Половецкие пляски

Жизнь устроена в точности как детская прибаутка: по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам, в ямку — бух, раздавили сорок мух. Что толку от сорока мух? Вот и весь смысл божественной игры.

К вечеру, к коварному закату как раз Рита уснула. Объясняли ей не раз — не спи на закате, пробуждение будет неласковым и глаза распухнут. Елизавета задумчиво и вяло звонила в пустоту — нужные абоненты не желали слышать крика о помощи. Примерно в духе афоризма «Письмо, в котором ты просишь денег, мы не получали». Незаметно в квартиру проник Юнис, в свое жилище — как вор. Лиза отметила только его оплошность со скрипом кипятка в заварочном чайнике — и поняла, что кто-то в доме есть. И уж понятно кто, если молчит, как рыба об лед. «Наплевать. Сейчас нацежу ему со дна пятьдесят граммулек, благо, что Рита уснула. Сейчас его задобрю. Пусть это чучело молчит, но молчит миролюбиво…»

Юнис на сей знак внимания вдруг даже с ней поздоровался. Потом попросил присесть. Лиза покорно села и отдалась естественному ходу событий: она давно ждала возмездия в виде выговора или изгнания. Слишком беззаботно она здесь обитала, и хоть не лопала хозяйские харчи — она вообще почти не ела, — но должна же она когда-нибудь разозлить хозяина. Хоть чем-нибудь. Пусть даже он терпелив, как ангел, и сострадателен, как мученик.

Но Юнис ни о чем подобном словом не обмолвился. Он вдруг так просто и совсем не по-эстонски сказал, надоела, мол, девочки, мне ваша трехомудия. Из-за вашей дури мы тут все сгнием заживо. Вы — тетери, и друзья ваши — мудаки, и каши с ними не сваришь… Сказал, резко опустив на стол тонкую стопочку аккуратных денег. И заорал, выпучив водянистые глаза: «Чтоб она завтра же была у врача, слышишь, ты, завтра же!..»

Елизавета Юрьевна была готова из благодарности «упасть семь раз на спину, семь раз на живот», как гласил эпистолярный оборот персидских вельмож, но от неожиданности она оскорбленно выдавила: «Ты чего?!» — и замерла, как суслик под прицелом. «А ничего», — уже лениво протянул Юнис, забыв вправить выпученные зрачки обратно. На столе, как будто по мановению шальной скатерти-самобранки, возникла только что выпитая их с Ритой бутылка, только полная и нераспечатанная. На самом деле это был уже новый сосуд с бодрящим зельем. Но не в том суть…

Лиза не то чтобы посмотрела на Юниса как на явившегося с небес пророка… Но истеричный симптом был налицо. А быть может, напротив, очень здоровый симптом, но доселе незнакомый. Ей захотелось выйти замуж. За Юниса. И родить ему детей, маленьких толстых эстончиков. И пусть рядом с ней всю жизнь будет маячить эта молчаливая рожа. Мужчине идет костноязычие, недаром все киносупермены страдают явными нарушениями речевого аппарата — говорят мало, скупо и с большими паузами, и в этих паузах — вся соль эротики, что бы там ни говорили об изысках и чувственной изобретательности… Сие неожиданное озарение так подкупило Елизавету, что она вдруг рассказала Юнису так много лишнего. О себе, и не только. Он слушал. И хорошо, что изредка наливал себе и ей, себе — для разогрева, ей — для красноречия. И было по-свойски уютно — как обычно на маленькой кухне осенним вечерочком. Весь свет, выжатый из размытых зависью сумерек, будто сосредоточился в этих шести квадратных метрах, и впервые радовали отсутствие Наташи и присутствие человека под номером три в этой семье. Не то чтобы Елизавете Юрьевне не хватало жилеток для того, чтобы поплакаться, плечей для того, чтобы опереться… Другое. Люди о тебе либо все уже знают, либо устали знать, они уже срослись с тобой корешками, где-то глубоко-глубоко, но никогда не сольются с тобой выше, на взлете, ибо две прямые могут пересечься лишь единожды… Впрочем, евклидова геометрия не совсем уместна, просто Юнис — новенький и что-то выигравший в этой жизни, и от Наташи он завтра уходит, потому что она его не любит. Даже по ночам.

Говорил, какой он черствый и жестокий, что однажды избил собаку. А собака его полюбила еще больше. И это якобы так похоже на женщин: до поры до времени их бьешь, а они любят еще больше. «Эпиграф к «Анне Карениной» помнишь? Не буду говорить, что из Библии, потому как Библию не читал, а Анну Каренину читал — первые пятнадцать страниц. А эпиграф в самом начале — «Мне отмщение и аз воздам»… Помнишь? Кому больше прощается, тот крепче любит. Это тоже из Библии. Это уже про мужчин…»

«Я тебя раньше не любила, а теперь зато!..» Юнис улыбался, и было ясно, что он тоже раньше — ни-ни, зато теперь… Вот-вот он снимет квартиру, свою квартиру! Прочь из Наташиного бардака — он всех ждет к себе в гости, только к себе, здесь ему более не место. Его дочь играет на скрипке, она будет приходить по воскресеньям и играть на скрипке. Впрочем, шут с ней, со скрипкой…

«А… Наташа?» — учтиво интересовалась Елизавета, хотя знала, что у Наташи давно другие ходили в фаворитах, но как из вежливости не попытаться «спасти семью». «О… если б ты знала. Наташа — хорошая Наташа. Умная. Два института. Но почему она не моется? Вот скажи мне — почему она не моется. Почему ей лень помыться хотя бы раз в два дня? Скажи мне… От нее же пахнет!»

«Ну перестань… — Лиза побаивалась мужских истерик. — Перестань. Она моется. Тебе кажется, что пахнет. Ну скажи ей, в конце концов. Намекни! Это же так просто. Скажи «давай помоемся вместе»…»

«Черт побери! Как это — помоемся вместе, если у нее вечно какая-то шантрапа пасется в доме, она с ними пьет этот ужасный деревянный чай. Я ей даю деньги вечером, говорю: «Наташа, купи хороший чай». А она покупает какое-то дерьмо, а деньги копит на кисточки. Художница хренова! Ну бог с ней, пусть рисует, но зачем же при этом гадость жрать. Дам я ей денег на кисточки, хоть на холсты, но пусть она хоть что-нибудь сделает по-человечески. Да, я пенек! Я хочу приходить в свой дом и чтоб тапки кошачьей мочой не пахли! И чтоб хотя бы чай в доме был. Я умею сам готовить, мне так даже лучше, но пусть в доме будет хоть кусочек чего-нибудь. Хоть шпроты…

Елизавета ленилась спорить. Si non non. Нет — так нет. Наташа, к счастью, так и не возвратилась домой этой ночью. Юнис с Лизой легли на одну кровать, попка к попке. Кроме детской, в доме имелось лишь две лежанки. Одну из них занимала блаженствующая в грузном пьяном сне Рита. Другая — супружеское ложе — конструктор из твердых прямоугольных подушек.

В действительности это было отговоркой. Елизавета могла притулиться и на сломанном раскладном кресле, по шаткости напоминающем тренажер для тренировки вестибулярного аппарата. Лиза не раз здесь почивала. Но сейчас хотелось уснуть «на брудершафт» с кем-нибудь. То есть с Юнисом Халитовичем, разумеется. Ему хотелось того же. Они порадовались друг другу. Правда, Юнис игривым шепотом поинтересовался: а ты, мол, сифилисом не больна случайно, бедолажка? И Лиза честно призналась, что не знает. Одному ведь Господу все ведомо.

Они тихо уснули, не причинив друг другу пикантных беспокойств.

Глава 8

Краткое содержание предыдущей Маргариты

Утро выдалось сухим и ветреным, так что у всех проснувшихся сразу губы покрылись коркой, а уличный термометр сдуло с кухонного окна, и теперь он маячил на соседней карликовой крыше. Рита в радостном трепете толклась у зеркала, будто невеста перед венчанием. «Мы должны зайти к Соне, мне нужно переодеться… перед больницей», — повторила она в пятый раз. Лиза в пятый раз кивнула — теперь уже ощущая космическую торжественность момента. Нет, три больничных дня в космическом масштабе, разумеется, ничего не значили. И эти несчастные деньги — тоже. Да и отдельно взятая Рита с ее отдельно взятым сифилисом — тоже. Нечто другое, счастливое расположение звезд, наверное, судьба — избушка на курьих ножках, повернувшаяся к лесу задом, а к ним, дуракам, передом…

Вероятно, о Рите нужно знать… Или как раз не нужно, чтобы легче дышать рядом с ней и не бояться ранить ее неловким жестом или звуком. Рите довелось родиться слишком ожидаемым ребенком в слишком безмятежной семье. Жили-были папа и мама, и не было у них детей, потому что у мамы барахлило сердце и, по правде говоря, не жилец она была на этом свете. А в слабеньких природа обычно столько всего напихает, что удивляешься, как они еще с ног не валятся от большого ума своего, от латыни и от скерцо и анданте наизусть. Как они не устают играть двумя руками там, где предписано четырьмя… А звали ее Бронислава. Тетя Броня работала завлитом в театре, кроме этого, она рисовала, играла на скрипке, вышивала и крестиком, и ноликом, пела на немецком Шуберта и на итальянском Адриано Челентано, садилась в позу лотоса и знала, что такое «сатори». Но ей хотелось еще и того, что есть у всех. Ребенка то есть. Врачи наложили вето на эту прихоть и далее сняли с себя всякую ответственность за последствия. Тетя Броня говорила: «Когда у тебя в шкафу одни вечерние шелка, все отдашь за фланелевый халатик». Она тогда до смерти захотела быть обычной многодетной курицей. И родилась Маргаритка, цветок цветков.

Здоровье Брониславы Генриховны поблекло, но этого никто не заметил, ибо здоровье внутри, а великое счастье — снаружи, а тем более — вопящий божий дар в коляске. И в него-то Бронислава истерично захотела впихнуть весь свой интеллектуальный извилистый путь экстерном и еще два языка, семиструнную гитару, искусствоведение и даже мимику и жест.

В четырнадцать лет Маргарита улыбалась всем и вся, и мир ставил ей жирные «пятерки» в дневник. Ну, быть может, и не весь цельный, невообразимо круглый и вращающийся мир, а лишь частичка его, маленький мирок в пределах школьного забора, понурых дворовых железок, исполнявших роли ракет и лесенок в небо, да омерзительных субъектов, щупавших девочек за попки… Риту принимали без вопросов, как все счастливое и бесхитростное. У Риты почти все было, даже модные розовые кроссовки. Так уж вышло.

Потом у нее «перестало все быть» — она уехала из дома. Могла бы, конечно, не валять дурака, одолеть институты, выйти замуж, крахмалить занавески и воротнички, работать учительницей музыки… А что такого? Но ей показалось это стыдным, вроде подглядывания в чужие окна и списывания из чужой тетрадки. И она предпочла наколбасить сочинение на свободную тему. Тема называлась «Трудный путь великой музыкантши». Все трудности она изобретала себе сама, и это были стильные музыкальные трудности — от всевозможных абстиненций до фолликулярной ангины. Тетя Броня стала совсем плоха. Дочь бодро звонила ей раз в месяц и о себе не пела ни слова. Но тетя Броня страдала телепатией; если женская любовь бывает слепой, то материнская чаще всего — ясновидящей. И от нее Маргарите было не скрыться, она кусала локти и изо всех силенок маскировалась — посылала маме просветительские подарки в виде альбомов Модильяни и подозрительные, никому не известные поэтические опусы в глянцевых обложках. Мол, that’s all right, mama. Ничто не спасало: маме уже снились вещие сны о нездоровье…

Глава 9

О добре и зле, о дружбе и не очень

На три дня Рита пропала. За это время Елизавета Юрьевна настырно исполнила долг прошедшей дружбы: она предупредила Катерину об опасности. Она постучала в дверь, отказалась от супа, от ласкового приема… Катя не лицемерила, ее любимое «как ни в чем не бывало» было совершенно иным свойством, для которого еще не придумали названия. Она спокойно смотрела сквозь Елизаветины истерики, Риткины страсти, глаза ее, до того большие и навыкате, словно переполненные гелием воздушные шарики, готовы были улететь отдельно от тела в доказательство безмятежного Катиного счастья. Она сообщила излишне торжественно, что ждет ребенка, а Веня покупает комнату. У Лизы в голове промелькнуло другое: «Раньше Кате не везло с мужчинами. Но она продолжала улыбаться, следить за прической и покупать ароматы для причинных мест. И ничуть не смутилась, когда блудливый хлюпик Яша заявил, что его тошнит от «мятной пиписьки». Ну и пожалуйста, подумала гордая Катерина, не очень-то и хотелось. Она дождалась награды за хорошую мину при плохой игре. Теперь она имела хорошую игру при не очень хорошей мине. Вероятно, токсикоз».

«Ну что ж… здорово, я рада», — сказала озадаченная и очень далекая от радости Елизавета. Вообще-то нужно было срочно спасаться бегством или обретать христианскую любовь к врагам своим. Но Лиза оказалась где-то между… Советовать счастливым людям сделать пробу Вассермана — это уже слишком. Елизавета чувствовала себя неудачливой завистливой разлучницей. Или сестрами Золушки и крысой Ларисой заодно. Что с того, что в кармане у нее лежала злополучная справка Маргариты, а в голове теплились благие намерения. Справку она так и не вынула на свет божий, а Катерина снова стала милостиво предлагать свои угощения: я, мол, за все вас прощаю, но болезнь вы выдумали неудачно, а может, и не выдумали, но к нам с Венечкой она отношения не имеет. Вот такая я великодушная, Екатерина Третья…

Лиза вышла на воздух в поту и в злом недоумении. Ее и раньше озадачивала Катина неуместная откровенность. Конечно, «та» откровенность была не чета теперешней — обычно Катерина исповедовалась не в свою пользу. Спокойно, тихо и детально она описывала свои падения в глазах обожаемых и любимых, и сигаретка ее ровно ходила в руке к губам и обратно, ни единым сбоем не нарушая маятниковой траектории. Словно Катерина с достоинством злорадствовала, и отнюдь не о себе. Так же могильно она пела и о Яше, самом темном пятне ее «секси уэй». И о мятном запахе, и о том, как ему не нравилась чересчур развесистая и выпуклая анатомия вульвы — а он, мол, мечтал о женщине с младенческой промежностью. И прочая, совершенно не нужная вроде бы Лизе дребедень. Катя любила гулять с Лизой, а Лиза не понимала, с чего вдруг такая любовь, ибо она как следует никогда не слушала, смотрела в сторону и про себя перемалывала собственные треволнения хлипкой мельницей разума. Ей было, в общем-то, не до Кати. Но Кате было «до нее». Зачем такие промахи судьбы случаются — вопрос, но Лиза относилась к ним без особой печали. Она не считала взаимность непременным условием справедливости и посему просто мирилась с вторжениями странной особы в свой мир. Похоже, это Катю и грело, на большее она не рассчитывала. Елизавета дивилась такой покладистости, и оттого ей было неловко сказаться больной или не в духе. Великое коварство — жалость, и, похоже, это называлось именно жалостью, пассивной и интеллигентской. Полезнее иной раз с порога нахамить, на худой конец «да» и «нет» не говорить, затушить, затоптать дорожку в ненужную дружбу, дать понять, что… Грубо, зато потом легко обоим. Ан нет. Разве плох котенок ниоткуда, с улицы или просто из вселенной?.. Всех возьмем, кто попадется под руку, и приведем в свой хоровод, а уж за то, какие там дальше начнутся кадрили, — Бог лишь в ответе. И не приведи Лиза Катерину в благодать Орлиного — Габе не пришлось бы на закопченной кухне утешать Ритку, целуя ее в ушко, а та до сих пор по ночам вместе с Веней счастливо обрывала бы пионы на клумбах. Земля была бы раем, если б люди встречались в правильное время в правильном месте. Но тогда б этот мир был лишен обаяния внезапности, и посему порядок презирают; порядок — смерть, хаос — жизнь.

Эти три дня принесли еще кое-что забавное: Юнис сделал Лизе предложение. Шутить изволил. Быть может, у него все было всерьез, но Лиза про себя смеялась. Ибо и впрямь самое время посвятить Юнису остаток жизни, более расплачиваться за долги нечем. Желания исполняются, если про них основательно забыть, а Елизавета успела забыть о теплом вечере без Наташи…

И тем не менее приятно, пусть даже — и некстати, и смешно. Не хватало Елизавете женской фантазии, женской хватки или женских толкований, всего женского, а может, все из-за гормонов. А то бы возгордилась, приосанилась, все-таки замуж позвали нежданно-негаданно. Ведь хотя бы чуточку это правда или целиком — правда, сплошная большая и толстая правда. Елизавета же толковала любое внимание к себе как недоразумение, будто жила эдакой букашкой в мире гигантов. Почему, почему?! Да вот потому что. Будто служанка среди господ… Размечтаться-то можно до золотого трона, до выкрутасов Клеопатры, до Беатриче, до Сони, в конце концов, у которой всегда была готова небылица про «бэль э гранд пассьон»… А на деле — горькая пилюля в зубах. Это нужно помнить и не расслабляться. Так нехитро, по-солдатски разумела Елизавета Юрьевна, будто и не бывает наяву сладостей и маленьких сюрпризов, будто и улыбается она только во сне, будто и полюбить ее, такую чернавку, никак нельзя…

Ограды блестели, как губы. Кинематографичные губы в темноте. Не то чтобы дождь, но какая-то слезливость во всем, предтеча ужаса земного — осенней ночи бесприютной. Трех-четырехмесячной ночи с темнотой в подъездах, со скользкими площадями и битыми телефонными будками, в которых не дождешься ни ответа, ни привета. А ответ нужен позарез — не подыхать же в это проклятое время года, не спрятавшись под крышу, под крылышко доброй птицы — какой-нибудь.

С домом было все в порядке, ибо его не было. Но были чужие дома. Соня однажды затронула эту больную струнку. Она осторожно завернула пассаж о том, что, мол, так можно и до сорока лет скитаться в свободном полете, без пристанища, без средств и без семейства, наконец. И многих это сгубило и сломало, и вернулись они, несолоно хлебавши, в родную глубинку, и пусты были их глаза… «А ты не боишься, — с неуместной прохладцей спрашивала она Елизавету, закутавшую свой цистит шалью и глотавшую просроченные антибиотики, — что тебя ждет та же участь?..» — «Не боюсь», — зло отвечала свирепевшая страдалица Елизавета Юрьевна. «Почему? — вопрошала раззадорившаяся Соня. — Все так говорят, все думают, что они особенные, думают, что у них гарантия…»

«Слушай, Сонь, вот, допустим, ты едешь в поезде… задружилась с соседями, пьешь с ними водку… гипотетическую водку, на самом деле — все что угодно… пьешь, закусываешь, болтаешь. И не боишься, что поезд сойдет с рельс. А ведь никто не дал тебе гарантии, что именно этот поезд под откос не полетит. Всегда существует хотя бы крошечная вероятность катастрофы, но ты-то о ней не думаешь, когда пьешь водку, черт подери. Вот и я не боюсь не из-за каких-то дурацких гарантий, а просто не боюсь, и все. Понятно?!»

«Понятно, — настороженно бормотала Соня. — Только не нервничай так. Я же без задней мысли…»

Но Елизавета Юрьевна нервничала. Потому как на самом деле боялась. Иногда. И потому что Соня не бывает без задней мысли. Не по злому умыслу — такой родилась. И в этом они с Леней Габе удивительно сочетались: как встретятся — не то чтобы кости ближнему промоют, а танками по нему проедутся. А потом жалеют, плачут в кулачок, бегут выручать, руку протягивать. Только рука дрожит и норовит ослабить пальцы.

Так они осчастливили Наташу. Соня читала Юнису вводную лекцию об искусстве, исподволь посвященную тому, что Юнис — тупица. Соня искренне верила в то, что Наташа будет спасена от эстонского ига. В итоге Юнис залепил Наташе оплеуху и пошел читать перед сном старенького «эстонского» Монтеня, которого мусолил с незапамятных времен. Наташа долго пребывала в недоумении, за что ей-то досталось, она вроде помалкивала в другой комнате. Грустно было…

Глава 10

Имея — хранить, потерявши — не плакать. Запоздалая больничная мудрость

Рита валялась в джинсах на белоснежной койке и пускала мысли на самотек. О том, что в тисках случайностей плетется мудрый узор неслучайного; и кто-то уже заикался о том, что люди выбирают друг друга по болезням, обладая удивительным чутьем по этой части. Но не по тем болезням, любая из которых по сути — шаг к смерти, а по тем, что, напротив, внезапные причуды жизни. И козыри упали так, что нынешний сифилис явно возрождал светлые силы души. Рита полюбила больничного профессора. Под капельницами пребываешь в состоянии мнимого семнадцатилетия, то есть причастия скорее страдательного, чем действительного: тебе вкалывают, на тебя смотрят, тебя осматривают и вообще играют с тобой, как с анатомической моделькой, желая оправдать модные теории и положить в карман лишнюю бумажку. А уж потом ты можешь обидеться. Или возблагодарить. Точно по этим нотам истероидные девочки разыгрывают первую влюбленность — сначала с ними что-то делается, что-то их мучает, волнует и восхищает, а потом это «что-то изнутри» вылезает, как экскремент, и, в сущности, все. Тогда они обижаются и становятся немного феминистками. На недельку, на две… Или, напротив, радуются, что легко отделались. Вопреки здравому смыслу в этом переплете есть много чего приятного, и Рита вспомнила это — вспомнила, как хочется иной раз выдать свою нерасторопность за чужую сноровку, за чей-то умысел, не важно — злодейский или благой. Впрочем, редко можно провести черно-белую грань между праведным и лукавым, ибо человек часто не знает, чего хочет; и уважаемый бородач профессор вряд ли смог бы вразумительно и четко сказать, чего он добивался подмигиваниями и разговорчиками с сифилитической пациенткой. Желанный результат очерчен весьма туманно и условно, в жизни всегда есть нечто от алхимии — женская работа и детская игра, — а уж что получится, то и получится, просто потому, что на полпути можно найти то, чего ждал лишь в завершении, и можно запутаться в широте и долготе и считать заветный материк Индией, а не Америкой — не в букве суть. Земля вертится хитрым образом, и то, что мнишь поиметь при удобном случае, получаешь только потом и содранными локтями, и, напротив, в серенький четверг выплывает то, на что вознамерился потратить годы; хотя лучше и не тратить ночи на эти раздумья, а получать все что угодно, лишь бы в жилу. Выдавать действительное за желаемое.

Так умиротворенно Рита просыпалась на своей койке, и время получалось приятно тягучим. Вечерами по логике вещей полагалось бормотать благодарственные молитвы. Если бы не Лизка… Она гениальна, если нужно кого-то выручать. Иной раз в лихую годину Риту охватывал постыдный, как детская неожиданность, страх — а что если Лиза возьмет и исчезнет? Мало ли куда — стран на свете много. Найдет тепленькое местечко или важного мужа. Ее щепетильная физиономия мамочки-отличницы много кому внушает доверие. И сразу забросит Риту, словно старомодную туфлю. Нет, ни в коем случае не предательство. Просто Марго не покидало однажды пойманное чувство, что Лиза пока не в своей игре. А вот когда она эту игру почует… только пятки у нее засверкают.

От лукавого эти мысли, Рита знала и стыдилась. Но стыдиться, по сути, было нечего, она благословляла в душе любые Лизкины порывы без всяких оговорок. К счастью, внутри Елизаветы Юрьевны сидели все трое — лебедь, рак и щука, и прежде чем Лиза сдвигалась с места, ее долго одолевали противоречия. А посему ничего внезапного обычно не случалось…

Так что Рита старалась не думать о худшем и передавала Юрьевне по телепатическим каналам слезные «спасибо» за то, что она не в кэвэдэшном гадюшнике, а в этих платных комнатках с веселеньким ситчиком вместо штор, с вкрадчивыми медсестрами и милыми соседями. Деньги иной раз имеют седативное воздействие, правда, более на тех, кто их просто и естественно нащупывает в кармане, как носовой платок, чем на тех, кто ради них горбатится и рвет сухожилия. Как показывал опыт, это совершенно разные касты, и в этой больничке мариновались по большей части первые. Неназойливые. Те, кому до лампочки чужие прически и кошельки, кто курит белые сигареты… Или просто так казалось — все здесь было будто припудрено, и посему Маргарита сто раз могла обмануться из-за белой пыли в глазах. Из грязи да в князи, что касается Маргариты, и она помалкивала, ибо находила себя полным профаном и невежей по части верхних слоев. О деньгах она думала одно: они тогда деньги, когда достались легко, в наследство или еще черт знает как, но только не ценой синей или красной рожи. Иначе это уже не деньги, а язва желудка, геморрой, неврастения или увядание простаты.

На соседней кровати жила пловчиха Лера. Она лежала здесь повторно. То есть со вторичным. Через год после этой больницы непокорный шанкр у нее возродился. Сам по себе. Правда, лечащий врач активно убеждал Риту и еще пару впечатлительных пациенток, что Лера просто снова поимела неудачный контакт. Где-то на задворках разума, конечно, шевелилась мыслишка о странности подобного невезения, но Маргарита решила, что с нее треволнений хватит. Она не станет вдаваться в чужие тревожные подробности и влезать в чужую шкуру. Хватит. Она здесь вылечится раз и навсегда. А другие пусть как хотят.

И пусть врачи будут ласковыми, а сон — безмятежным…

Потом, правда, все испортит Толик, который кривым безжалостным пальчищем укажет на подозрительные детали, которые легко утекли мимо Маргаритиных глаз. Особенно он будет издеваться над предписанием в течение года не иметь любовников и даже забыть о половом возбуждении. Толик хохотал, задрав ноги в зеленых носках, и предлагал Рите обколоться бромом, а лучше просто лечь в дурдом. А также — успокоить по части любви всех вокруг, и пусть ходят с тазепамными физиономиями: возбуждение — такая зараза, лечить от нее нужно всех, чохом…

Но прозрения случились позже, а в больничном покое Рита ощущала ретивую готовность год не есть шоколад, воблу, соленых орешков, берлинское печенье — все любимое, — лишь бы кошмар не повторился. И лишь бы не лицезреть более Катерину…

Катя — глубокая тема, ибо чем непонятней тема, тем глубже, даже если ларчик открывается просто. Она появилась в Орлином и тут же стала дублером. Прибилась, как щепочка, к Елизавете, и вот они уже ютились втроем на корявых Венечкиных фото. Катя казалась славной, только чересчур утомительной. Бодро интересующейся. Вроде того, что «как ты думаешь, если б Ницше не страдал головой, он бы стал Ницше?». Рита, основательно путаясь в философиях и опаздывая на свидание, из вежливости держала лицо. Т. е. сохраняла образ «умненькой». Т. е. любой вопрос щелкала, как гнилой орешек. Обычно она без зазрения совести порола отсебятину, а потом быстро выбрасывала ее из головы. Она не помнила, что говорила. Зато это помнила Катерина. Приходилось проявлять изнурительную вежливость, чтобы выслушивать «а помнишь, ты говорила…» и вплетать все это в одну канительную косичку якобы логики и смысла…

Если Рите вдруг приспичило купить четки — она через неделю хотела чего-нибудь еще. Не пыхтеть же из-за этого специально, вот если б они случайно подвернулись… Катенька, однако, четки находила. Именно те, о которых жужжала Маргарита. Та расцветала в предвкушении подарка, а зря. Катя ничего такого и не думала, она покупала себе. «Ей-то зачем, — удивлялась озадаченная Марго, — она же не чует, что вещи бывают живыми, а рука, их хранящая, — святой?..» Катя — приятная барышня, такая распахнутая на все пуговицы, в общем, славный одуванчик… но пардон — и длинное многоточие. Такие словечки, конечно, даже ночью шепотом в колодец не произносились (а Господь, видать, и впрямь карает за мысли), но сейчас уж можно было сбросить покрывальце хорошего тона. Лучше бы его сбросить гораздо раньше, но задним умом все сильны, а в Орлином было не до ума. Гроздья людей, слепые котята днем, бешеные мартовские коты ночью… Габе тщательно оберегал Риткину любовь. Друзья — святое! Рита с Веней обнимались на матрасе, испробовавшем уже столько тел, что дорога ему светила в археологический музей. «Матрас любви» в бывшей кладовке, все визави свершались здесь, и только здесь, но Маргарита положила конец доброй традиции, она отвоевала комнату для себя и для Вени. Надо же было начать с чего-то личного, уж если двое пожелали скромный двухэтажный домик на побережье «гольфстримного» моря. Ну хотя бы с собственного матраса. Впрочем, возможно, это заблуждение. Вениамин по утрам безмятежно соскребал с лица куцую щетину, которая напоминала паутину, раскручивал очередного доброго самаритянина, забредшего на огонек в Орлиный, и покупал завтрак. Совал под подушку шоколадку и ждал пробуждения любимой… Глотал счастье, судорожно дергая кадыком. Маргарита даже смущалась. Вениамин удивлял ее пропорциями — и сейчас он помнился симпатяшкой с чертами св. Себастиана. С той картины, не вспомнить с чьей. И до Тициана доберешься, умиляясь своеобразием любимой физиономии.

Неприятно, что, даже холодно расставшись, помнишь детали вроде родинки на левой ягодице. Голова — мусорница памяти, и кое-кто умеет делать из нее конфетку, складывая из своих историй сказки «Тысяча и одной ночи». А кое-кто сходит с ума. Рита бросалась в обе крайности. Но главный вопрос до сих пор звенел в ушах: к Катерине — это страсть? Сама мысль эта была только-только затянувшейся ранкой, которую чуть тронешь — тут же снова закровит. Самое сильное увлечение человеческое — вредить себе. И что же, если не страсть, ведь выгода от Кати невелика. Выгода или страсть — и первую, как ни странно, простить легче. На Веню, в общем-то, быстро стало плевать, он стерся, как фломастер со стекла, но эта, столь чуждая его натуре, страсть, каковую он преподнес другой женщине, а Маргарита и мизинцем ту струнку не задела, и на их матрасе Веня был скромен, исполнителен и скор, как кролик…

Катерина беременная — Соня проговорилась, и кто теперь родится… о боже, это уже выше или ниже всякого разумения. Такие подробности уже некстати, но Соне невдомек, она — приветливое чудовище, Пандора, открывающая рот, не ведая, что творит. Ее не перепишешь.

«Да ты, пигалица, — спрашивала себя Марго, — понимаешь ли вообще, что творится в мире?» Нет, не понимаю, сама себе отвечала. Что в мире, то и во мне, значит, внутри — полная неразбериха и суета. За что же ей все-таки мстил Венечка, хлюпик, вздрагивавший в подворотнях от черных силуэтов, шагавших мимо. В школе Веню поколачивали, в институте недолюбливали, и был один-единственный, прошедший огонь и воду друг Яша. Странный друг, с готовыми сплетнями о друге, с явным избытком женских гормонов, по слухам, «двушка», но лезущий где ни попадя за друга в баталии. Яша, поющий Билли Холидей, вообще — поющий и делящий женщин на «скорее оральных» и «скорее анальных». Именно он и сунул Вениамину в руки фотоаппарат, ибо оставаться до старости только водителем грузовика неприлично. Параллельно нужно искать в себе гения, даже если он размером с левретку.

Трагикомизм на грани фантастики — Веня искал в себе гения, а Маргарита плакала в подушку от жалости. Умиление, немного злости, пирожки с капустой — все это Марго приносила Вене на подносе и верила, что такая гамма чувств — единственная в ее жизни. Она, разумеется, всякий раз в это верила, но «этот раз» оказался вероломней некуда. Вся эта история смахивала на победу безнадежно слабого противника, воспользовавшегося всеми запрещенными приемами сразу…

Рита не любила уже… и, вероятно, платила за то, что и сразу не любила. Платила за зернышко брезгливости, за «делаю ему честь», за коварное бессознательное. Рука ласкала, а голова придумывала определения вроде «голодающий евнух». Марго изредка упражнялась в красноречии — чтобы написать наконец великую песню, — ловила за хвост четкость определений. Веня играл роль прекрасного материала для подобных экзекуций, и кое-что Марго рисковала произнести вслух. Она думала, что если у мужчины глаза кровью не налились, то он и не обиделся… Иначе что за мужик! Тут и аукнулось мамино воспитаньице в духе «дяди — петушки, тети — курочки», это псевдопервобытное толкование вопросов пола. Рита смотрела на Веню обожающими глазами, а где-то на уровне желудка признавалась себе: на безрыбьи, мол, и рак сгодится. Господь прощает такие игры только ловким обманщикам.

Потом Рите надоело ловить призрак за хвост. Потихоньку выяснялось, что с Веней они просто проводили жизнь на матрасе за чаепитиями, мечтами о приморском домике и воспоминаниями о бывших женах и одноклассниках. На это бы закрыть глаза, но ковшик, которым Марго благоговейно вычерпывала Веню, неумолимо скреб по дну. Если они шли за хлебом — Вениамин рассуждал о плохом хлебе, если они пили пиво — Веня трендел о хорошем пиве, но не здешнем. Если он терзал приемник, то ругал гитаристов. Сначала над этим можно было смеяться — потом стало несмешно. Однажды, в день неудавшийся и долгий, как испанская пытка, Веня несмело заговорил о браке — в условном наклонении. Вот, мол, если бы ты и я… Маргарита даже удивилась тому, что Венечка изменил своему принципу акына «пою, что вижу». Она встрепенулась, пробормотала нечто вроде «ну, конечно, я не против», но тут же почуяла, что даже вялой готовности к браку от нее никто не ждал. Она даже вздохнула с облегчением, будто закончился давно ожидаемый экзамен, на котором пронесло. Веничка, впрочем, любил задавать вопрос ради самого вопроса. Вроде того: «А сигареты ёк?» — «Да я сейчас сбегаю». — «Да не надо». И так раз двадцать на дню.

Веня был рассадником и вдохновителем «вопросительного» образа жизни. То бишь интеллигентного дуракаваляния. А эта зараза поприлипчивей сифилиса…

Глава 11

Осколок «второго плана»

Иногда Яша смутно догадывался, что любит Веню. Но чаще думал: «Да пошел он…» Утром в тапочках неуместно радужной расцветки Яша выходил на общую кухню и радовался жизни с некоторыми оговорками. Просто иероглифы грязи на полу были слишком четкими. И он с удивлением вспоминал, что вчера, спьяну, лучше переводилась злосчастная рукопись французской дамской дребедени. Спьяну французский понимаешь лучше. Его невеста получала куда более высокие оценки по «языку любви». Она мало пила, можно сказать, пьянела от пробки. И лучше бы ей переводить эту рукопись, а он уж справился бы с ее шнурками на кроссовках. Такая уж у них была любовь: он ей завязывал шнурки, а у нее было лучше с произношением. Хотя и ни к чему все это. Одиночество — когда спинку некому потереть, не так ли? Но у Яши были гибкие руки — он прекрасно мылся сам, как, впрочем, он обходился и с другими удовольствиями.

И не только гибкие руки — еще и длинные острые ногти. Женщинам нравилось.

Глава 12

Праздник без седьмого

Выписавшуюся Маргариту встретили как выжившую после чумы. Лиза все время благодарно поминала имя Господа всуе, Толик принес торт, а в рукаве — коньяк, но, чтобы Ритоньку не расстраивать, пил его тайком в коридоре. Габе тихо к нему пристроился, и, чтобы не прослыть скрягой, Толик милостиво принял его в свою компанию. Хотя Леню он терпеть не мог.

Потом конспирацию отменили и опьянела даже Наташа. Теперь она не чуралась крепких напитков. Юнис загадочно отсутствовал. Хотя обещал поддержать праздник. Елизавета Юрьевна тихо пыжилась от ревности, стыдясь того и дивясь себе. Неожиданными откровениями Юнис успел оставить в Лизкиной смятенной душе запятую с многоточием. Лиза успокаивала себя тем, что никто об этом, к счастью, не догадывается. Даже Рита — ей не до этого. Она вдохновенно вещала:

— Больничка для сифилитиков — это ж курорт! Хлоркой пахнет только в туалете для персонала. Я специально проверяла. Помните хлорку? Она ж нас преследует с младенчества! В роддоме — хлорка, в яслях — хлорка, в больницах — хлорка, в школе — хлорка, мы вырастаем в хлорных парах, и посему мы, наверное, мутанты. Только богатые — люди, они хлорку не нюхают. Кстати, я там попробовала авокадо, соседке по палате приносили… что-то в этом есть… Нет, я непременно разбогатею, хотя бы к старости. Буду роскошной старухой в «Бьюике». Габе, ты хоть раз видел знойную старуху в «Бьюике»?

— Ты прелесть! — басил пьяный Габе, пачкая бороду в майонезе.

— Вот увидишь, если доживешь, конечно. Лично я собираюсь задержаться на этом свете надолго. Терять-то уже нечего, в раскорячку перед толпой студентов я уже полежала. Мой любимый профессор устроил мне сюрпризик, привел пеньков… Стоят, как на презентации пылесосов, пялятся, ни черта не петрят. А я нутром нараспашку, можно сказать, самым ответственным местом…

— Я бы возбудился, — вдруг вставил лирично настроенный этим вечером Яша, смущенно явившийся по Лениному приглашению.

— Ты не понимаешь! Тебе вообще этого никогда не понять. Гинекологическое кресло — это… вроде распятия для женщин. Это наказание господне… Я считаю, что прогрессивная медицина…

— Не нужно только, пожалуйста, богохульствовать. Прекратите бодлеровщину! — восклицала Наташа. Она хотела громкой игривой музыки, а ее то и дело заглушали.

— Бодлер тут ни при чем. Не нужно трогать Бодлера!

В Риткином голосе чувствовались угрожающие нотки. Она была единственным трезвым человеком, но звучала пьянее всех. Более всего Лиза опасалась, что врачебный запрет будет легкомысленно проигнорирован. По крайней мере месяц Рите нельзя было и смотреть на рюмку. Но пока Марго мужественно веселилась без капли внутрь. Разве что алкогольный дух вокруг мог проникнуть в нее сквозь поры, глаза и уши.

И был день первый Маргариты, то бишь сменился цвет, полоса жизни, давление в кровеносных сосудах. А Юнис исчез, и никто о нем не вспомнил и даже не обронил благодарного словечка. Только Елизавета погрузилась в неуместный элегический настрой. Она думала — почему ж я, дуреха, такая влюбчивая. И даже поухаживать за мной не успевают, и побегать, и хвост распустить. Будто мне не нужны прелюдии. А ведь нужны! Что ж я тогда вечно бегу-пыхчу впереди паровоза… Влюбчивость, вероятно, как восприимчивость к инфекциям, как ослабленный иммунитет, как жадное зачатие от самого первого сперматозоида… Что ж, быть может, это и к лучшему — ловить превратности жизни легко. Раньше сядешь — раньше выйдешь, быстро схватишь — быстро пропустишь сквозь себя, быстрей привыкнешь к стеклам под ногами и к алмазной пыли в пищеводе. Быстрей проживешь — быстрей возродишься.

И научишься, быть может, плести богатый узор не важно чего — любовей, интриг или просто житейских безобразий. Как обычно говорил Толик — стоит только ниточку вдеть в иголочку. И сейчас говорил, ибо подсел к Лизе, угадав ее тревогу, и, конечно, начал утешать ее по-своему. Он считал, что девичья грусть проистекает лишь от двух вещей — от месячных или их задержки. В какой-то степени он не ошибался. И Лизе было даже любопытно слушать его изуверские истории о давних и ближних подружках, которым никак нельзя было позавидовать, ибо первая любовь якобы исковеркала Толю окончательно и бесповоротно. Он вышел из той многоугольной любовной переделки дрянным и хитрым. С годами смягчился, но ни одна женщина уже не учиняла такого хаоса и смятения в Толином мире, как та веснушчатая девица в тельняшке, на два года старше, с низким басом. У них все получилось по-курортному, молодой Толик робел, девочка поманила его пальцем, и Толик попался. «Я так сильно кончил с ней, что мне даже стало грустно и муторно — кто она, мол, такая, чтобы с ней испытать блаженство на грани муки… я и не любил ее, но у меня больше так не было ни с кем… Я б ее и забыл, в остальном она ничем не блистала… но я помню. Вот и пойми, где кончается в человеке животное и начинается божественное… а быть может, животное и есть то, что от Бога. В молодости я думал — вот полюблю женщину и именно с ней узнаю великий оргазм… Ан нет, чушь все это, глупости студенческие. Человек физически устроен так, чтобы любить друг друга, только все портит дурацкая мораль, отделяющая душу от пениса…»

Лиза слушала, слушала и уснула, как от бабушкиной сказки.

Глава 13

Перевоспитание чувств

Прошли дни, и все будто не менялось в их маленьком мире. Маргарита, правда, собралась замуж. «Это у нее не в первый раз и не в последний», — вяло комментировала Елизавета Юрьевна. Она устала от событий и пока не жаждала перемен, по крайней мере — замужества Маргариты. Только не это! И все из-за ревности. Подруги детства, имеющие неосторожность остаться подругами, не в силах слушаться здравого смысла. Такая дружба — уже патология, уже сладкое зло, вставляющее палки в колеса житейскому счастью. Друзья детства — в особой касте, они хранят близость на краю пропасти и готовы заранее простить друг дружке нож в спину из зависти. Один не должен обгонять другого ни в чем, иначе… кто знает, что может творить подсознание, и порой желание неизреченное — уже оперившаяся птица, и какой гадости только не пожелаешь мельком, чтоб сохранить себе товарища по играм.

Грех великий — Лиза знала, — но счастья Маргарите не желала. Пока. Ну пусть они полюбят одновременно, но только не сейчас, когда у одной гладко, а у другой — ком в горле. Да будет Провидение хоть здесь милосердным!

Надо заметить, Елизавета прибеднялась. Делишки медленно, но верно заковыляли в гору, столбик ртути пополз вверх — только неизвестно, на каком-таком термометре и что сия шкала значила. У движения нет ни плюса, ни минуса, или попросту плоды пожинаются позже. Лиза с Ритой почистили перышки и устроились в нехитрую конторку — сновать туда-сюда, демонстрируя коленки, что-то печатать, куда-то звонить. Рита сначала тушевалась, рассказывала о себе небылицы, вкрадчиво перешла с начальником на «ты» и даже на «Мишка» и в конце концов выбрала местного водителя. Это было слишком в ее стиле — полюбить рафинированного юношу неприхотливой профессии. То бишь простоватая форма затейливого содержания. Впрочем, затейливость большей частью проявлялась в воинствующем вегетарианстве, а Елизавета вообще сторонилась этого субъекта, зная, что относительно мужиков они с Марго на вкус и цвет не товарищи.

Про деньги Марго не вспоминала. Зато вспоминала Лиза, отъедаясь по вечерам у Юниса. Он был по-прежнему прекрасен и молчалив, но ведь это еще не значило, что забывчив. Конечно, он и жестом не обмолвился, и что за пустяк — деньги, когда Ритка воспряла духом и новый мальчик обещал ей саксофон, вожделенное подержанное удовольствие!

Юнис уже не делал предложений, но Лизе позволялось все. Или почти. Он даже послушался ее и купил билеты в балет. Лиза сама от себя не ожидала такого хода, но, видать, чтоб прилично обставить воссоединение мужчины и женщины, непременно требуется мимолетное прикосновение к прекрасному. Даже более чем мимолетное — если учесть, например, что три действия сидишь в буфете.

Но в театр они так и не пошли, шуршали листьями у разливочной и разговаривали. О жизни. Юнис бормотал, сдвинув брови, что он боится приближаться к Елизавете — вдруг она сбежит. Лиза озадаченно молчала, не зная, как объяснить, что сбегать она не собиралась, даже напротив… Юнис каждый день звонил бывшей жене. Зачем же тогда еще Лиза, разве что в роли запасного игрока. Она не обижалась, ей вообще было лень сейчас ставить точки над «i». Когда есть кто-нибудь белый и пушистый, в смысле привечающий и кормящий, — какая разница, кем он приходится тебе в иерархии запутанных людских отношений и кем приходишься ему ты. Хоть горшком назови… только слово ласковое скажи, пусть и лживое, но щадящее, как режим у больного ребенка.

Они повадились в эту разливушку — не ради хмельных паров, а для доброго ритуала, для чинного шествия туда под ручку, ради Лизиной ладони, лежащей на шершавом драповом рукаве. Перчаток она не носила, какие имела — не нравились, а нравились дорогие, и было бы славно положить руку в хорошей перчатке, посему как нет эротичнее детали в одежде, чем вторая кожа руки, особенно длинная, до локтя, потому как умело ее снять — позволить по капле представить море, любой стриптиз, то есть любые изощрения страсти… Перчаток не заимела, приходилось мерзнуть и прикидываться беспомощной, потому что озябшей, когда Юнис, спохватываясь, принимался мять ее пальцы в своих ладонях. Греть. Бессмысленно, хотя и приятно. Лизины ладошки с младенчества холодели. Она будто и родилась с этими мертвыми лапчонками, с ледышками вместо костяшек. Чтобы их растопить, нужна была мартеновская печь. Они были настолько холодны, что даже забывали мерзнуть зимой. Но когда сердечным жестом их хотели согреть — нельзя же было противиться, глупо на все отвечать правдой. Нужно ведь иногда прикинуться нормальной.

Так они с Юнисом и любили друг дружку — по мелочи…

Глава 14

Дуб, орех или мочало — начинаем все сначала

Гром разразился нежданно-негаданно. Сначала новая кошка столкнула единственные в доме часы — прямехонько в огонь. Газ у Наташи горел без передышки — ради тепла, не взирая на общее легкое обалдение и тяжесть в висках. Лучше угореть, чем замерзнуть, — видимо, это было принято за аксиому. С утра Лизе расхотелось на работу, один день — можно, тем более она собиралась увольняться. Когда-нибудь. И в девять утра, в смраде горелой пластмассы, в сбившемся пододеяльнике, обнажившем грубое одеяло, показалось, что сегодня работать бесполезно. Даже делать вид бессмысленно. Время сгорело, какая может быть суета.

Наташа даже обрадовалась, и дитятко ее неожиданно взбодрилось, и, в общем, все возликовало оттого, что Елизавета Юрьевна решила прогулять. А тут еще позвонил Толик и обреченно спросил: «А Ритка вправду, что ли, лечилась?..» Лиза было вальяжно напомнила Анатолию, что сифилис нынче уже не в моде и вообще сколько можно ее пытать на эту тему. Да, мол, лечилась. На что Толик преспокойно сообщил, что переспал с дочкой Натальи Палны и теперь могут быть дети, да еще и с шанкром в придачу. «И что же теперь?.. — страдальчески вопрошал Толик, будто Елизавета была режиссером этой драмы. — Что я скажу Палне… она же меня растопчет! А Лялька мне теперь без конца звонит… может, у нее уже появились симптомы… Да, кстати. Можно, я у вас перекантуюсь денька три?..» — «Спрашивай у Наташи…» — «Спроси ты…»

Потом пришла Рита. Тоже с сюрпризом. Кающаяся Маргарита. Ей не удалось годичное монашество. И страшный призрак вновь посетил ее. То бишь рецидив… Какая-то укромная больничка диагноз подтвердила. Какая уж теперь работа.

У Лизы не было сил ни комментировать, ни толковать, ни утешать. У телефона теперь царствовал Толик. Он был сегодня весьма цветист — в бархатной жилетке, в бордовых брюках и с каким-то пошлым шарфиком на шее. Можно было заподозрить, что он собрался на педерастическую вечеринку «для тех, кому за тридцать». Рита не уступала ему — вся в коже, с зелеными ресницами. Похоже, все приоделись, чтобы достойно встретить Апокалипсис. Толик кричал, что нужно бежать из этой страны, а то врачи погубят младую жизнь. Одновременно он назойливо призывал подать в суд на Риткиных докторишек и мучился вопросом, «лечиться ли от сифона уринотерапией или пустить все на самотек». Болезни, дескать, затухают сами, если не оказывать им должного внимания. Но самое неприятное заключалось в том, что Толик нашел «своего парня-медбрата», который якобы и мертвеца на ноги поднимет, в смысле, что вылечит. «Я с ним договорился, идем все, плата щадящая». В голосе друга Лиза с опаской улавливала параноидальные нотки. Даже если бы Анатолий поклялся мамой в компетенции медицинского светилы, Елизавета Юрьевна этой рекомендацией ни за что бы не воспользовалась. А тут еще какой-то подозрительный медбрат, который, может, и исцелит мертвеца, зато уж живого скорее всего сведет в могилу. Толе нельзя было доверять ни в чем мало-мальски важном, а уж тем более в том, что касалось драгоценного бренного тельца. Это тебе не булавку к галстуку подобрать в белокаменном фирмастом магазине, когда мелочи и на метро не хватает. У Толика были экзотичные взгляды на здоровье. Здесь он находился где-то между средневековым деревенским лекарем и санитаром психушки. Почему-то любил с упоением вспоминать свою крестную, сделавшую самой себе семь абортов чайной серебряной ложечкой. «Лечение должно быть простым и действенным. Без мудрствований, без науки. Наука — от дьявола. Нужно дать Господу свободу выбора — исцелить естество человеческое или не исцелить. А то все эти новомодные открытия: лазеры, ультразвук, излучения, — просто мешают Богу. Иисус сказал в Вечной книге: искушает тебя рука — отруби руку…»

И Елизавета сказала: «Стоп! Верните шляпу и пальто, видал я ваши именины». Она набрала номер и с неожиданной нервной четкостью изложила последние новости. Юнис ответил: «Я перезвоню», — и сразу повесил трубку. Беспокойное сердце екнуло: «Прощай, Юнис».

Он перезвонил — не успели и портвейн распечатать. «Завтра в три у первой больницы. Пусть возьмет пеленку». — «Ах, да, разумеется… кого пеленать будем?» — неудачно сострила Лиза. «Не пеленать, а под попу подкладывать», — вдруг разозлился Юнис. «Хорошо… хорошо», — запоздало лепетала Елизавета. Уже обмякая и растворяясь в тупом отчаянии, которое обволокло глаза туманом, и выхода как будто быть не могло. И чем больше Лиза напрягалась, желая застенчиво скрыть минор, тем сильнее краснел нос и глаза наливались липкой мешаниной из ресничной краски. Рита с Анатолием встревожились, но уж лучше бы притворились слепыми, и так уже настряпали блинов комом, не первых и не последних. Впрочем, Елизавета Юрьевна и сама на этой стезе постаралась, чего уж там говорить. Господи, что ж за бред вечный, почему и пустое лукошко терять жалко?! Она вяло убеждала себя, что Юнис ей совсем не нравился, не нравились его руки, каждая, согнутая в локте, напоминала спайку двух сосисок. Не нравилась коренастая шея. Не нравился распухший рисунок губ. Но все равно хотелось простого и нечестного: чтобы он полюбил, а Лиза — необязательно. Подростковая мечта, часто бьющая бумерангом по лбу: обычно Лиза оказывалась «страдающим Вертером». И на плаксивый вопль «Почему?!» ответ был прост. Потому что. Оказывалась, и все. Внезапно чихала на карточный домик, перед тем как склеить уголки. Клялась себе: «Нет-нет, ни за что не скажу… не сделаю… не заплачу!» И тут же говорила, делала и плакала.

И только теперь себя на том поймала. И в конце концов, спасибо шанкру за это. Венерической темочкой Лиза добила Юниса Халитовича. Он уже давно морщился. Лиза подлила масла в огонь. Что ж, пора открыть чистую страничку. По вселенскому разумению, она всегда ценнее исписанной…

«Ребята, не пьем, лавочка закрывается, завтра к врачу», — объявила Елизавета. Невероятно, но ее послушались. «А можно мне тоже завтра с вами… к врачу», — промямлил Толик. «Можно, зайка, можно, всех вылечат…»

Лиза обреченно оперлась на подоконник. Внизу пропищал, как раненая сучка, соседский «Жигуль».

Глава 15

Зыбкие надежды, грешные мысли и благие намерения

Маргарита завороженно смотрела на докторшу, отчества ее не помнила, Юнис все время называл ее Аней и на «вы», почтительно прогибал перед ней шею, будто в замедленном поклоне, и держался слишком учтиво и просительно — можно было вообразить, что Юнис в свое время задолжал ей изрядную сумму, а теперь пришел занимать снова. Марго робко отвечала на Анины вопросы. Иной раз паузы затягивались, Аня терпеливо отводила глаза в изящных очках в сторону, догадываясь о том, что Рите стыдно, неловко и муторно от своей истории. Но у Ани настолько отсутствовала оценочная мимика, а только шустро ходила тоненькая чернильная ручка в ее пальцах, что казалось — Аня не врач, а прозрачная субстанция в голубоватом халате, снизошедшая из пыли небесной, легкая и безопасная. И сифилис для нее — такая же обыденная и заурядная неприятность, как разбитое блюдце или сбежавшее молоко.

Эти спокойные токи, исходившие от Ани или скорее всего только выдуманные нервическим воображением, выравнивали Маргаритину речь, сжигали страхи и расслабляли Риту до того, что она уже рвалась рассказать всю свою подноготную и разреветься в целительной горечи откровений. Но тут же одергивала себя, и от жесткого и моментального попадания в фокус потели ладошки и верхняя губа. Аня будто бы чувствовала и это…

«Ложитесь», — мягко и гостеприимно сказала Аня, будто предлагала чай с булочками. Смотрела она Риту долго, но без единого больного жеста. В отличие от фурии в консультации Аня не морщилась, не раздражалась, не хлопала Маргариту по ляжкам с окриком «Ну-ка расслабилась!», от чего обычно хотелось, напротив, еще больше окаменеть, шипя «Но пассаран». Ничего такого Аня не выделывала. И когда Марго слезла с кресла, она решила получше разглядеть столь редкий экземпляр отряда «Белых шапочек». Аня была небольшого роста, коротковолосая, со стальной осанкой, и глаза ее уголками опускались к скулам, отчего лицо приобретало страдальческий библейский оттенок. Обычная маленькая женщина с блеклой помадой, отрешенно снимающая перчатки, — но стоило замылить взглядом детали, как в этой эфемерной фигурке проступали непонятная надежность и сила, и Рита медленно вплывала в знакомое с детства потустороннее обволакивающее удовольствие, обычно приходящее, если кто-то нежно и потихоньку расчесывал ей волосы, задумчиво шуршал страницами или по-особому вдруг касался шеи. Это чувство Рита, как ни старалась, никогда не могла вызвать специально, будто оно не зависело от нее совершенно, а было во власти неизвестных безымянных сил.

«Вообще-то на ваш диагноз не похоже», — вывел Риту из оцепенения Анин голос. «Конечно, не похоже, — с готовностью подумала Рита, — пора вообще кончать с этой гнусной историей». Подумала — и изумилась, будто ощутила моментальное пробуждение от затянувшегося сна. Но тут же решила «уснуть» снова, нацепила на себя деланную невозмутимость, мол, теперь уж дудки, раньше времени ликовать не будем… За результатом нужно было явиться завтра.

Завтра. Ничто так не угнетало, как ожидание. Только что, покидая кабинет, Маргарита клялась себе — ни слова о забрезживших надеждах, как тут же и не сдержалась. Лизе сказать, конечно, святое дело, но смущал Юнис, уставившийся на Риту с вежливой неприязнью. Марго старалась не смотреть в его сторону, она знала, что здесь — пропащее дело, и ничего не изменишь, но что значит отвести глаза, если чуешь ненависть по запаху. Но за что, черт побери?! Никто ведь не просил Юниса о вспоможениях, чего ж теперь он гордо пыжится, как самец-топтун посреди курятника, и зыркает на Лизу с досадой. Мол, что, довольна, спасли твою огневушку-потаскушку? Ах да, разумеется. Ведь Лиза просила за подругу. И укоризненно сдвигала бровки, когда Марго издевалась над эстонской мыслью, прибегающей к финишу последней среди прочих. И лучше было бы Маргарите прикусить язык. Отплатить Юнису за заботу было нечем. Да если б и было чем — издеваться над благодетелем неприлично. Но не будь это Юнис — Марго целовала бы спасителю ноги. А так — что-то не то. Маленькая сверлящая душу деталь: Рите протянули руку, но несколько брезгливо. «Может, с жиру бесишься? — рассуждала сама с собой Маргарита. — Сиди и радуйся, дубина, тому, что есть…» Но гонорок в карман не засунешь, и Рита знала — уж ничего не поделаешь, — знала, хоть к гадалке не ходи: Юнис дал деньги не из доброты своей, не из христианских соображений, которых у него — и конь не валялся, а просто дабы швырнуть Лизе в мордашку неоспоримое доказательство — дескать, все друзья ваши в дерьме, и тут выхожу я в белом костюме!

Неблагодарность. Бог накажет. Но нельзя же себя заставить не знать, не чувствовать, не давить нарыв, если он есть. Перед Лизкой стыдно за такие мыслишки. А ей стыдно перед Ритой. Ей-то уж из первых уст известно, какого мнения Юнис о непутевой подружке. Рита была уверена, что разговорчики такие велись, еще как велись. И Елизавета Юрьевна, конечно, самоотверженно возражала. А потом зачем-то врала во спасение, делала невинные глаза и звала Ритку в гости «на эстонские харчи». «Устроим любовь втроем», — вздыхала Рита. «Да брось ты, он будет рад», — уверяла Лиза. Зачем…

Юнис, впрочем, не стал утомлять присутствием, посоветовал Рите не дарить завтра Ане дрянной коньяк, а лучше «птичье молоко». И пошагал по делам. У него, в отличие от остальных, были дела.

Лиза печальными глазами пожилой лошади посмотрела ему вслед. «Ну вот, сейчас разразится еще одно неразделенное чувство», — подумалось Рите. Но Юрьевна на удивление быстро переключилась на радужный медицинский прогноз.

— Давай вдарим по мороженому! Я должна была давно сообразить. Никакого сифилиса и не было! Это фантом! Призрак.

— О господи! Призрак бродит по Европе… Подожди ты радоваться, — Рита более всего теперь боялась обманутых надежд. Но Лизоньку уже понесло. И Рита была не в силах сопротивляться, ибо ей давно надоело, как пони, семенить по одному кругу. Но в радости есть одна существенная деталька — если никто о ней не знает, то ликовать как-то не с руки. Можно, конечно, с улыбкой маньяка замереть на стуле, но что за удовольствие! А в сей момент выплескивать ее никак нельзя. Не хватало только новой пачки сплетен, а также бегущего на запах грязного белья Габе и иже с ним. Опыт значительно укоротил девочкам языки. Никто ни о чем знать не должен. И даже Толик. Толик! Странным образом он стерся с повестки дня — ведь тоже вчера просился на визит к таинственной Ане, видимо, про себя не веря в своего «чудо-медбрата». Но о нем вспомнили только сейчас. Лиза устало махнула рукой. Для нее приблизительный диагноз Анатолия был ясен — проблемы не с головкой, а с головой. Однако Рита опечалилась. «Ну только вот о Толике не нужно печься, — раздраженно отрезала Лиза. — Он своего не упустит. Если ты так раскаиваешься, пойдем помолимся за него». Лиза брякнула это без всякого действительного намерения, просто потому что по левую руку проплывала церковь, но Рита вдруг просветленно и деловито крякнула: «Давай». И они вошли в восковую духоту храма.

Глава 16

«La Crimosa»

Было на удивление многолюдно, а может, просто христианский праздник. Все что-то просили у святых, суетливо крестились; у алтаря, казавшегося отдаленным и невнятным в толпе, шла тихая распевная служба. Рита отошла за свечками. Лиза огляделась — львиную часть прихожан составляли полусогнутые женщины в мохеровых шарфах с болезненными глазами или богобоязненные бабули в нищих одеждах. Отдавало глубокой животной тоской, такой, что Лизе сразу захотелось всплакнуть и сбежать отсюда, что не имело бы никакой пользы — она чувствовала, что печальный вирус ею уже схвачен. За окнами стемнело и вяло застучал снежный ноябрьский дождик.

Рита сунула ей в руку две свечки и сама куда-то по-деловому юркнула. Лиза в слезливости своей и вовсе растерялась, подняла глаза, осмотрелась. Иконы звали на смерть — дескать, другого выхода не предвидится, молитесь и дохните, несчастные. Такие у святых были упаднические глаза. Только Николай Чудотворец выделялся светлым благодатным пятном. Лиза воткнула возле него свои свечки, и начала обстоятельное перечисление хворых и убогих. Народу кроме Толика на две свечки набралось чересчур много, но Лиза махнула рукой на ритуальные формальности. Светлый Николай все простит и копейки считать не будет. Он смотрел на Елизавету сверху вниз, не отводя глаз от нее, ловя ими каждое ее движение, и цепкий этот взгляд, хоть и являлся всего лишь чудным оптическим свойством портретов, воплощался в призрачную чувственную игру. Левый глаз прикрой — вроде святой, а правый прищурь — мирской, седой, красивый. И сподручней докричаться до последнего, ибо он, как люди, легок и грешен в своих фантазиях и в фантазиях о нем.