пола.

— Когда вы смотрели на дом снаружи, не было никакого света, кроме как через фрамугу. Но когда вы смотрели через откидной клапан, все комнаты были освещены: справа, слева и сзади?

— Именно так, сэр.

— Есть ли в домах черный ход?

— Да, сэр. Выходя из Меррименс-Энд, вы поворачиваете направо, и там есть небольшой проход, вдоль которого можно пройти к черным ходам.

— У вас, похоже, прекрасная зрительная память. Интересно, настолько ли хороши другие виды ваши памяти. Можете сказать мне, например, был ли у какого-нибудь из домов, куда вы заходили, специфический запах? Особенно в домах 10, 12 и 14?

— Запах, сэр? — Полицейский, закрыл глаза, чтобы обострить воспоминания. — А ведь да, сэр. В номере 10, где живут эти две леди, был своего рода старомодный запах. Я не могу выразить его словами. Не лаванда, но что-то такое, что леди держат в вазах и в чём-то подобном, — лепестки роз или что-то вроде. Ароматическая смесь — вот что это такое. Ароматическая смесь. А номер 12 — ну, там не было ничего особенного, только я ещё тогда подумал, что они, должно быть, держат довольно хороших слуг, хотя мы не видели никого, кроме семьи. Весь этот пол и панели — прекрасно натёрты — можно в них смотреться. Воск и скипидар, сказал я себе. И тяжкий труд. Его можно назвать чистым домом с хорошим чистым запахом. А вот номер 14 отличался. Мне не понравился его запах. Душно, как будто этот ниггер жёг что-то, что они там воскуряют своим идолам. Я никогда не выносил ниггеров.

— Ага! — сказал Питер. — То, что вы сказали, наводит на размышления. — Он свёл вместе кончики пальцев и выстрелил последним вопросом:

— Когда-нибудь были в Национальной галерее?

— Нет, сэр, — удивленно сказал полицейский, — не могу сказать, что когда-либо был.

— И это — тоже Лондон, — заметил Питер. Мы — последние люди в мире, которые знают что-либо о наших великих столичных учреждениях. Ну а теперь, интересно, как лучше всего приступить к разрешению этой проблемы? Для визита немного рановато. Однако нет ничего лучше, чем покончить с делами до завтрака, и чем скорее вы предстанете перед сержантом, тем лучше. Дайте-ка поразмыслить. Да, думаю, что можно сделать так. Эксперименты с переодеванием, как правило, не по моей части, но мои привычки уже, так или иначе, сильно нарушены, и поэтому ещё одно нарушение едва ли имеет значение. Ждите меня здесь, а я приму ванну и преображусь. Это может занять некоторое время, но едва ли прилично прийти туда до шести.

Мысль о ванной была привлекательной, но, возможно, опрометчивой, поскольку с прикосновением горячей воды он почувствовал слабость. Шампанское потеряло свою искромётность. С усилием он заставил себя встать и вновь пробудился только под холодным душем. Вопрос одежды потребовал небольших размышлений. Пара серых фланелевых брюк нашлась легко, и хотя для той роли, которую он собирался играть, они были, пожалуй, слишком хорошо выглажены, он подумал, что при небольшой удаче это будет незаметно. С рубашкой возникли проблемы. Рубашки в его коллекции были достаточно хороши, но имели, главным образом, невызывающий и джентльменский вид. Некоторое время он склонялся в пользу белой рубашки с открытым спортивным воротником, но, в конце концов, остановился на синей, купленной в виде эксперимента и оказавшейся не вполне удачной. Красный галстук, если бы таковой имелся, был бы убедительным. После некоторых размышлений он вспомнил, что видел жену в довольно широком галстуке-либерти, преобладающим цветом которого был оранжевый. Он был бы тем, что надо, если б только удалось его разыскать. На ней он выглядел довольно хорошо, ну а на нём — должно быть очень гнусно. Он прошёл в соседнюю комнату — казалось странным, что она пуста. Его охватило странное чувство. Здесь был он, шаря по ящикам жены, а она была там, вне его досягаемости в верхней части дома вместе с несколькими медсестрами и совсем новеньким ребёнком, который может вырасти Бог знает во что. Он сел перед зеркалом и посмотрел на себя. Он чувствовал, что за ночь должен был измениться, но выглядел всего лишь небритым и слегка пьяным. Оба признака были чрезвычайно полезны для задуманной внешности, но едва ли подходящими для отца семейства. Он вытащил все ящики в туалетном столике — они испускали легкие знакомые ароматы пудры и сухих духов для носовых платков. Он перешёл к большому встроенному платяному шкафу: платья, костюмы и полки, полные нижнего белья, которое разбудило в нём некоторую сентиментальность. Наконец он обнаружил многообещающую жилу из перчаток и чулок. На следующей полке располагались галстуки и среди них дружелюбно выглядывал желанный апельсиновый. Питер надел его и с удовольствием убедился, что эффект оказался в высшей степени богемным. Он покинул комнату, оставив все ящики открытыми, как если бы через комнату прошёл грабитель. Затем была откопана собственная древняя твидовая куртка очень деревенского типа, подходящая только для того, чтобы ловить рыбу в Шотландии, а вместе с ней пара коричневой матерчатой обуви. Он затянул брюки ремнём, поискал и нашёл старую фетровую шляпу с мягкими полями невразумительного цвета, и, после удаления со шляпной ленты нескольких мушек для ловли форели и подвёртывания рукавов рубашки внутрь рукавов куртки, решил, что это подойдёт. Машинально он возвратился в комнату жены и выбрал широкий шерстяной шарф с оттенками зеленого и синего цветов. Экипированный таким образом, он спустился вниз и обнаружил, что констебль Бёрт крепко спит, открыв рот и похрапывая.

Питер был уязвлён. Он жертвовал собой ради этого глупого полицейского, а у человека даже не хватило воспитания, чтобы это оценить. Однако будить его не было никакого смысла. Питер устрашающе зевнул и сел.

В половине седьмого спящих разбудил лакей. Если он и был удивлен, увидев своего хозяина в очень странном наряде, дремлющим в холле в компании рослого полицейского, то был слишком хорошо вышколен, чтобы даже мысленно осудить этот факт. Он просто убрал поднос. Слабый звон стакана разбудил Питера, который всегда спал чутко как кошка.

— Привет, Уильям, — сказал он. — Я проспал? Сколько сейчас?

— Без двадцати пяти семь, милорд.

— Примерно то, что надо. — Он вспомнил, что лакей спал на верхнем этаже. — На западном фронте без перемен, Уильям?

— Не совсем спокойно, милорд. — Уильям позволил себе небольшую улыбку. — Молодой хозяин очень оживился около пяти. Но всё прошло удовлетворительно, как я выяснил у медсестры Дженкин.

— Медсестра Дженкин? Эта молоденькая? Не позволяй себе увлечься, Уильям. Пожалуйста, легонько ткни констебля Бёрта в рёбра, хорошо? У нас с ним общее дело.

В Меррименс-Энд начиналась утренняя жизнь. Из тупика, звеня приехал молочник, в верхних комнатах зажёгся свет, руки отдёргивали занавески, перед номером 10 девушка уже мыла ступеньки. Питер оставил полицейского в начале улицы.

— Я не хочу, чтобы первое моё появление было с официальным сопровождением, — сказал он. — Подойдёте, когда я позову. Как, между прочим, зовут покладистого джентльмена из номера 12? Я полагаю, что он может оказать нам некоторую помощь.

— Мистер О'Халлорэн, сэр.

Полицейский смотрел на Питера с надеждой. Он, казалось, оставил инициативу и всю свою слепую веру сосредоточил на этом гостеприимном и эксцентричном джентльмене. Питер, ссутулившись, прошёл вдоль по улице, засунув руки в карманы брюк, а потёртую шляпу натянув на самые глаза. Около номера 12 он приостановился и исследовал окна. На первом этаже они были открыты, дом бодрствовал. Он прошёл по ступенькам, бросил быстрый взгляд на откидной клапан почтового ящика, и позвонил. Дверь открыла девушка в опрятном синем платье, белой шапочке и переднике.

— Доброе утро, — сказал Питер, немного приподнимая потертую шляпу, — мистер О'Халлорэн дома? Он произнёс букву р с мягким континентальным грассированием. — Не старый джентльмен. Я имею в виду — молодой мистер О'Халлорэн?

— Дома, — нерешительно сказала девушка, — но ещё не встал.

— О! — сказал Питер. — Понимаю, немного рано для визита. Но мне он нужен срочно. Я — в общем, небольшие проблемы, где я живу. Вы не могли бы попросить его, будьте так добры? Я всю дорогу прошёл пешком, — добавил он трогательно, и это было сущей правдой.

— Да что вы, сэр? — сказала девица. И любезно добавила:

— Вы действительно выглядите усталым, сэр, это — факт.

— Не страшно, — сказал Питер. — Я просто забыл пообедать. Но если бы я смог увидеть мистера О'Халлорэна, всё было бы в порядке.

— Вам следует войти, сэр, — сказала девушка. — Я посмотрю, смогу ли разбудить его. Она провела вымотанного незнакомца в холл и предложила ему стул. Как о вас доложить, сэр?

— Петровиньский, — смело заявил его светлость. Как он и ожидал, ни необычное имя, ни необычная одежда этого необычайно раннего посетителя, казалось, не вызвали большого удивления. Девушка оставила его в опрятном небольшом обшитом панелями холле и пошла наверх, лишь бросив беглый взгляд на стойку с зонтиками.

Предоставленный самому себе, Питер сидел не шевелясь, отмечая, что холл был практически лишён мебели и освещался единственным висячим электрическим светильником, расположенным почти сразу у парадной двери. Почтовый ящик представлял собой обычную проволочную корзину, дно которой было тщательно застелено обёрточной бумагой. Из дальнего конца дома доносился запах жареного бекона.

Послышались шаги человека, сбегающего вниз. Появился молодой человек в халате. Он сразу же выпалил: «Это ты, Штефан? Твоё имя звучит как мистер Виски. Марфа опять сбежала, или… Что за чёрт? Кто, дьявол побери, вы такой, сэр?»

— Уимзи, — мягко сказал Питер, — не Виски, а Уимзи — друг полицейского. Я заглянул лишь для того, чтобы поздравить вас с мастерским владением искусством ложной перспективы, которое, как я полагал, погибло вместе с ван Хогстратеном[10] или, по меньшей мере, с Грэйсом и Лэмбелетом.

— О! — сказал молодой человек. У него было приятное выражение лица, глаза полные юмора, и уши, торчащие как у фавна. Он рассмеялся с лёгким сожалением. — Я полагаю, что с моим красивым убийством покончено. Было бы слишком хорошо, если бы представление могло продолжаться. Эти полицейские! Я надеюсь, что они не дали Номеру 14 сомкнуть глаз. А могу я поинтересоваться, как вы подключились к этому делу?

— Я, — сказал Питер, — отношусь к тому типу людей, которому доверяют свои тайны несчастные констебли, не могу взять в толк почему. И когда я представил себе эту крепкую одетую в синее фигуру, так настоятельно ведомую богемным незнакомцем и вынужденную посмотреть в отверстие, я непроизвольно перенёсся в Национальную галерею. Множество раз заглядывал я через эти отверстия в небольшой черный ящик и восхищался голландским интерьером со множеством перспектив, нарисованных так убедительно на четырех плоских сторонах коробки. Как это правильно, что вы хранили красноречивое молчание! Ваш ирландский акцент моментально выдал бы вас. Слуги, как я понимаю, были преднамеренно удалены с глаз долой.

— Скажите мне, — сказал мистер О'Халлорэн, усаживаясь боком на стол в холле, — Вы знаете наизусть, чем занимается каждый житель в этом квартале Лондона? Я не пишу картины под собственным именем.

— Нет, — сказал Питер. — Как добрый доктор Уотсон, констебль умеет наблюдать, хотя и не может делать выводы из своих наблюдений, вас выдал запах скипидара. Я заключаю, что во время его первого визита конструкция была ещё не очень далеко.

— Она была сложена и спрятана под лестницей, — ответил живописец. — С тех пор её перенесли в студию. Прежде, чем прибыло полицейское подкрепление, у моего отца хватило времени только на то, чтобы оттащить её и снять «13» с фрамуги. У него не было даже времени, чтобы убрать этот стол, на котором я сижу — поверхностный поиск позволил бы обнаружить его в столовой. Мой отец — замечательный спортсмен; у меня не хватает слов, чтобы оценить присутствие духа, которое он выказал, пока я петлял вокруг домов и оставил его держать оборону. Было бы так просто и так естественно всё объяснить, но мой отец, будучи ирландцем, любит наступать властям на фалды.

— Я хотел бы познакомиться с вашим отцом. Единственная вещь, которую я не совсем понимаю, — это причина сего тщательно продуманного заговора. Вы, случайно, не проводили кражу где-нибудь за углом и отвлекали на это время полицию?

— Я никогда об этом не думал, — с сожалением в голосе произнёс молодой человек. — Нет. Констебль не был намеченной жертвой. Он просто оказался на генеральной репетиции, и ситуация была слишком хороша, чтобы ею не воспользоваться. Дело в том, что мой дядя — это сэр Лусиус Престон, член Королевской академии искусств.

— Ах! — сказал Питер, — забрезжил свет.

— Я пишу в современной манере, — продолжил мистер О'Халлорэн, — Мой дядя неоднократно давал мне понять, что рисую я так только потому, что не умею рисовать как следует. Идея состояла в том, чтобы завтра пригласить его на обед и угостить этой историей с таинственным «номером 13», рассказать, что, время от времени, на этой улице появляться некий дом и из него раздаются странные звуки. Таким образом, задержав его приблизительно до полуночи, я должен был проводить его до начала улицы. Когда мы будем идти, раздадутся крики. Я должен привести его назад…

— Всё ясно как день, — сказал Питер. После предварительного шока он будет вынужден признать, что ваша живопись — триумф академической точности.

— Надеюсь, — сказал мистер О'Халлорэн, — всё ещё можно провернуть, как первоначально планировалось. — Он с некоторым беспокойством посмотрел на Питера, который в ответ заметил:

— Я тоже надеюсь. Я также надеюсь, что у вашего дяди здоровое сердце. Но могу я, тем временем, дать сигнал своему незадачливому полицейскому и снять груз с его души? Он рискует потерять шансы на продвижение из-за подозрений, что он был пьян при исполнении служебных обязанностей.

— О, Боже! — воскликнул мистер О'Халлорэн. — Нет, я не хочу, чтобы он пострадал. Зовите его.

Сложность состояла в том, чтобы при дневном свете констебль Бёрт узнал то, что видел ночью через щель почтового ящика. Оглядев разрисованные холсты, на которых предметы и фигуры были так странно сжаты и искажены перспективой, он понял не слишком много. Только когда конструкцию собрали и осветили в занавешенной студии, он, наконец, неохотно позволил себя убедить.

— Это замечательно, — сказал он. — Напоминает Маскелина и Деванта.[11] Жаль, что сержант этого на видит.

— Приведите его завтра ночью, — сказал мистер О'Халлорэн. — Позвольте ему стать телохранителем моего дяди. Он повернулся к Питеру. — Вы, кажется, умеете находить общий язык с полицейскими. Сможете заманить этого парня? Ваш облик голодающего служителя богемы не менее убедителен, чем мой. Что скажете?

— Ну, не знаю, — сказал Питер. — Этот костюм терзает мою душу. Кроме того, действительно ли это порядочно по отношению к полицейскому? Я отдаю в ваши руки члена Королевской академии искусств, но когда речь идёт о страже закона… Черт побери всё! В конце концов, я отец семейства, и должно же у меня иметься хоть какое-то чувство ответственности!

ТЭЛБОЙЗ (Talboys)[12]

История с участием лорда Питера Уимзи

— Отец!

— Да, сын мой.

— Вы помните, те персики мистера Паффетта, такие большие-пребольшие, вы ещё говорили, что я не должен их брать?

— Ну, и?

— Я их взял!

Лорд Питер Уимзи перевернулся на спине и в испуге уставился на своего отпрыска. Его жена отложила шитьё.

— О, Бредон, как нехорошо! Бедный мистер Паффетт собирался показать их на Выставке цветов.

— Ну, мама, я же не хотел. Это на спор.

Предложив это объяснение, чего бы оно ни стоило, мастер Бредон Уимзи снова перевел полные искренности глаза на отца, который со стоном принял сидячее положение.

— И обязательно надо было прийти и сказать мне об этом? Я надеюсь, Бредон, ты не превращаешься в педанта.

— Ну, отец, мистер Паффетт меня видел. Он придет поговорить с вами, когда наденет чистый воротничок.

— О, понимаю, — с облегчением произнес его светлость. — И ты подумал, что следует прийти и покончить с этим делом прежде, чем я ещё больше распалюсь, услышав его версию инцидента?

— Да, сэр.

— Во всяком случае, это разумно. Очень хорошо, Бредон. Поднимись в мою спальню и подготовься к экзекуции. Розги ты найдёшь позади туалетного столика.

— Да, отец. Вы не слишком задержитесь, сэр?

— Я выжду ровно столько, сколько тебе потребуется для осознания и раскаяния. Всё, прочь!

Преступник торопливо скрылся в направлении дома, палач поднялся на ноги и неторопливо с мрачным видом последовал за ним, на ходу закатывая рукава.

— Дорогая! — воскликнула мисс Куирк. Она в ужасе смотрела сквозь очки на Харриет, которая спокойно возвратилась к шитью. — Конечно, конечно же, вы не позволите ему бить эту крошку.

— Позволю? — удивленно переспросила Харриет. — Едва ли это слово сюда подходит, вы не находите?

— Но Харриет, дорогая, он не должен этого делать. Вы не понимаете, насколько это опасно. Он может сломать характер мальчику на всю жизнь. Этих маленьких человечков нужно убеждать, а не ломать их волю своей жестокостью. Когда вы причиняете боль и наносите оскорбление такому ребенку как этот, вы заставляете его почувствовать себя беспомощным и униженным, и всё подавленное негодование впоследствии вспыхнет самыми экстраординарными и отвратительными способами.

— О, я не думаю, что он негодует, — сказала Харриет. — Он обожает своего отца.