Шагающий каприз [Striding Folly] (3 рассказа)

— А! — сказал Уимзи, — его план где-то пошёл наперекосяк. Я думаю, что он был в Капризе, ожидая, когда в доме погаснет свет. Он полагал, что будет слишком рискованно второй раз пройти на веранду, пока мистер Меллилоу бодрствует.

— Вы имеете в виду, — спросил мистер Меллилоу, — что он был там в Капризе, наблюдая за мной, когда я пробирался по этой чёрной лестнице?

— Возможно и был, — сказал Уимзи. — Но вероятно, когда он увидел, что вы идёте по склону, то понял, что всё идёт не так как надо, и сбежал в противоположном направлении к верхней дороге, которая проходит позади Каприза. Мистер Мозес, конечно же, ушёл дорогой, которая проходит мимо дверей мистера Меллилоу, и избавился от маскарада в ближайшем удобном месте.

— Это всё очень хорошо, милорд, — сказал суперинтендант, — но где доказательства всего этого?

— Повсюду, — сказал Уимзи. — Пойдите и вновь осмотрите следы. Есть ряд идущих от дома, в галошах, глубокие с коротким шагом, оставленные, когда несли тело. Ещё один оставлен позже, в ботинках, — это следы мистера Меллилоу, идущего в Каприз. А третий набор — это вновь мистер Меллилоу, который возвращается: следы очень быстро бегущего человека. Два от дома и только один к дому. Где же человек, который вышел, но не вернулся?

— Так, — упрямо сказал суперинтендант. — Но предположим, что мистер Меллилоу оставил этот второй ряд следов сам, чтобы сбить нас со следа? Заметьте, я не говорю, что он так сделал, но почему он не мог так сделать?

— Потому, — сказал Уимзи, — что у него не было времени. Следы «в дом» и «из дома», оставленные ботинками, были сделаны после того, как перенесли тело. На протяжении трёх миль в обе стороны нет никакого другого моста, а река по пояс. Поэтому её не перейти вброд, и нужно пройти по мосту. Но в половине одиннадцатого мистер Меллилоу был в «Перьях» на этой стороне реки и звонил в полицию. Он не мог совершить этого убийства, суперинтендант, если только у него не было крыльев. Именно мост доказывает это, потому что по мосту прошли только три раза.

— Мост, — сказал мистер Меллилоу с глубоким вздохом. — В своём сне я знал, что с ним связано что-то важное. Я знал, что окажусь в безопасности, если только смогу добраться до моста.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ И ПРИВИДЕНИЕ (The Haunted Policeman)

История с участием лорда Питера Уимзи

— О, Боже! — произнёс его светлость. — Неужели это всё из-за меня?

— Все улики указывают именно на это, — ответила его жена.

— Тогда я могу лишь заметить, что никогда не помышлял, что настолько убедительная совокупность доказательств в итоге даст такой неадекватный итог.

Медсестра, казалось, восприняла это как личное оскорбление. Она с упреком сказала:

— Он — красивый мальчик.

— Гм, — задумался Питер. Он более тщательно вставил монокль. — Ну, вы — свидетель-эксперт. Дайте-ка мне его.

Медсестра повиновалась, но с некоторой неуверенностью. Она успокоилась, увидев что этот несерьезный родитель взял ребенка со знанием дела, что для человека, который был уже опытным дядей, было неудивительно. Лорд Питер осторожно присел на край кровати.

— Ты полагаешь, он соответствует стандартам? — спросил он с некоторым беспокойством. — Безусловно, твои творения всегда на высоте, но когда имеешь дело с соавторами, никогда нельзя быть уверенным.

— Я думаю, в самый раз, — вяло произнесла Харриет.

— Ладно. — Он резко повернулся к медсестре. — Хорошо, мы его берём. Возьмите его, унесите и скажите, чтобы записали на мой счёт. Это очень интересное дополнение к тебе, Харриет, но как замена — была бы ужасной. — Его голос слегка дрогнул, поскольку последние двадцать четыре часа выдались тяжёлыми, и он боялся как никогда в жизни.

Доктор, который был чем-то занят в другой комнате, вошёл и услышал последние слова.

— Не было никакой опасности, влюблённый дурачок, — бодро сказал он. — А теперь, когда ты увидел всё, что тебе положено видеть, можешь пойти поиграть. — Он уверенно повёл свою жертву к двери. — Ложись спать, — добродушно посоветовал он, — похоже, ты совсем без сил.

— Я в порядке, — сказал Питер. — Я же ничего не делал. И смотри у меня, — он воинственно направил палец в направлении соседней комнаты. — Скажи этим своим медсестрам, что, если я захочу взять сына на руки, то возьму. А если его мать захочет его поцеловать, то, чёрт побери, она его поцелует. В моем доме — чтоб никакой вашей проклятой гигиены!

— Очень хорошо, — согласился доктор, — как пожелаешь. Ради спокойствия ничего не жалко. Я и сам полагаю, что несколько бодреньких микробов не помешают. Помогут выработать иммунитет. Нет, спасибо, пить не буду. Я должен ехать к другой пациентке, а запах алкоголя подрывает доверие.

— К другой? — ошеломленно повторил Питер.

— Одна из моих рожениц в больнице. Ты — не единственная рыбка в океане. Каждую минуту кто-то рождается.

— Боже! Какой ужасный мир. — Они спустились по большой крутой лестнице. В зале сонный лакей, хоть и зевал, но оставался на посту.

— Хорошо, Уильям, — сказал Питер. — Иди, я запру. — Он выпустил доктора. — Доброй ночи и — большое спасибо, старина. Мне очень стыдно, что ругал тебя.

— Обычное дело, — философски заметил доктор. — Ну, выше нос, Флим.[5] Я загляну попозже, но только для того, чтобы оправдать плату — мои услуги не потребуются. У неё прекрасное здоровье, и я тебя поздравляю.

Автомобиль, немного чихая в знак протеста после долгого ожидания на холоде, уехал, оставив одинокого Питера на пороге. Теперь, когда всё было кончено и можно было лечь спать, он чувствовал себя чрезвычайно бодро. Сейчас Питер с удовольствием отправился бы на вечеринку. Он прислонился к ограде из кованого железа и зажег сигарету, бесцельно уставившись в разгоняемый лампой сумрак площади. Именно тогда он увидел полицейского.

Фигура в синей униформе приближалась от Саут-Одли-стрит. Полицейский тоже курил и шёл не уверенной походкой бравого констебля, а с видом человека, который заблудился. Когда он появился в поле зрения, то сдвинул шлем назад и озадаченно почесал голову. Профессиональная привычка заставила его быстро взглянуть на джентльмена в вечернем костюме и с непокрытой головой, стоящего на пороге в три утра, но поскольку джентльмен казался трезвым и не подавал признаков, свидетельствующих о готовящемся преступлении, он отвел глаза и собрался пройти мимо.

— Доброе утро, офицер, — сказал джентльмен, когда констебль с ним поравнялся.

— Доброе утро, сэр, — ответил полицейский.

— Вы рано с дежурства, — продолжил Питер, который хотел с кем-нибудь поговорить. — Зайдите и выпейте.

Это предложение вновь пробудило подозрение.

— Не сейчас, сэр, спасибо, — сдержанно ответил полицейский.

— Именно сейчас. В этом вся суть. — Питер отбросил окурок. Тот описал в воздухе огненную дугу и, ударившись о тротуар, произвёл небольшой сноп искр. — У меня родился сын.

— О! — сказал полицейский, радуясь этому признанию, свидетельствующему о невиновности. — Ваш первый?

— И последний, если я что-нибудь в этом понимаю.

— Именно так каждый раз говорит мой брат, — заметил полицейский. — Никогда и ни за что! У него их одиннадцать. Ну, сэр, счастья ему. Я понимаю ваше состояние и от души благодарю, но после того, что сказал сержант, я лучше воздержусь. Хотя, чтоб мне провалиться, после кружки пива за ужином у меня во рту не было ни капли.

Питер, склонил голову набок и взвесил услышанное.

— Сержант сказал, что вы были пьяны?

— Да, сэр.

— А вы не были?

— Нет, сэр. Я видел всё именно так, как ему рассказал, а что из этого вышло — это сверх моего понимания. Но пьяным я не был, сэр, не больше, чем вы сейчас.

— Тогда, — констатировал Питер, — как мистер Джозеф Сэрфес заметил леди Тизл, вас беспокоит сознание вашей невинности.[6] Он обвинил вас в том, что вы выпили, — следует войти и сделать именно так. Почувствуете себя лучше.

Полицейский колебался.

— Да, сэр, ну, не знаю. Факт, я испытал что-то вроде шока.

— Как и я, — сказал Питер. — Ради Бога, входите и поддержите компанию.

— Да, сэр, — повторил полицейский. Он медленно поднялся по ступенькам.

Поленья в камине светились сквозь пепел тёмно-красным светом. Питер поворошил их, чтобы вновь вспыхнуло пламя. «Посидите, — сказал он, — я вернусь через мгновение».

Полицейский сел, снял шлем и осмотрелся, пытаясь вспомнить, кто занимает этот большой дом на углу площади. Герб, выгравированный на большом серебряном шаре на каминной полке, не говорил ему ничего, даже при том, что он повторялся в цвете на спинках двух обитых стульев: три бегущие белые мыши на чёрном поле. Питер, тихо выйдя из тени под лестницей, поймал полицейского на том, что тот водил по контуру толстым пальцем.

— Изучаете геральдику? — спросил он. — Семнадцатый век, не слишком тонкая работа. Вы новичок в этих местах, не так ли? Мое имя Уимзи.

Он поставил поднос на стол.

— Если предпочитаете пиво или виски, только скажите. Эти бутылки просто соответствуют моему настроению.

Полицейский с любопытством осмотрел длинные горлышки и выпуклые, обернутые в серебро пробки. «Шампанское? — спросил он. — Никогда не пил, сэр. Но хотелось бы попробовать эту штуку».

— Вы найдёте его слабеньким, — сказал Питер, — но если выпьете достаточно, то поведаете мне историю всей своей жизни.

Пробка выстрелила, и вино вспенилось в широких бокалах.

— Итак! — сказал полицейский. — За вашу добрую леди, сэр, и за нового молодого джентльмена. Долгой жизни и всего самого лучшего. Немного напоминает сидр, не так ли, сэр?

— Лишь чуточку. Скажете своё мнение после третьего бокала, если сможете вытерпеть его так долго. И спасибо за ваши добрые пожелания. Вы женаты?

— Пока нет, сэр. Надеюсь, когда я получу повышение. Если только сержант… но об этом здесь ни к чему. А вы, сэр, долго женаты, если я могу спросить?

— Чуть больше года.

— Ага! И как вы находите, оно того стоит, сэр?

Питер рассмеялся.

— Я провел последние двадцать четыре часа, задавая себе вопрос, почему, когда мне действительно улыбнулась удача и удалось завладеть сокровищем, я обязательно должен был оказаться этаким идиотом, который рисковал потерять всё в этом проклятом глупом эксперименте.

Полицейский сочувственно кивнул.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Мне кажется, что жизнь именно такова. Если вы не рискнёте, то никуда не придёте. Если же рискнёте, всё может пойти не так, как надо, и где вы тогда? И в половине случаев, когда вещи происходят, они происходят прежде, чем о них успеваешь подумать.

— Совершенно верно — сказал Питер и вновь наполнил бокалы. Он заметил, что полицейский понемногу успокаивается. Как истинный человек своего класса и образования, Питер в моменты сильных переживаний тянулся к компании обыкновенных людей. И действительно, когда недавний внутренний кризис угрожал разрушить его нервную систему, он полетел в буфетную к дворецкому с безошибочным инстинктом почтового голубя. Там к нему отнеслись очень гуманно и позволили чистить серебро.

Рассудком, так странно обострённым шампанским и нехваткой сна, он наблюдал реакцию констебля на Пол-Роже урожая 1926 года. Первый бокал обнажил философию жизни, второй вызвал имя — Альфред Бёрт — и дополнительный намек на некую таинственную обиду, нанесённую сержантом участка, третий стакан, как и предполагалось, вызвал к жизни историю.

— Вы были правы, сэр, — сказал полицейский, — когда определили, что я новичок. Я прибыл только в начале недели, и поэтому не знаком не только с вами, сэр, но и с большинством здешних жителей. Джессоп сейчас знает всех, да и Пинкер тоже знал, сейчас его перевели на другой участок. Вы, должно быть, помните Пинкера — крупный парень, два таких как я, с песочными усами. Да, полагаю, помните.

— Итак, сэр, как я и говорил, я знаю район в общих чертах, но не как свои пять пальцев, если можно так выразиться, и могу иногда выглядеть глупо, но это не мешает мне видеть то, что я действительно видел. Видел и всё, и не пьян я был или что там ещё. А что касается ошибки в числах, ну, в общем, это могло произойти с каждым. И всё равно сэр, именно 13 было тем числом, которое я видел так же ясно, как сейчас вижу нос на вашем лице.

— Невозможно выразиться убедительнее, — сказал Питер, нос которого было трудно не заметить.

— Вы знаете Меррименс-Энд, сэр?

— Полагаю, что да. Разве это не длинный тупик, идущий где-то позади Саут-Одли-стрит, с линией домов на одной стороне и высокой стеной на другой?

— Правильно, сэр. Высокие, узкие дома, все одинаковые, с широкими подъездами и колоннами.

— Да. Как выезд с самой жуткой площади в Пимлико.[7] Ужасно. К счастью, я полагаю, улица так и не была закончена, в противном случае мы бы имели ещё один ряд чудовищ на противоположной стороне. Вот этот дом относится к чисто восемнадцатому столетию. Как он вам?

Констебль Бёрт оглядел просторный зал — камин в стиле Адамов,[8] обшитый панелями с изящными мелкими карнизами, фронтонами на дверях, высокими полукруглыми окнами, освещающими зал и галерею, лестницу благородных пропорций. Он подыскивал подходящую фразу.

— Это — дом джентльмена, — констатировал он наконец. — Пространство чтобы дышать, если вы понимается, что я имею в виду. Кажется, что здесь просто нельзя вести себя вульгарно. — Он покачал головой. — Хотя, уж извините, я не назвал бы его уютным. Это не то место, где хочется посидеть в рубахе без рукавов. Но у этого дома есть класс. Я никогда не думал об этом прежде, но теперь, когда вы об этом спросили, я вижу, чтó не так с теми домами на Меррименс-Энд. Они — какие-то сдавленные. Сегодня вечером я был в нескольких из них, и это правда: они — сдавленные. Но я хочу вам рассказать об этом.

— Это случилось сразу после полуночи, — продолжал полицейский, — когда я завернул на Меррименс-Энд в рамках своего обычного служебного обхода. Я уже почти дошёл до дальнего конца, когда увидел человека, который подозрительно жался у стены. Там, знаете ли сэр, есть ворота в некоторые сады, и этот парень ошивался около одних таких ворот. Довольно грубоватый человек в мешковатом старом пальто — мог быть бродягой с набережной. Я направил на него фонарь, — потому что улица не очень хорошо освещена, а ночь выдалась тёмной, — но не смог разглядеть большую часть его лица, потому что он нахлобучил рваную старую шляпу и был обмотан вокруг шеи большим шарфом. Я подумал, что он здесь не к добру и уже собирался спросить, что он тут делает, когда услышал в высшей степени страшный крик из одного дома напротив. Это было ужасно, сэр. «Помогите! Убийство! Помогите!» — кричали так, что просто мороз по коже.

— Голос был мужской или женский?

— По моему, мужской, сэр. Больше похож на рёв, если вы понимаете, что я имею в ввиду. Я говорю: «Эй, в чём дело? Какой это дом?» — Парень ничего не отвечает, но показывает, и мы с ним вместе бежим через улицу. Как только мы добрались до дома, послышался шум, как будто внутри кого-то душат, и удар, как будто что-то упало напротив двери.

— О, Боже! — произнёс Питер.

— Я кричу и звоню в колокольчик. «Эй! — кричу я. — Что здесь происходит?» и затем стучу в дверь. Никакого ответа, и поэтому я вновь звоню и стучу. Тогда парень, который был со мной, открыл клапан щели для почты и заглянул в неё.

— Был ли в доме свет?

— Везде было темно, кроме фрамуги над дверью. Она была ярко освещена, и когда я посмотрел на неё, то увидел номер дома 13, нарисованный, как вам это нравится, прямо на фрамуге. Ну, а этот парень всё смотрел и внезапно как-то всхлипнул и отпрянул. «Эй! — говорю я, — в чём дело? Дай-ка глянуть». Таким образом, я приложил глаз к этой щели и заглянул.

Констебль Бёрт сделал паузу и глубоко вздохнул. Питер перерезал проволоку у второй бутылки.

— А теперь, сэр, — сказал полицейский, — хотите верьте, хотите нет, я был тогда так же трезв, как сейчас. Я могу описать всё, что видел в том доме так, как будто это нарисовано вот на этой стене. Не то, чтобы я увидел слишком много, потому что щель была неширокой, но, слегка скосив глаза, я мог смотреть прямо через холл и частично видеть обе стороны и часть лестницы наверх. И вот что я увидел, и следите за каждым моим словом в связи с тем, что случилось потом.

Чтобы язык двигался свободнее, он сделал ещё один большой глоток Пол-Роже и продолжал:

— Пол в холле. Я видел его очень чётко. Весь из черно-белых квадратов, как мрамор, и уходит далеко вглубь дома. Примерно на полпути спереди и слева была лестница с красным ковром и на ней — белая голая женщина, несущая большой горшок с синими и желтыми цветами. В стене рядом с лестницей была открыта дверь и за ней — комната, вся освещенная. Я мог видеть только конец стола, уставленный большим количеством бокалов и столового серебра. Между этой дверью и парадной дверью стоял большой черный шкаф, блестящий, с нарисованными на нём золотыми фигурами, как на вещах, которые показывают на выставке. Прямо позади — нечто вроде оранжереи, но я не смог разглядеть, что же там было, только выглядело всё очень весело. Справа была дверь, и она также была открыта. Очень симпатичная гостиная, насколько я мог видеть, с бледно-голубыми обоями и картинами на стенах. В холле также были картины, и столик справа с медным блюдом, например для того, чтобы класть на него карточки посетителей. Я как будто вижу всё это теперь, и я спрашиваю вас, если всего этого не было, то разве смог бы я просто взять и всё так описать?

— Я знавал людей, которые описывали то, чего не было, — глубокомысленно сказал Питер, — но редко что-либо в этом роде. Про крыс, кошек и змей я слышал, и иногда про нагие женские фигуры, но с маниями, связанными с лакированными шкафами и столиками в холлах, я знаком плохо.

— Именно так, сэр, — согласился полицейский, — и я вижу, что пока вы мне верите. Но вот дальше всё не так просто. В этом холле лежал человек, и я совершенно уверен, сэр, так же как в том, что сижу здесь, что он был мёртв. Это был крупный человек, чисто выбритый, и он был в вечернем костюме. Кто-то всадил ему в горло нож. Я мог видеть ручку — это было похоже на разделочный нож, и кровь разлилась, блестя, по мраморным квадратам.

Полицейский посмотрел на Питера, провёл носовым платком по лбу и прикончил четвертый бокал шампанского.

— Его голова была около конца столика в холле, — продолжал он, — а ноги, должно быть, были около двери, но я не мог видеть того, что было ближе ко мне из-за дна почтового ящика. Понимаете, сэр, я смотрел через проволочную сетку ящика, в внутри что-то было, наверное письма, что не давало мне заглянуть вниз. Но я видел всё остальное: впереди и немного в обе стороны, и это, должно быть, выжглось в моём мозгу, как говорят, поскольку я не думаю, что смотрел больше, чем четверть минуты или около того. Затем весь свет сразу погас, как будто кто-то выключил главный выключатель. Тут я оглянулся и, не боюсь вам признаться, почувствовал себя немного странно. И когда я огляделся, — вот те на! Мой тип в шарфе дал дёру.