Помоги проекту - поделись книгой:
Лиза вдохнула свободно, чувствуя себя счастливо отделенной от преклоненного молящегося собрания сирых и слабых, и похоже, что даже бездомных и нищих. Оглянулась вокруг — и чуть поодаль, в левом приделе, увидела Яшу. Яше было все равно, у какой иконы плакать. И он плакал, ни на кого не смотря и ни за кого не молясь. Тупая паника овладела Лизой, менее всего ей хотелось сейчас встречаться взглядом с оголенным горюшком. Она юркнула в толпу, отыскала Маргариту, которая уже откровенно скучала, но, повинуясь инерции, стояла и разглядывала прихожан, — и они быстро покинули обитель печали.
— Ты чего? — спросила Марго.
— Да так. Не объяснить. Я увидела Яшу. Он, по-моему, плакал.
— Да?.. Мне Сонька вроде бы говорила, что у него мать умерла. Единственная его любовь… да я, собственно, ничего не знаю, Венька мало о нем рассказывал. Жалко Яшку. Надо было… А впрочем, ты права. Лучше было сбежать. Мы ему ничем не поможем…
— А может, он и не плакал. Я не так близко его видела. Просто подбородок поджатый и дрожит… Понимаешь?
— Всегда не по себе, если мужик плачет…
— Какой он мужик? Педрилка картонная. Голубые плачут там, где у мужиков не принято… Вот голубых и жалеют. А по сути говоря, пожалеть иногда стоит волосатое большинство — они даже разреветься лишний раз не могут. Голубые более инфантильны, они не душат в себе прекрасные и непрекрасные порывы. Особенно непрекрасные, то бишь естественные… Знаешь, как ни странно, голубым живется свободней… как говорят психологи, у них меньше внутренних свидетелей…
— Ладно, давай не будем… У голубых своей неразберихи хватает. Лучше покурим.
Они отошли в глубь церковного дворика, где с наружной стороны его ограды шла небойкая торговля замусоленной мелочевкой — устаревшими книжками, водопроводными смесителями, детскими ботиночками и прочей дребеденью. Одна из жаждущих принять на грудь продавщиц в смешной зеленой шапке, похожей на мохнатый ежиковидный полушар, нервно справляла нужду, не замечая зрителей. «Сейчас приду», — басовито отзывалась она на чей-то оклик, и Рита с Лизой внезапно развеселились, сбросили с себя весь этот «церковный джаз», критическая масса взорвалась внутри смешливым издевательским состояньицем из серии «так плохо, что уже и хорошо».
Глава 17
«Бедная Лиза»
Каждому по отдельности нужно много. Каждый жаден ко всем сущим лакомым кусочкам. Но двое часто могут довольствоваться малым. Любые двое, независимо от пола, разнополости и возрастных причуд. Лизе с Ритой хватало обычно шести чашек кофе, булочек с маком и разыгравшихся фантазий. Особенно после тревожного дня, сложившего мозаику из треволнений. Наташа, к счастью, принимала важную работодательную гостью и на пришедших внимания не обратила. Они закрылись на кухне — безопаснее места здесь было не придумать. «Здесь тебе и постелим, Ритка», — радостно констатировала Лиза, указав на приятное изменение интерьера — маленькую тахтенку вместо кресла-развалюхи. Рита по случаю приятной возможности не ночевать у Сони сделалась размашистой и неловкой и столкнула нечаянно свой кофе со стола. Кофе успел окатить висевшую на стуле чью-то ангорскую кофту, но темное на темном — шито-крыто.
— Да бог с ним, какая-нибудь старая Наташкина шмотка, — махнула рукой Лиза. — Вот увидишь, завтра она захочет мне ее подарить. Наташа всегда раздаривает всякий хлам, когда расстается с сожителем.
— Что ж, очень мудро, — задумчиво заключила Марго. И черт все-таки дернул ее за язык. — Скажи, а что у вас с Юнисом?.. Ты чего-то в последнее время… не знаю, как поделикатней поглумиться… просто «Бедная Лиза». Чегой-то и не расскажешь ничего. Часом, в Эстонию не намылилась?
— Прекрати, — буркнула Лиза, — у меня все так, что лучше и не говорить. Одним словом, «опять двойка».
— Но, может быть, и к лучшему. Ну что бы ты с ним слаще морковки попробовала!
— При чем тут морковка! — возмутилась Лиза.
— Поговорка такая…
— Поговорка совсем из другой оперы, шевели мозгой, когда языком мелешь.
— Чего ты злишься… Я тебя развеселить хочу!
— Спасибо, я уже навеселилась. С вами, с сифилитиками, — одно веселье. А Юнис, разумеется, пенек с глазами, нудный и паршивый. Куда ему до вас, до Толика, например… Юнис, конечно, с балкона не пописает, поздравляя женщин с Восьмым марта. Никакой в нем изюминки, никакой подковырки. Я и сама знаю. Но хочется чего-то серенького, когда вокруг одно пестренькое.
— Не ври, пожалуйста. Тебе всего-то нужен запасной козырь. Сухой паек на черный день. Не дуйся. Я не говорю, что это плохо. Просто сомневаюсь, прожила бы ты с эстонцем хотя бы неделю, ведь он и тебя, как Наташку, заставлял бы ложки кипятком окатывать и кожуру с яблок счищать. Каково, а?
— Иди ты… Не собиралась я с ним жить, черт побери. Мне был нужен романчик. Бывает же такое — не вместе до глубокой старости и умереть в один день, а просто, например, красиво встречались… ну, полгодика, отвлеклись от неприятностей, от всякой шелухи, кормили голубей на площади св. Марка… символически, я имею в виду.
— Вот именно, милая моя, — «символически». Это в мелодраме может быть символически. А на деле такие романчики чреваты сожительством, скандалами, залетами, детьми, разводами, воссоединениями, изменами или такой вот, как у тебя сейчас, ипохондрией… Мы ведь живые, срастаемся, прирастаем, пускаем корни — быть может, не там и не к тому, но тем не менее. Так уж повелось… Так что не дуйся. Я ведь тоже хотела с Веней завести… — Маргарита басовито и задумчиво протянула: — Роман-нн-чик… А что вышло? Хочешь, чтобы и волки сыты, и овцы целы… уж прости за аналогии.
Лиза недоверчиво зыркнула на проповедующую Маргариту и углубилась в свой «подводный» ход мыслей, хаотичный и спонтанный, но неизменно приводивший все к одним и тем же «баранам».
— …теперь я вспоминаю. Точно-точно, он и раньше упоминал об Ане. И говорил вроде того: она тоже жила на улице Коминтерна. Тоже, потому что на улице Коминтерна живет теперь его бывшая жена. Он постоянно говорит о ней. Я все время слышу о ее гастролях, о ее гастритах, о ее придатках, о ее карьере, которая вот-вот должна состояться, о ее выщипанных бровях и даже о ее бритом лобке. Оказывается Юнис — однажды он набрался и развязал язык — любит бритых «там» женщин. Из-за приятного щекотания, видишь ли. И по его просьбе жена брилась.
— Вот и добрилась! Все равно ведь ушла. Лучше не иметь дело с теми, от кого уже кто-то ушел. Это уже внушает подозрения.
— Что же, по-твоему, разведенные — не люди?! — возмутилась Лиза.
— Ну зачем же… Просто всегда надеешься на свою исключительность. Мол, та, другая, чего-то недопоняла. «Недонравилась». Недолюбила, и вообще у нее бюст на размер меньше, а бедра на два размера больше, и свинина у нее пригорала, и не под теми звездами она родилась. А про себя думаешь — уж я-то не подкачаю. А потом глядишь — у тебя та же бодяга, что и у бывших…
— Хватит. Замолкни. Одно расстройство от тебя, — уставшая от неутешительных сентенций Лиза была готова пустить слезу.
— О господи, Лизка… Ну почему же у тебя все так всерьез? Только не плачь. Или — лучше поплачь тогда уж. Но не слушай ты меня лучше.
— То есть? Зачем же ты тогда говоришь…
— Говорю, потому что нести чушь всегда легче всего. Но ведь необязательно мне внимать в оба уха. Я не Кассандра и не Конфуций. Стряхивай лапшу с ушей. Как говорится, мнение редакции не всегда совпадает с мнением авторов. Поспорь со мной, наконец. Бей себя пяткой и кричи, что ты все равно его любишь. Я пойму. Так даже лучше.
— Фигушки! Ничего я кричать не буду. Не хочу больше и говорить об этом. Хотя, конечно, говорить хочу. Самое ужасное, что только об
— Ладно, не страдай. Я согласна. Так и быть. Посвятим творческий вечер Юнису Халитовичу…
Так они и чесали языками до утра. Марго истерически гадала, и расклад ложился великолепный, дама крестовая — жена уходила в прошлое, почти в небытие, а приятное вранье ложилось Лизе бальзамом на душу. Вспоминали даже о Венечке («Чтоб его разорвало на части»), гоготали над Катерининым вонючим парфюмом, который был прозван «клопомором», решили оставить Юниса «запасным», а «основного» завести, начав прибыльный служебный роман. Так и добрались до утра, от кофе пучило животы, глаза и мозги. Начиналось уже тихое безумие бессонной ночи, от коего мир кажется до изнеможения потешным и одновременно до слезливости трагичным. Последнее перевесило, когда на кухне появилась заспанная Наташа, угрожающе поставившая чайник на свой вечный огонь. Она кинула смурной взгляд на происходящее и остановила глаз на скомканной, облитой кофе кофтенке, валявшейся на диванчике. Почему-то она ее заинтересовала…
Через пару минут все стало ясно. Девочки забылись и пренебрегли святой коммунальной тишиной после одиннадцати, из-за чего августейшей гостье не спалось. Это — раз. А главное — злополучная одежка, которая по закону подлости так и не высохла, была вовсе не Наташиным старьем, а принадлежала опять-таки пострадавшей визитерше. И неплохо бы девочкам привыкнуть хотя бы в чужие вещи «рыбу не заворачивать». В общем, что-то у Наташи не сложилось этой ночью, вот она и отыгралась на разгулявшейся Елизавете. Та поначалу хотела возмутиться, но, взглянув на притихшую Ритку, передумала. Рита, напоминавшая встревоженного кролика, безмолвствовала на скрипучей табуретке.
Они быстро оделись, мельком прихорошились хозяйской пудрой и выскочили на улицу. К Ане было еще рано, но они решили, что лучше потоптаться в больнице, чем пугливо заседать дома под гневным Наташиным оком. Сонливость выветрилась, оптимистическая обалделость отчего-то разыгралась, несмотря на Наташу. Рита безапелляционно заявила, что дело в гормонах и в ревности, и, мол, Натуля заскучала по крепкой эстонской руке, слыша, как на кухне перемалывают кости Юнису. Елизавета Юрьевна с неуместной серьезностью резюмировала: «Все-таки мы — эгоистки».
И закапал первый в этом году робкий юный снег…
Глава 18
Бочка меда и ложка утраченных иллюзий
«Зачем же так печально, — бормотала Марго, — разумеется, эгоисты. И слава богу, эгоизм и лень — самые надежные двигатели цивилизации…» Цивилизация волновала Лизу менее всего.
Когда родители присылают Маргарите деньги — тут без праздника не обойтись. Половина была потрачена на благодарственные подношения Ане, а вторую Елизавета с Ритой начинали проедать. В пельменной их окутали смрад половых тряпок и еле пробивавшийся сквозь него аромат подозрительной еды. Но снежная слякоть и смурное небо придают уют любой забегаловке, и любая дверь в теплый тамбур умиротворяет не хуже «Отче наш». Тем более что Рите хотелось потянуть время и подольше находиться в безответственном неведении — когда уже обозначили «Х», но не пришло время для «Y».
Пустая столовская еда гирей укладывалась в желудке, и к больнице они уже подходили вялыми, сонными и недовольными тем, что на дороге у них стоит казенный дом. Но тут, видно, ангелы слетелись к ним — никаких очередей, никаких свидетелей. Рита толкнула дверь — та не поддалась. Но по коридору уже плыла спасительница Аня, маленькая, отрешенная, уже
Похоже, это была уже не радость, а кровавое облегчение, какое бывает после запора, когда от усилий покраснели даже уши и корешки волос на висках. Аня объявила Рите речитативом, что нет и, как видно, не было у нее никакого такого сифилиса, но доказать сие невозможно, а половину врачей сейчас пора ссылать в заброшенные глухие деревни, чтобы крыс там лечили, а не людей. Такой вот вышел апофеоз.
Рита бросилась покупать отвратительный портвейн. И — к Соне, к Соне, а уж от нее по секрету всему свету полетит радостная весть. Какая-то заковырочка интуиции мельком подсказала Лизе, что топать нужно домой, более того, «совсем домой». В свой не построенный, не обогретый еще дом. Запредельный, неосуществимый замысел, родившийся с последним словом в истории о шанкре. Концерт закончен, маэстро откланялся, аплодисменты, можно спуститься в гардероб, ариведерчи… Между эпилогом и новым прологом одолевает птичье состояние — полет на глаз, неясно куда, но ясно, что куда-то, игра вслепую, по интуитивной кармической памяти, вокруг сплошь нераскрытые карты — и та, что на сердце, и та, что — под, и та, на чем душа успокоится… но уж точно, где-нибудь да успокоится. Елизавета будто стянула с себя резиновую скорлупку противогаза и смаковала сквозняк свободы.
Рита ликовала иначе. Она неслась во всю прыть, чего-то пела себе под нос и норовила юркнуть промеж машин, всхрюкивавших на старте красного огонька — словно боялась опоздать к раздаче сладкого. К Соне пришли запыхавшиеся, Лизина джинсовая рубашка, взмокшая от пота, неожиданно пахла бабушкиными губами — прелый запах, учуянный в детстве, состоящий из слюны и кашицы приторно-алой помады. Сонин возлюбленный Мартышка сидел за столом и хладнокровно хлебал борщ. Прибыли девочки явно не вовремя — Соня с двумя косичками свирепо прибирала комнату, одновременно оскорбленно и зло посматривая на Мартышку, передвигала облупившийся шифоньер. Рита быстренько сориентировалась и вывела Соню на коммунальную кухню, где за ее столиком они частенько проводили по полночи в душеспасительных диалогах.
— Давай чаечку! — скомандовала Марго.
— Да… разумеется, только у меня к чаю ничего нет.
— Зато у нас есть! — Рита победоносно помахала пакетиком с курабье.
Они поставили чайник, а Лиза осторожно спросила:
— Поссорились?
Соня оживилась и гордо поправила:
— Не поссорились, а я его выгоняю.
«Обычная история», отметили про себя гостьи и приготовились слушать, слушать и отряхивать уши. Ан нет — Соня большей частью молчала, скучно спрашивала: «Ну чего… как у вас, у Наташки…» — и со шпионским прищуром в задумчивости останавливала взгляд. «Может именно сейчас у Соньки и случилось что-нибудь «настоящее», то бишь взаправду, а мы некстати», — осенило Лизу. Она принялась усиленно сигналить Маргарите двумя ходящими в воздухе пальчиками — мол, пойдем-ка отсюда восвояси, здешний дух не вдохновляет.
Марго, как видно, не разделила этого настроя. С заговорщицким видом она рассказала последние новости, не забывая сыпать в чай мощные дозы сахара из соседских запасов. Соня вдруг напрягла брови у переносицы и… молчала. Лучше бы она молчала и дальше. Но она легко и равнодушно скрипнула чашкой по блюдцу, отставила ее и сосредоточилась на колупании отбитого фарфорового края. Лиза знала, что Соня мастерица по части неловкой тишины, но с какой стати устраивать ее сию минуту, понять было невозможно, пока Сонечка не открыла рот. Она заговорила с брезгливыми складочками уверенности у губ, которыми обычно грешат некрасивые школьные активистки, обличая проступок симпатичного лентяя.
— Рит, прости, но мне бы не хотелось обсуждать эту тему. Я и так знала, что ничего не было. Катерина мне звонила несколько раз и плакала. Потому что… столько сплетен, а они с Веней проверялись, и у них ничего не нашли, но ведь им никто не верил. Господи, помните же, что творилось! Их тоже можно понять…
— Но Рита тоже не выдумала этот чертов сифилис! Что, она виновата, если врачи…
— Я не знаю, кто виноват и кто выдумал. У Катерины неприятности. И вообще… давайте не будем больше…
— Давайте не будем, — неохотно поддержала обескураженная Рита. Хотя на физиономии ее было ясно начертано: «…а тогда, пардон, о чем?»
Лишь только за порог — Маргарита съехидничала:
— Хорошо, что мы ей не налили, а то услышали бы еще что-нибудь похлеще.
Елизавета Юрьевна не ответила, просто подумала, что как раз-таки, напротив, уж если бы налили — сирыми, обиженными и справедливо оправданными оказались бы они, а не Катя с Венечкой. Но ради такого гнилого «правосудия» даже дряни, закупленной Ритой, было жалко.
В который раз наступив на «Сонины грабли», Лиза пожалела о том, что в нужный момент не щелкнула Рите по лбу и не удержала от бестолкового визита, а также о том, что без лишних церемоний не наварила Соне в бубен. Оставалось только самим себе снизить очки и запить осечку портвейном. В сущности — никакого расстройства, только усталый вопль Маргаритиного сердца:
— Боже, дражайшая Катя и с Соней умудрилась скорешиться, даже здесь мы с ней сыграли в одну и ту же дерьмовую игру. Ну, разумеется, ты с ее тропиночки свернула, не говоря уже обо мне, а Катюше нужна была замена. Ей ведь нужно кому-то ездить по ушам. Вот она и выбрала Соню, которая материла ее на каждом углу… Ну что ж, с кем не бывает, зато теперь, я смотрю, «дружим до гроба». Браво. Уважаю ухватистых. Кстати, а ты знаешь, что Катерина однажды напела Габе? Она сказала вроде того, что «ну, Рита, понимаю, в обиде, а что ж, мол, Елизавета свет Юрьевна на меня дуется?.. Чем же, мол, я ей-то не угодила…» Лизок, и впрямь, а чем она тебе не угодила? Ты-то вне игры…
Рита и раньше любила из вредности погутарить на эту тему. Но сейчас Лиза рассвирепела:
— Видишь ли, я боялась пить с ними из одних чашек. И кушать из одних тарелок. Слизистую нужно беречь от микробов. Я не Катерина и в подражание тебе подхватывать заразу не собиралась!
— Не злись, пожалуйста, прости меня, дуру. Я просто хотела сказать, но… сейчас ведь нет сифилиса, и у них тоже…
— От этого у Кати ума не прибавилось. У нее если не в промежности, то где-то в сердцевине или в мозгах точно сидит что-то неизлечимое… а Соня… надо же, как мы заговорили! Будто сама не молола языком напропалую. Как тебе нравится намек на то, что мы все это сами выдумали?! Вероятно, вендетта с нашей стороны. Неплохая вышла мыльная опера…
— Ну, не скажи. Мы не учли законов жанра — злодейки травят всяких хаврошечек куда радикальнее. Мы слишком деликатные негодяи — мышьяк не подсыпаем, кинжалами не размахиваем и даже не обливаем жертву соляной кислотой. Мы сущие ангелы в этом смысле, даже без классических злодейских ухмылок. Посмотри на нас… — Рита походя взглянула в зеркальное стекло какого-то супермаркета, привычно-безуспешно заправляя челку за ухо. — Мирные пошехонцы…
— Почему «пошехонцы»?
— Не знаю. Слово понравилось. Оно как нельзя лучше отражает наше нынешнее лопушиное состояние. Ладно. С Соней все понятно — «узнаю брата Абрашку», как говорит Толик. Я понимаю, почему сожители ее лупят иногда. Я бы тоже сейчас врезала ей с удовольствием, но не мое это дело.
— У дураков мысли сходятся…
…они шли и шли, и не замечали куда, и потихоньку отпивали из бутылки, а закусывали творожной шанежкой. В сущности, мир был за них и с ними, и они были в нем свои. Уличный торговец-армянин отдал им шаверму бесплатно, «дэвочки, на сдаровье!». И кошка из проходного дворика увязалась за ними, они ей отломили кусочек, но с собой не взяли, и грязно-рыжее пятнышко понимающе осталось позади.
— Я чувствую себя прямо выпускницей… вот только откуда и куда меня выпустили…
— В большую жизнь, — смеялась Рита. — Чувствуешь, как стены лопаются? Это мы идем, в большое плавание — большие корабли, победившие самый страшный в мире сифилис!
Жизнь опять начинала веселить и зализывать раны. И Катерине уже желали добра и даже глотали за нее тошнотворное зелье.
— А ведь представь — ей тоже не позавидуешь, — заметила Лиза.
— Да, ей не позавидуешь, ибо она какой была, такой и останется. Она неизменяема и, кроме своего мещанского тельца в потном халатике и с обезьяньими повадками, ни во что более не воплотится. А главная радость бытия — в смене воплощений. Кстати, Катя всегда так потеет…
— Ну уж, не клейми… давай простим всех обиженных и потеющих. Надо топать дальше. Я думаю, навестим Толика. К нему недавно мама заезжала — небось варенья полный холодильник.
— Давай. Порадуем старика — а то он тоже скоро над кофейной гущей будет чахнуть. Все-таки какой-то он трусоватый, надо заметить. Я при любом раскладе заразить его не могла, мы же с резинками… Все-таки не мужик он. У него даже пенис какой-то женский, вкрадчивый… Я сама, конечно, дура, с мальчиками-подружками в такие игры лучше не играть.
Елизавета Юрьевна молча кивала, ибо сейчас приняла бы за истину что угодно, лишь бы от родной души. Она вкушала мокрую озябшую радость, словно только что вырвалась из заточения в холодильнике, и теперь даже ноябрьский ветер кажется южным и вареным. И что с того, что теперь роли поменялись с точностью до наоборот. И злодейство вроде как приписывают им, героям-счастливчикам. Несомненно, сия версия незамедлительно облетит весь шар земной, в Соне можно не сомневаться. Соня, как ушлый солдат, без всяких терзаний переходит на сторону противника и воюет с удвоенной энергией. Хотя вся ее война сродни комариному зуду — мешает, пока рукой не прихлопнешь. И даже если Лиза и Марго и впрямь выдумали этот шанкр…
Странная сентенция. Но никто не знает подводной мудрости Провидения — быть может, сам архангел Гавриил рукой заштатных докторишек чертил мерзкий диагноз. Но никогда не понять — зачем, это не для человеческих ушей, это уже музыка высших сфер. И Лиза начинала шевелить ржавыми мозгами, она, быть может, и поймала кончик нити, но Рита успела сказать первой: «О… это как проверка на вшивость. Причем — на нашу!» Елизавете Юрьевне не понадобилась расшифровка. Откусывая по шелушинке от обветренных губ, она лихорадочно закивала услышанной разгадке. Оплывшее бессонное сознание лишь только усилило истинное открытие. Недавние сифилитические страсти четким контуром очертили жизнь, пятилетнюю жизнь в славном граде, где все начиналось с нуля и неизменно приходило к исходной точке. Все здесь — почти все — маленькие суетящиеся комочки, смеющиеся, плачущие, копающиеся в глине и что-то о себе мнящие в сладких грезах. Все, что есть во Вселенной, дано маленьким комочкам, — и силы, и власть, и золотой ларец, и философский камень, и выжимка из этого камня, то бишь водка. Просто комочки сомневаются. Боже, как много они сомневаются и увлекают в свои сомнения прочих. Как часто они умирают от этих сомнений, болеют, чахнут, хандрят. И думают о Спасителе.
Нет, не о Юнисе. Юнис — не спаситель. Он сам вечно ждет соломинки. И денежки его в помощь Маргарите — всего лишь указочка на то, что девочки еще не вылезли из ползунков, что им еще и горбушка хлеба в радость, как приблудным собачкам, что они еще так малы и так глупы, ибо величайшая глупость — считать себя маленьким…
Лиза сделала героическую попытку обратить свои думки в слова, коли уж теперь они с Ритой одинаково запутались в радостном бреду. Марго то и дело нервно прерывала Елизавету жадным криком «Да!», по настрою схожим с воплем болельщиков «Гол!». Взаимопониманию двух нетрезвых женщин часто стоит только позавидовать. Лиза, впрочем, скоро выдохлась, устало потеряв мысль, и почувствовала, что и самый воздух в городе — слабителен, потому что от него слабеешь. Тяжелое небо почти невидимой взвесью проникало под одежду и ложилось гирькой на тело, вызывало опрелость и одышку. Решили не маяться и сесть на трамвай, благо, что Толик жил недалеко и «по-трамвайному», рядом с остановкой.
Анатолий благодарно просиял, увидев гостинцы. Казалось, что это его вдохновило гораздо больше, чем сводка последних новостей, наперебой выданная усталыми путницами. «Ой, дурехи, а я так и думал… ну какой, к чертям, сифилис, я давно хотел предложить вам успокоиться и сесть на попу ровно, но боялся обидеть…» И Толик бодро испарился в направлении кухни, пожелав специально для дам отыскать два чудом уцелевших в доме фужера. Сам он никогда не придавал значения церемониям и пил спирт-содержащее из обычной пузатой кружки.
Девочки сидели, как аршин проглотив. Не особенно хотелось напоминать Толику о его мандраже и об истерических попытках найти знакомого «медбрата». Зачем напоминать? Лучше не станет, да и так неплохо. И все же Елизавета Юрьевна печальным шепотом выдохнула: «Почему же никто не радуется?» Маргарита, забравшись с ногами на диванную мякоть, защелкавшую пружинами, сонно ответила:
— Да ведь мы и впрямь его выдумали. Может быть. Так выходит, во всяком случае. Все давно забыли это и десять раз сменили пластинку, а наш воз и ныне там…
Лиза уловила подозрительно кошачьи интонации и взмолилась:
— Только не спи. А то я сойду с ума.
Рита лениво зевнула и уверила, что спать не собирается, не такая она дура — уснуть, когда Толик в кои веки пообещал выкатить всякие домашние разносолы и мамин пирог с капустой. Лизу это не слишком убедило: сон всегда побеждает голод, хотя у некоторых уникумов и то, и другое прекрасно сочетаются. Она поспешила набрать Наташин номер — ей стало любопытно, что скажут на этот раз.
Вежливо сказали: «Убирайся». Простая и понятная, и древняя как мир просьба была, разумеется, намечена пунктиром. Удар был завуалирован, смягчен, как ломик, обернутый тряпьем и ватой. Мол, приезжает двоюродное семейство, каким макаром их размещать — непонятно, нежданный гость хуже татарина, понятное дело. И… неприятная тема повисла в воздухе, Лизе ничего не оставалось, как благородно ее закрыть. Мол, не поминайте лихом, за сегодняшнее неловкое утро извиняйте, мы теперь не заразные — можем найти себе другой ночлег. Наташа сначала было пошла на попятную, ведь она и не заикалась об этом и друзей она всегда разместит. Но эпизод уже был сыгран.
Елизавета давно ждала финала. Она не удивилась. Чистым голосом, чуть споткнувшимся от того, что может быть понят неправильно, она отчеканила «спасибо». Без всякой мелочной мести. Она должна быть благодарной людям за долготерпение. Она напользовалась Наташиным домом всласть. Она переждала в нем глухую полосу. Настала пора отдать нагретое местечко другим. Перышки почистила, нюни подтерла. Грусть, конечно, еще покусывала. Но тут она знала, как себя утешить. Уж тебе ли забывать, рассуждала она про себя, что с каждым проходишь свой круг, как пони. Разница — в радиусах и в плоскостях. И если «первые» твои люди, друзья по начальным урокам жизни, оставляют обширные, долгие круги, бывает — во всю жизнь, то чем старше и дальше — тем меньше, ¯же, ¯же, теснее, так и выходит пирамида, которая ведет тебя все вверх и вверх. А с самым «верхним» дядей — боженькой — поди и вовсе разговор короткий.
И бесполезно цепляться за близкую душу, если лучшее с ней уже прожевали. Или прожили. Хотя можно, но это уже из области сантиментов.
Рита с Толиком уже вздрогнули и спорили о Патти Смит. «Не тушуйся, Лизка. Опять поселимся в общаге. Будем жарить картошку на трамвайной печке. На ночь звать гостей с колбасой, заживем ново и сильно».
— Сама-то поняла, что сказала?» — пробурчала Лиза, но от сердца все же отлегло, и сладко было услышать, что Ритка разделит ее изгнание. Она пока еще не умела жить одна.
Удивительно все получалось. Они расстались с окраинной серой общагой, чтоб поймать, как говаривал Леня, цивильный козырь. Якобы. Елизавета рвалась подучить французский, давать уроки непритязательной малышне; занять денег, купить приличные сапоги, устроиться на приличные деньги, продать приличные сапоги, отдать долги, схватить хотя бы синицу, а потом со временем и журавля. Снять себе свой уголок. Завести друга в галстуке без в/п, с в/о и с ж/п. Рита через Соню собиралась закинуть удочки в какие-то музыкальные связи, купить вожделенный саксофон, придумать пару-тройку — как она помпезно выражалась — «композиций». Они ринулись ловить рыбку в мутной воде — в чистой и без них ловцов хватало. В конце концов, нужно было отдохнуть друг от друга… Благие намерения, однако, вымостили совершенно другую дорогу. Неутешительным получалось «итого». Едва намеченные, долгоиграющие радости любви разлетались, как узоры калейдоскопа, под ногами скрипела слишком шаткая палуба. Цепочки дружб рвались, как цепочки заражений, которых, оказывается, не существовало вовсе. Не осталось метки французского шанкра, но и вообще мало что осталось. Лиза вовремя обратила раздумья в улыбку. «Зато остался Толик. Гад, пьяница, чудик, подстрекатель, жучара тот еще, еврей, можно сказать иной раз, что и жид пархатый, но такой родной. Вот сейчас он с нами, живет и дышит и рад знакомым рожам. Он радуется, черт возьми, значит, он настоящий…»
Вневременный. А многие, похоже, временные. Друзья по перепутью. Все, кто жил в Орлином переулке… Когда момент сильнее будущего — то бишь сейчас вкусно, а о «потом» не думаешь — кажется, «все умрем в один день». Человечество обожает никчемно продлевать подобные иллюзии, лелея их в мероприятиях типа встреч выпускников «двадцать лет спустя». «Только не у нас», — взбормотнула вслух Лиза, и посему ей пришлось объяснять всю подводную часть айсберга. Толик уловил смысл, важно кивнул и провозгласил тост: «За великого отделителя зерен от плевел — за сифилис!» Рита заартачилась: «Пить за это — гневить бога понапрасну. Вдруг он ради забавы пошлет нам настоящий…» Толик заявил, что теперь они обрели беспрецедентный в истории медицины иммунитет — ни одна венерическая дрянь к ним не прилипнет. Стоит один раз сильно испугаться понапрасну — и тебе будет даровано вечное противоядие. Алогичный толиковский оптимизм. А Рита постепенно заснула, закинув руки за голову, будто нечто, начертанное на потолке, ниспослало покой в ее душу. Заснула так, будто ничего уже не боялась. «Бон шанс», — пожелала себе и ей Лиза. А короткий осенний день незаметно схлопнулся, как испорченный экран, и за мокрыми крышами уже повисла желтовато-гнойная луна.
— Пойдем, что ли, по кофейку вдарим, — уютно вздохнул Толик. — Осень лучше коротать на теплой кухне и наедать защечные мешки…
Спать Елизавете Юрьевне совсем расхотелось, только мелкое дрожание в теле и сердце, странно перекатывающееся в груди наподобие леденца во рту, напоминали о недосыпе. Лиза отчего-то развеселилась, пока Толик колдовал над джезвой.
— Толик, а Толик… Так мне у тебя славно. Хочешь убийственную новость? Я не прочь у тебя пожить. Тебе ж скучно одному, да и квартирка тебе великовата. Давай я тебя буду веселить, а? Как ты?
Толик задумался и вдруг серьезно спросил:
Поделиться книгой: