Половецкие пляски

Скорей бы завтра. Встретиться с Риткой и все узнать. Подробней. Будто бы в этом есть смысл! В подробностях — нет, но в словах. Главное — говорить, плакать… и даже опорожняться, ничего не задерживать в себе. Юрьевна не принимала всерьез Риткину угрюмость до сего момента. Какие-то там туманные симптомы, сроки, кто их разберет. С ее истеричной экстравертностью, исповедями первым встречным, а потом — вторым, третьим… десятым. И белое — правда, и черное — правда, и в этом Рита клялась не задумываясь. А когда Лизе случалось ловить ее на слове, Рита, умно поводя глазами, объясняла: «Вот представь: ты исповедуешься батюшке, патеру, раввину… Неужели ты всем им выложишь одно и то же?» На это у Елизаветы козырей не имелось — она с трудом представляла вероисповедальную канитель и в церкви не ходила. Рита тоже не ходила, однако любила поумничать на сей счет… Елизавета ей безоговорочно потакала и доверяла — что касается разглагольствований и книжек. Но идя по реальной улице, бьющей в лоб реальным кулачищем ветра, Рита легко могла спутать грушу с клизмой. А уж что касаемо физиологии — здесь Маргарита под настроение могла выдумать себе любой недуг и посвятить день прощанию с бытием.

Мучительно вспоминались строчки из медицинской брошюрки «Плоды легкомыслия», брезгливо прочитанные еще в школьной поликлинике. Мол, все порочно и наказуемо, что без любви. Не повезло вымышленной шестнадцатилетней девочке Маше, польщенной диск-жокейским вниманием… Или что-то в этом духе. Истории о некоей М. устрашают куда изощреннее Куприна или Мопассана. В этом докторишки переплюнули даже Хичкока. Всего лишь поцелуй украдкой — и загубленная жизнь обеспечена. А ведь все под Богом ходим, черт побери. Спасение одно — любовь с замахом на брак. Вроде клейма на отхожем месте или номерного горшка в детском саду. В шестнадцать лет Елизавета Юрьевна торжественно отвернулась от сексуальной революции. С шестнадцати лет Елизавета Юрьевна искала любви. Она боялась признаться в этом, стыдясь своей впечатлительности. Девочки-подружки старались играть в насмешливое холодное любопытство. Иные даже хуже — считали венерические неприятности знаком принадлежности к низшей касте. Вроде того, что пятерка по географии — оберег от триппера на всю жизнь. Благоразумие ли, брезгливость — великое дело, все они цепко вышли замуж на первом курсе каких-нибудь педов-медов и благополучно размножились. А это очень важно для страны. И все благодаря брошюркам о «плодах легкомыслия». Юрьевна, похоже, слишком сильно испугалась «плодов», и вышел обратный эффект. Но об этом не стоит. Об этом она думать не будет. Главное — деньги для Ритки…

Занять сумму по частям — милое дело. Разумеется, эта затея для терпеливых, и в списке кредиторов будут значиться самые свои и самые надежные, чьи большие теплые души поймут, что Рите нужно исцелиться за три дня, а не томиться долгие три недели в зарешеченном аду КВД. Второе, разумеется, бесплатно, всегда пожалуйста, но может очень не повезти. Лучше выбрать другой фон и не помнить о четырех Риткиных «крестах»… Главное — заплатить денежку, и самый кровожадный врач-мясник тебе улыбнется как родной. У каждого свои недостатки, но каждому нужны деньги, и благодаря тому вертится мир. Быстрые деньги ведь и кошке приятны…

Елизавета Юрьевна нацедила себе крепенького чайку и села думать. Чистосердечно обманывая себя, листать записную книжку. Исход был изначально предрешен, разве что чудом не обнаружится визитка ангела небесного с приличным кошельком. Таких в книжке не оказалось, и Юрьевна ухмыльнулась своим потугам к обстоятельности — над громким словом «список». Он выглядел как основательно перебитый сервиз — в нем значилась только одна персона. Толик…

Глава 2

Минувшее не кажется сном…

То, что называется «счастливым временем», обычно начинается с большого безобразия. Или с молодца, внезапно объявившегося в девичьем царстве…

Их счастливое время началось с небритой рожи Леонида Габе, который с возбужденным блеском в зрачках пер по середине пустынной улицы. Один его плейбойский пакет со штампованной грудастой блондинкой был набит разнокалиберными бутылками, другой — всевозможной снедью, виднелась даже баночка икорки. Все это слишком не сочеталось с привычным бытом Леонида, но он не стал ничего объяснять, сгреб в охапку оголодавших Маргариту и Елизавету и привел в свою странную пустую девятикомнатную квартиру в Орлином переулке. Очень чистую и гулкую. Леонид считал себя знатоком и ценителем современных искусств; где наливали — пил, где кормили — ел. Мылся только по суровой необходимости. Юрьевна не раз замечала это по доносившемуся от Лени запаху старого матраса. Леонид Габе был выше подобных мелочей.

В центре самой большой комнаты — а может, она только показалась таковой, ибо других Лиза с Ритой не видели, — стоял накрытый стол со свечами. Было темно, в бликах мелькали какие-то лица, Леонид бегло представил собравшихся — так, чтобы сразу всех забыть и больше этим не мучиться, и предложил приступить к трапезе. Повод для веселья озадачивал: якобы друг Леонида, не присутствовавший здесь и сейчас, приобрел эти хоромы для великих и темных дел, но непонятно и внезапно сел в тюрьму. «Там все в норме, — уверял Леонид, — он скоро откупится, а мы пока поживем. Сема сам меня попросил…»

Маргарита почему-то доверяла Габе, хоть тот и угробил ее гитару. И доверяла всем его друзьям и друзьям друзей. Друзья друзей вообще статья особая. Есть такой род дружбы, в общем, и не дружбы вовсе, а приятного знакомства, но люди уж так языками и тусовками сцепятся, что готовы простить друг другу любую гадость. В сущности, любая дружба такова, но обычно думается, что за друга пасть порвешь и в гроб ляжешь, и это мнишь само собой разумеющимся, как утренний чай. Уж таково воспитание — принимать читаемое за действительное, а книжек про подвиги как собак нерезаных… Но, слава богу, излишки воспитания не задерживаются в голове, честь им и хвала за это, а также тем, кто просто радуется, и специально обученный верным песням собутыльник им дороже мамы родной. Таковыми ворвались на праздник в гулкую квартиру Яша и Вениамин. Последний тут же осторожно, как гиена, набормотал присутствующим свой новый сценарий. Аж бородка у него вспотела — так старался интонировать по нисходящей, так что потом и вовсе превратился в собственную заглушку. Известный ораторский прием, ненавидимый Елизаветой за жестокость. Она не жаловала кадров, с которыми перенапрягаешь слух, зрение и прочую анатомию. Зато Маргарита блаженно улеглась Вениамину на плечо, притулилась, как бумажный кораблик к гранитному берегу, и слушала, слушала, так, что в конце концов другим стало неудобно. Неудобней и злее всего стало Елизавете Юрьевне, ибо ключ от их общей общажной каморки сгинул в Риткином кармане… Посему Юрьевна пыхтела, но с места не двигалась, чувствуя себя вправе нарушать интим. К тому же она знала, что завтра Рита будет ее слезно благодарить за упорство. Вышло иначе, вроде того — «любовь нечаянно нагрянет…».

Сценарий же Вениамина сводился к экзальтированной особе, задушившей мужчину во время случайного оргазма. Удушение способствовало острому удовольствию, после чего бедняжка отбросил копыта, а девушка с неустойчивой психикой еще и забеременела… С того и начался ее долгий путь покаяния. Вырастила сына, в монастырь не ушла, но почти… Белиберда редкостная, удивительно еще, что новорожденный не был объявлен очередным Мессией. Елизавета, кусая ногти, жалела, что они с Марго на разных ступеньках проспиртованности и мировосприятия, а то бы вместе посмеялись. Но любовь есть любовь, и тут уж было не до смеха…

Оставалось только оправдать рефрен дворовой песни «Одинокие девочки подбирают на улице кошек…». Елизавета, конечно, кошек подбирать не стала — с детства боялась стригущего лишая. Она просто ушла на кухню. Кухня была великолепна — пуста и просторна, как спортзал. Только круглый столик на вогнутых ножках и плита. На столике лежали горка семечек и засохшая конфета «Привет Октябрю!». Никаких дурных предчувствий не было, а только светлая маленькая грустинка. Мол, «все девчата с парнями, только я одна». Елизавета завидовала чужой любви — будто та имела больше причин называться любовью, чем собственная.

Через пару дней выяснилось, что Рита с Веней неправдоподобно подходят друг другу, даже размер обуви у них одинаковый. Иная девушка смутилась бы, но Маргарита умилялась. Она тут же подарила Вениамину свои ботинки, заверяя, что «в них — ее энергетика». Вениамин и Рита заняли самую шикарную комнату в доме в Орлином переулке с видом на собор, на воду, на тир, на масонскую геральдику соседнего дома. Добряк Габе до поры до времени радушно и ретиво заселял Семину хату всеми желающими, в том числе и откровенным сбродом с расширенными зрачками. С Веней он ходил в баню. Пил пиво на общие коммунные деньги. Вениамина уважали особо — он оказался талантливым сантехником и торжественным поваром, изрекающим перед трапезой: «Итак! Свинина а-ля Григ!» В сущности, никто и не задумывался, при чем тут Григ, откуда взялся такой Вениамин и каким ветром его занесло на сей пестрый кораблик. Яша подобрал его на улице у ломбарда, и это не имело ровным счетом никакого значения — приятные находки большей частью не пробуждают сакраментальных вопросов. И кто мог заподозрить Веню в благородном французском недуге, тем более что Франция здесь ни при чем, ибо сифилис изобрели эквадорские ламы, с которыми забавлялись горячие испанцы. Все благословенно, что в удовольствие…

Глава 3

Бесконечность Толика и водки

Толик и Город жили своей тайной совместной жизнью. Точнее, они заключили особую сделку, вроде той, что заключает обладатель уникального черепа, продавая его по факту смерти в докторские лапы. Город по непонятной прихоти открыл Толику свои укромные норки, где можно было схорониться в лихое время… В мокрое гриппозное межсезонье Толик всегда знал ходы к теплу и праздникам, бывало, что тихим и домашним, а бывало, что и чрезмерностью дозы укладывающим на лопатки. Раз на раз не приходится — в сущности Толик и Город жили в унисон своими сногсшибательными перепадами давлений и температур, и, наверное, окажись этот взбалмошный городской пассионарий столь же долгожительным, что и текущая цивилизация, — по его всевозможным кардиограммам или томографиям можно было бы предсказать последний день этих «Помпей»… Случись беда — перво-наперво Лиза звала Анатолия, вынимая его из любых снов, работ, халтур или объятий. Лиза знала, на что идет, и не ждала эффекта «03» или «911» — в сущности, мирилась и с тем, что вместо доброго слова иногда могла получить недоброе и короткое. Не в том была суть. Она была сыта странной и необъяснимой уверенностью, что этот ехидный ежикоподобный мужчинка — зимой и летом в одной и той же линялой ветровке и в замшевых ботинках, — сам того не подозревая или подозревая, связан с местным Хранителем, полубожеством, полуангелом, чьи аллегорические лики на фасадах с монотонным всепрощением взирали на мир. То есть без излишних романтик Толик казался проводником — колодцем в небо: если ему нашепчешь, Там услышат. Но это были всего лишь издержки интуиции и воображения Елизаветы, пытавшейся связать воедино крайности Толичкиной натуры, в духе которого было сквернословить и приезжать в гавань на велосипеде, чтобы смотреть на плавный ход отплытия неизвестных кораблей. И хотя Толик руками и ногами открещивался от сентиментальности и умело маскировался внешней прозаичностью — он оставался ларчиком неоткрытым, и Город прощал ему все, оставляя в роли непотопляемой щепки. Странно, а может быть, и нет, если учесть, что иерархия небес не изучена, и кто знает — возможно, Ангел — здешний наместник — это и есть самый что ни на есть Босс. Тогда Толику повезло с покровителем…

Толик, впрочем, и думать не думал об этом. Сейчас он невнимательно слушал, ибо не любил затянувшихся преамбул, но Юрьевна сочла многословие необходимым. Толик много курил, толстел, потом запоем работал и худел. Потом опять худел, ссыхался — но уже от водки. «Выпьем?» — «Да, по чуть…» — «Ну, рассказывай!» — «Рассказываю». Толик потел, но слушал. Не без раздражения, как всегда. Но Лиза не обращала на это никакого внимания: только добро Толик делал тайно и стыдливо, а о своих кознях кричал во всю визгливую глотку.

— Что я скажу тебе на это, мин херц… — ерничал Толик. — Доигралась, козочка, простота хуже воровства. А впрочем, сифилис — это даже оригинально. Это в духе времени — махровый декаданс. Бледный лик, впалые щеки, кокаин, черные губы, мундштуки, набитые черт знает чем… И непременное торжество порока. Ты понимаешь, Лизка, во всем есть свой вкус. Вот у меня орган вкуса постепенно атрофируется. Я даже не педераст, хотя многие меня за него держат. Я до отвращения нормальный законопослушный пенек. Мне нравятся женщины моего возраста и моего роста. Ни одна нимфетка меня до сей поры не возбуждала. И даже бабушек мне иметь не хочется. Ни бабушек, ни ослов, ни догов. Никакого фетишизма. В групповухе, единственной за всю жизнь, меня потянуло блевать. Эти спутанные тела… как один потный спрут, а на безобразное у меня не встает… Я ужасно немодный. Моя любимая женщина уехала в Китай, впрочем, это уже лишнее и опять-таки слишком обычное. К тому же я еще и мучаюсь из-за любви, как последний гимназист. Встаю с утра и начинаю мучиться. Бреюсь и мучаюсь. Намываю пузо и мучаюсь. Вот такие у меня развлечения. Традиционные сопли стареющего интеллигента. Где же кофе… да не этот, молотый…

— Толь, я хотела…

— И чего же ты хотела? Меня ты, случайно, не хотела?

Елизавета Юрьевна держала наготове слезный долговой спич с торжественным обещанием вернуть не позднее чем через месяц, но слова вдруг рассыпались, рюмка опустела и бронхитная глотка прохрипела:

— Денег займешь? Ну… сколько сможешь…

— Все сделаю для тебя, даже город этот взорву с потрохами, но налички у меня нет. Да не пугайся, тетеря, двести всяко займу, вылечим Риткин организм. Скажи этой пипетке, чтоб не пила… да ей бесполезно… саксофонистка хренова…

— Это во время лечения нельзя пить и потом еще месяц. А до того, наоборот, медициной поощряется. Алкоголь тормозит размножение бацилл, ей так сказали…

— Ха-ха! — развеселился Толик. — Мне бы так заболеть. Прелестно! Позови Ритку скорей, сейчас как ударим по бациллам…

— Нет уж. Не до этого. Какой-то пир во время чумы получается…

— Ты дура. Больше ничего не скажу… — и тут Толик приготовился читать установочную лекцию о жизни. Это был его конек. Его огромный, прорыжевший от табака ноготь указательного пальца взлетал вверх, и лилась высшая философия мироздания. Гитлер, увидя это, заплакал бы от зависти к такому ораторскому дару. Из-за этой привычки Толика перестали приглашать на праздники — в неожиданный переломный момент вечера Анатолий целиком заполнял акустическое пространство. Впрочем, на празднике спастись можно, а вот если как сейчас — одни на один с вдохновенным оратором… А Рита уже, наверное, ждет у метро и давится слезами…

И Елизавета, не мешкая боле, рассыпалась в торопливых благодарностях, чмокнула Толика в затылок и пообещала на днях звякнуть. Толик, лишенный удобного случая растечься мыслию по древу, сосредоточенно ковырял спичкой в ухе. В зеркале отражалась какая-то его тайная думка. Елизавета Юрьевна не стала ее разгадывать. У метро ее ждала Рита.

Глава 4

Белые начинают, но пока не выигрывают…

Маргарита притаптывала ботинками от холодка, отчаяния, нетерпения, а рядом мямлил вялый дождь, еще даже не дождь, а просто предтеча его, предупреждение о грядущем межсезонье. Как мазня перед месячными… Теперь все образы сводились к тому самому больному месту, символу жизни и плодородия, черт возьми. Еще не прошло вчерашнее резкое обмякание тела, когда сообщили диагноз и внутренняя теплая гиря поползла вниз от груди к ступням. С детства знакомый спокойный ужас удовлетворения — «свершилось самое страшное». Врачиха попалась — метр на метр, злая, в мелких кудряшках, делавших ее еще более шарообразной. Заученным до автоматизма свирепым рывком она ловко впихнула в Маргаритино нутро свою вогнутую железку, при этом покрикивая: «Ну-ка, расслабилась! С мужиками-то спать поди не больно…» Поковырялась пальцем, помяла живот. Маргарита же злорадно представляла, как будет рваться эта жирная плоть, если выпустить в нее пару автоматных очередей. На гинекологическое кресло она взгромоздилась впервые. До сей поры Бог миловал…

После варварской процедуры врачиха брезгливо сняла перчатки, проквакала «Ждите!» и зашелестела бумажками. Принялась за свое досье. То бишь за Сонину медицинскую карту. Своей у Маргариты не было и не могло быть — она шесть лет жила без прописки.

По ходу дела в кабинет вбежала какая-то визгливая щебетунья, отвлекшая мрачную докторицу от записей вопросами о внучонке. Чудовище вдруг расслабилось, обмякло, да так, что халатная пуговица на вершине живота вот-вот готова была отлететь от напора рыхлых телес. Лицо мучительницы осветила осторожная, непривычная для него улыбка, и Рита со злой обидой подумала вдруг, что о других детях, и в частности о ее, когда-либо могущем родиться ребенке, эта старая сука не говорила бы с такой нежностью. Что по здравомыслию представлялось естественным и логичным, однако у издергавшейся Риты опять сжались в бессильной ярости кулаки. Она жгуче сожалела, что не может выпустить пар, поскандалить, разбить докторше в кровь лицо и победно покинуть этот гадюшник навсегда — иначе Соне дорога сюда будет закрыта. Возможно, что это было бы к лучшему для Сони. Но о сем уговора не было.

А нахохлившаяся Соня в коридоре пристально изучала плакат о трихомонозе. Неплотная дверь кабинета беспрестанно ходила под ветром и скрипела, сидевшие в ожидании приема унылые женщины-коровы заглядывали в щелку, будто стараясь предвосхитить свои «некомильфо». Соню ничто не смущало и не трогало, она смотрелась как поп-дива, случайно попавшая в обычный автобус: легкая смесь презрения и насмешки, приправленная готовностью в любой момент выпустить когти. Маргарита же ерзала в ожидании анализов, а зрачки ее бездумно следили за хаотичной уверенностью движений добротной авторучки в пальцах у врачихи. Внезапно в кабинете возникла бледная сиплая особа, а за ней две явные практикантки-лаборантки. Их суетливое аукание медленно приближалось из глубин коридора, но паническим чутьем Марго поняла, что это по ее душу. Хотя до последнего момента она верила в принцип услышанной пули, которая всегда пролетает мимо…

Эти барышни и были провозвестниками несчастья. И Маргарита превратилась в послушного Пиноккио, опять раскоряченного в кресле в древней позе, удобной для посажения на осиновый кол. Для скромной заштатной женской консультации под таким-то номером сифилис являлся крупной сенсацией, сиплая женщина, как потом выяснилось, была заведующей. Девочки-практикантки зыркали по сторонам с нервической гордостью Белки и Стрелки, побывавших в космосе. И все они старательно позвякивали ключами, каждая — своей связкой, одна из которых соединялась примечательным брелком — костяным китайчонком. И Маргарита думала о всякой шелухе, о Вертинском и о его китайчонке Ли, и о светлых днях, когда она слушала эти картавые песни, думать не думая, что с ней может случиться такой пассаж…

Елизавета Юрьевна торопилась и опаздывала. В ней — как вода в туалетном бачке — тихо бормотало сбившееся с колеи сознание.

«Чего-то Толик сдал, не смог даже суммой целиком порадовать… Отче наш, что-то ты совсем спятил. Почему одни преспокойно себе порхают из постели в постель — и ни единого микробчика не подцепили. А Рита только кажется бой-девкой. Да, она слишком любит вставать на стул и требовать внимания, и носить оранжевые колготки, и брать рискованные ноты, и танцевать после девятой рюмки, как юный бычок на родео — так, чтобы остальные прилипали к стенкам. В общем, она слишком громкая для того, чтоб быть блудливой кошкой, инстинкты обычно бесшумны, упруги, осторожны и не любят чужого глаза. Это в толпе Маргарита — атаманша, а в частностях, в тет-а-тете и визави, она трусиха и молчунья. И — хватит об этом…»

Встретились наконец-то. Выяснили, что на обед у них пять картошин и, чтобы обеспечить конфиденциальность поедания и сводки новостей, придется снова полдня пожить в общажной конуре, в «комнате девочек-переростков», как говорила Рита. Она глубоко шмыгнула носом, заталкивая неприличия обратно в себя, и в который раз безнадежно заметила, что «в таком возрасте в общагах не живут». «И мы как бы уже не живем, — вяло возразила Елизавета, — я пока у Наташи перекантуюсь, ты — у Сони…» Тут, конечно, Марго не могла не ухмыльнуться и не уцепиться за тему. Мол, все зыбко и ненадежно, хотя пока — штиль, благо, что Соня опять поссорилась со своим нытиком Мартышкой. И обстановочка у нее в целом располагающая: соседушка-олигофрен лучезарен и тих, к нему вчера ангел на веревочке спускался. И даже баба Тяпа выстирала свои вонючие панталончики, две недели гнившие в ванной. Вчера Соню посетил Габе. Носом чует дрянные новости…

Услышав это, Лиза насупилась и брезгливо понизила голос:

— Надеюсь, ты ему про сифилис не проболталась?

— Я-то нет. Но Соня, видишь ли… Она сначала, как верная заговорщица, постановила, что будем держать рот на крючке, а как только Леня на порог — она бросилась ему на шею… Мол, беда не приходит одна, с Мартышкой поссорилась, а тут еще «такое»… «Тетя Соня» у нас проста, как правда. В своему репертуаре. А потом еще поперчила пилюлю. Говорит: «Лень, наверное, нужно всех предупредить — ведь любой мог заразиться…» Каково, а? Просто-таки «Социалистическое отечество в опасности»! Ленечке-то бояться нечего, он у нас монашек по этой части… Самому радоваться некогда — он над всеми свечки держит. Знает, кто с кем и когда «кувыркался». Насплетничал он вчера, конечно, свыше крыши. Обо всех, кто жил в Орлином… похоже, у него вместо ушей локаторы.

— И о ком же он насплетничал?

— Разумеется, о Катерине… я думаю, сейчас много дерьма выплывет…

— А ты не слушай.

— Умная ты. «Не слушай»! Я бы с удовольствием не слушала, а также не говорила, но вчера уже звонил Яша. Интересовался инкубационным периодом. Он, видишь ли, тоже переспал с Катериной… а может, с ними с обеими… Короче, Габе уже переквалифицировался в венерологи и рисует сифилитическую цепочку «Заразился сам — передай товарищу», и у него это получается. Он лучший эксперт… Только вот опасается, что пил с Веней из одной бутылки. А я ему говорю, мол, Ленечка, не знаю, как через пиво, но через воблу сифилис точно не передается…

— А бытовой бывает?

— Бывает. При коммунизме… один на всех. Мы пока его недостойны. Надо дождаться, пока у меня нос зашатается…

И как тут было не выкопать из памяти, из необъятного вороха эпизодов юродивую Настю, давно уже канувшую в Лету, но для хохмы приплывшую обратно в виде фантома. Для своей манеры одеваться в самодельное красное с синим Настя выдумала неплохую мистификацию. Вряд ли она сознательно искала верный ход, но она его нащупала; за оригинальность ее полюбили сокамерники по перу в университете. Настя объявила о вступлении в девственный брак. Бедным девушкам идет девственность. И, возможно, Настя была близка к правде — за идею можно любой фортель выкинуть. А возможно, Настя на самом деле была очень умной, что часто случается со всякими чудиками. Или же Настю мучали фрейдистские неврозы. Но это все детали, главное, что она метила не на последнее место под солнцем, готовясь стать матерью следующего Иисуса. На фоне общей тяги к эротическим подвигам ее история звучала свежо и интригующе. Где же ты сейчас, Настенька, народила ли святое дитя… ох, и права она была в чем-то — хитрая девушка в черном, с богобоязненным супругом и с дюжиной малахольных кошек инопланетянской породы. Явно вырожденческих уродцев — головка маленькая, зато глаза и уши огромные. Отвратительные, паскудные создания. А Настя любила, поглаживая их ушлые головки, изречь что-нибудь разумное, вечное, но недоброе. Типа: все болезни от нервов, и только трипперок от удовольствия…

А раньше Елизавета, дурочка, думала, что они с Ритой везучие. Броня везения: если надо, то и из машины на ходу выскочат, и по морде дадут, и пыль в глаза пустят. Однако молочные зубы давно выпали — те, что можно было не чистить. И не все золото, что блестит, и не все ангелы, что в белом… Юрьевна по этому поводу обреченно обнаружила у себя две морщины. Потом третью… Нарциссизму пришел бесповоротный конец — подобные потрясения и следует считать истинной потерей невинности. Теперь ежевечерний душ превратился в изнурительный медосмотр, ибо зеркало в ванной преследовало взгляд по пятам и не давало ни на минуту расслабиться. Руки готовы были нащупать всевозможные подозрительные язвы, а прикосновение к чужому полотенцу заставляло душу зычно екать. На полотенце жили микробы, как пить дать — жили. Только дай им свободу — сразу присосутся к новому телу! Помнится, один праздный Лизин приятель полюбил забавы с микроскопом. Уже и не вспомнить кто, имя рассыпалось от долгого неупотребления, но совершенно ясно, что прибор употреблялся не по адресу. В лучшем случае — для детального рассмотрения волос, спермы или лобковых вшей, любопытство было скорее обывательским, чем естествоиспытательским. Вот сейчас бы тот микроскоп… Впрочем, с какой стати? Не хватало еще и принимать ванну в его компании. Остатки здравого смысла лепетали что-то успокоительное, но разбушевавшейся фантазии это было как слону дробина. Несовершенство человеческое — отсутствие кнопочки, выключающей перегревшийся мотор. Пища, например, — великий успокоитель. Быть может, не для всех, на Риту он действовал безотказно. Елизавета Юрьевна заботливо скармливала ей лечо и надеялась, что Наташа простит ей кражу из священных запасов. Наташе мама пришлет еще двадцать банок — и лечо, и варенья, и соленых огурчиков. От Наташи не убудет. А Маргарите нужно питаться: чем тяжелей желудок, тем легче мысли. И Юрьевна удовлетворенно наблюдала, как светлеет физиономия напротив. Еще бы: Лиза в свое время предупреждала Маргариту: не живи у Сони, козленочком станешь… С Соней, поссорившейся с кем бы то ни было, особенно не просветлишься. А ссора у Сони состояние перманентное, где-то внутри ее засела ссора, и изгибы чужих натур уже не имеют никакого значения. Достаточно Соню просто сконцентрировать в одном доме с «любимым зайчиком» — через пару-тройку часов он непременно в чем-то будет уличен. Даже если он станет невидимкой и уснет без храпа на прикроватном коврике. Кстати, чужое бездействие раздражало Соню даже сильнее, чем драки. Мартышка любил поспать, распластавшись лепешкой на тахте, — Соня же ревновала его ко сну. Посему этот союз был обречен — Соня не приветствовала спящих во время ее бодрствования и бодрствующих во время ее перехода ко сну. Несовпадения ее раздражали; сама по себе она была еще сносной, но, как металл, не признающий сплава, в сочетании со вторыми половинками была невыносима. Это смахивало на греческую трагедию: претерпевшие срок давности сюжеты уже не печалят, а смешат. Соня тоже смеялась — она привыкла героически бросаться в омут любви, а потом оперативно дезертировать с поля боя. Впрочем, чаще дезертировала не она…

Рита шумно откинулась на спинку шаткого стула и, не обращая внимания на предательский его скрип, довольно изрекла:

— Боже, как приятно в полном смысле слова пожрать и ни с кем не поделиться! А то эта Соня с ее христианской моралью… она считает, что лучше приготовить полную сковороду какой-нибудь наперченной дряни и разделить на всех незваных гостей, чем вкусно полакомиться двоим. Но почему, скажи на милость!

Тут насытившаяся Рита начала энергично перемывать кости Соне, а Лиза поддакивала ей и про себя радовалась избитой теме. Пусть лучше о Соне, чем о той, что воплотилась в болезненный вопросительный знак, тормозивший мыслительный процесс. О Кате, слава богу, молчали. Быть может, потому что было неясно, что говорить и как, хотя темочка просилась на язык. Не поливать же грязью как удачливую соперницу. Тем более что Катерину нельзя было назвать ни удачливой, ни соперницей. Хорошо еще, что картошка была со сливочным маслом, а то бы и пища получалась бы досадным напоминанием. Катерина как раз питала слабость к подсолнечной мути тяжелого горчичного цвета — с запахом! Прекрасный повод для легкого отвращения к ближнему, как ни стыдно в этом признаться. Рита, допустим, не совсем это понимала: мол, тебе-то за что ее не любить, неужто из солидарности… Солидарность здесь совсем была не нужна, тем более что Рита ее панически боялась, ибо солидарность суть жалость. Юрьевна объясняла, как умела. О том, что довелось ей как-то мыться с Катей в одной душевой кабинке, и та оказалась рыхлой матроной с множеством родинок и поросячьей грудью. Еще Катя попросила потереть ей спину. Это она определенно сделала зря, но Юрьевна сочла нелепым отказать в безобидной просьбе. Отвращение отвратительно, особенно если не можешь себе его простить. А Елизавета не прощала, ибо Катя не сделала ей ничего дурного. И, в конце концов, Венера Милосская тоже в теле, и ей тысячелетия нипочем… И мужчинам большей частью нравятся округлости, и с Веней теперь все-таки она, хотя и невелик приз. Зерно раздора всегда так примитивно, что даже говорить о нем недостойно… А хочется. Как ковырять в больном зубе. Как онанировать. Как чистить уши тем, что под руку попалось. В общем, не слишком благородно и не очень эстетично. Не чашечка кофе по-турецки в полночь.

Разумеется, Катерина давно нарезала вокруг Вени круги. И Веня — дерьмо. И у них тоже сифилис, причем, как бессознательно-наивно казалось Елизавете, куда более глубокий и махровый, чем у Маргариты. Ибо Бог никуда не денется и накажет. И у Катерины, чуть она нагнется, — весь бок в складках, что так не понравилось Юрьевне. И еще больше не понравилось, когда она вспомнила о неразлучности отталкивания и притяжения. Сколько же изъянов у бедной Катерины, не считая того, что она — женщина, а не человек вовсе. То есть друг мужчин. Без лишних блужданий ума, души и даже без амбиций. Катя круглая, как шарик, ибо со всех сторон одинаковая. Рита с Лизой куда извилистей, изящней и острей на язык. Они давно себя записали в «не просто женщины», хотя они не судьи. Но о себе — один пишем, два в уме. А Катя — «всего лишь женщина», и это ее ничуть не беспокоит. Это значит, что она об этом и не думает, и никогда не разглядывает, вывернув шею, свою несчастную рябую спину. Она просто по-женски живет и жарит картошку на вонючем масле. А Рита с Лизой тревожно зубоскалят о ней и еще о множестве персон, а на окошке проступает осень, и денег нет. И у нее, у Катерины, тоже сифилис. Но у нее еще и Веня. И, наверное, она сейчас спит с ним в обнимку, и ее сочным ляжкам тепло. Веня не брезглив, ему плевать на складки и родинки, и в данный отдельный момент, что бы ни случилось там, потом и тогда, им хорошо. А у Марго и у Елизаветы Юрьевны только бледная спирохета. Выходит, 2:1?..

Когда мужчина уходит к подруге, зрителям всегда интересно. Обычно советуют послать к такой-то бабушке обоих, но часто получается иначе. Никто даже и не борется за любовь, лупя подругу сковородкой по лицу. Никакой порчи, сглазов, приворотов. Скорей всего мужчина, зажатый меж четырех грудей, как в тисках, взмолится о пощаде и в конце концов исчезнет. Испарится. Черные начинают и проигрывают. А белые после недлинного «испытательного срока», когда подуются друг на дружку вволю, снова вернутся на круги своя. Начавшаяся было трагедия, не расцветши, увянет, обернется скромным эпизодом.

Подобной счастливой истории у Марго не получилось. Катерина не подруга, а Веня, выходит, не любовь.

Лиза и Рита еще долго чахли над пустой сковородкой, и чесали языками, и думали свои думки, а ночь незаметно накрыла город по самую телебашню, и Рита заторопилась к надоевшей Соне — якобы «держать руку на пульсе». Габе обещал забежать на позднее чаепитие, если ему удастся раздобыть денег для Риты. С какой стати было бы еще ждать Габе? Он, разумеется, ничего не раздобудет, но все равно придет и станет смотреть по ночному каналу какую-нибудь отрыжку кинематографа вроде канители про вампиров. Лиза догадывалась, что Рита спешит в постылое место скорее по привычке, чем по надобности. И — пусть. И даже пусть издевается над Елизаветиным порывом вымыть сковороду, дабы спасти ее от плесени («Ведь когда еще появимся…»). Пусть ерничает по поводу заразной «эстонской паранойи» беззаветно бороться с микробами… Чем бы дитя ни тешилось…

Поздно-поздно Елизавета громко щелкнула дверью, за что ей даже стыдно не стало. Ребенок все равно не проснулся, Наташа все равно не спала, Юниса все равно не было. А человеку с проблемой неловкие звуки простительны. Елизавета стукнула чайником о плиту, зашла в туалет, убедившись, что в унитазе плавали извечные макаронины… Был первый час ночи, прекрасное время для обдумывания злодейства, тем более что на кухне Наташа хранила ценные фамильные вещи. Быть может, их на время взять, выручить денежек, а потом якобы вернуть. Коварные мысли прервал звонок. Елизавета обожала поздние звонки: еще не поднятая трубка всегда сулила волнующую неожиданность, опасность, риск или просто приятную болтовню. Поздний звонок — это каскадерский трюк для обывателя… Но мембрана дребезжала привычным голосом Толика. Точнее, вопросом: «Лизка, что, правда, что ли сифон?» — «Нет, я пошутила, наверное…» — «Тогда у меня тоже…» — «Ну что ж, поздравляю… Нашего полку прибыло…» — «А у тебя тоже, что ли?» — с надеждой вопросил Толик. За это можно было и кипятком в морду плеснуть. Хотя по телефону и трудно. А Толик продолжал говорить. Спрашивать — и отвечать самому себе. «Влетел Венька… Кто ж его, беднягу, так подставил…» Менее всего Лиза склонялась проявлять сострадание к Вене. А также она не слишком стремилась выслушивать прозрения Толика о том, что всех заразила Катерина, что она «жадная бабешка» и «подстилка», и то, что Толик на нее никогда бы не польстился, ибо она не в его вкусе — слишком пухлая и дебелая. Одним словом, Толик с наслаждением удовлетворил сенсорный голод. Елизавета давно знала, что бездеятельные периоды изрядно портят Толеньку — он тянется к бутылке и к сплетням. И на всем свете не найдется более такой дуры, что будет выслушивать его ночной бред. Только бедная Лиза. Удивительно, что они до сих пор не сожительствуют — к несчастью, они на редкость подходили друг другу. И к счастью, эта тема была вовремя закрыта. Лиза считала, что близкая дружба еще не повод к садомазохизму. Она так и сказала об этом Анатолию. Ему пришлось согласиться; он признал — где-то за пивной бутылкой ляпнул, — что «Лизкиной эротике не достает немецкой порнухи». Лучше бы сказал проще, что Лизу он не хочет. Лиза бы не обиделась, у нее ведь тоже слюни от вожделения не текли.

— Толь, — вдруг решительно заявила Лиза. — Мужчину портят женские половые признаки. В частности — сплетни.

— Я не сплетничаю, — голос Толика неожиданно зачерствел, — я только хочу знать точно — болею я или нет. Сифилис — это не шуточки, Рита твоя — девочка ненадежная, и вообще вся ваша компания…

— Послушай, ты, пенек с глазами, я тебе не прорицательница Ванга и даже не венеролог, а также не сестра-хозяйка, я понятия не имею, болеешь ты или нет, — зашипела Лиза, — обратись к Габе, это он у нас занимается предсказаниями и даже пасьянсы раскладывает… Я лично тебя ничем не заражала, и даже тупость ты подхватил не от меня…

Елизавета Юрьевна с наслаждением бросила трубку и воззрилась на лик Владимирской Божьей Матери, висящий над телефоном. Канонически выпуклые страдальческие глаза советовали смириться. С кем поведешься — так тебе и надо. Оставалось лишь пожалеть о том, что, частенько бывая невыносимыми, друзья редко бывают богатыми.

Но это была явно греховная мыслишка, и Елизавета Юрьевна поспешила покаяться в ней Божьей Матери. Та без колебаний простила. Тут же перезвонил Толик и виновато забубнил. Они решили встретиться завтра в центре, так чтобы обоим ехать поровну, в шесть, конечно, часов. Толик вспомнил о золотой жиле. «Только учти — люди там приличные, круг не совсем наш, в общем, соблюдай субординацию… по сто пятьдесят накатим — и домой». Елизавета заверила, что даже не в очень приличных гостях она на белые рояли не какает, — и в конце тоннеля забрезжил мутный свет, ибо на завтрашнем приеме могли занять любую — по скромным Толиковым меркам — сумму.

Глава 5

Outside

Катерина докучала зеркалу свои отражением. Венечка спал носом к стенке, едва прикрыв торс клетчатым одеялом. Утро получилось так себе — вставать раньше всех Катя не любила. Какой смысл просыпаться, если никуда не торопишься и не с кем словом перемолвиться. Но какая-то дрянь во сне умудрилась ее разбудить, тем более что вчерашнее пиво усыпило ее слишком рано. При всей ненависти к режиму ее режим был очень строгим — не ложиться раньше четырех утра. Уж быть совой — так совой, журналисткой так журналисткой. Чертовы биоритмы, срывающие планы. С кровати все-таки встала… Заскрипел облезший дощатый пол, уныло замерцали в рассвете убогие хозяйские причиндалы — половик, алюминиевые вилки на столе, журнальный столик с ровными железками ножек. В глубине двора бабахнули тяжелой дверью, а после, будто извиняясь, снова отворили и уже с тихим скрипом прикрыли. Вчера Венечка спросил, отчего это она пахнет пенопластом. Она ответила, что теперь модно пахнуть пенопластом, потому что это «Живанши», приличный подарок приличного человека. Разумеется, Веня ей простит запах пенопласта, а она простит на первый раз то, что ему медведь на нос наступил. Хотя непривычно прощать, суетиться вокруг него, барина, непривычно думать, что выходишь замуж. Впрочем, Катерина и не думала об этом, просто утром все полагается разложить по полочкам — и снаружи, и внутри. Объяснить своей двойняшке в зеркале, что от добра добра не ищут, когда любовь найдена и лежит на кровати, поджав волосатые ляжки. Любовь — навсегда пойманная птица; неизбывная грустинка счастливых историй — вопрос «И так теперь всю дорогу?». Одно пугает в благополучии — однообразие.

Халат расслабился, и зеркало увидело выглянувшую грудь, коленку мягкую, будто из теста, уходящую в глубь междуножья темноту. Катерина шмыгнула носом и совершила великое анатомическое открытие, не имевшее ни смысла, ни применения. О том, что вся суть человеческая — в отверстиях, и все недуги гнездятся в норках (например, в ноздрях), и, вероятно, следует искать тайную закономерность в рисунке дырочек человеческого тела, чтобы познать истину бытия. Точнее, музыку, что может извлечь человек наподобие свистка или окарины — смотря, в какую из его дырок подуть…

Фильм «Эммануэль», тайская стриптизерша втягивает табачный дым в матку. Все уже выдумано, куда только ни запускают прихоти фантазии свою гадючью лапку. Но все же самая странная и вместе с тем самая обыденная прихоть — жить с кем-то рядом и жевать с ним котлеты за одним столом. Или не котлеты, все остальное — но каждый день, без перерыва. И доставлять оральное удовольствие, с упорством борясь с насморком. Находить сигаретные крошки в чьем-то кармане… Последнее совсем выводило из себя, но Катя честно старалась найти объяснение. Не получалось: пихать мокрую сигарету в карман было для нее тем же самым, что и нарочно ступать в дерьмо. Некрасиво жить не запретишь… Зато смазливый Венечка так смотрел на нее, что полз слушок: «Любит…» Катина расческа застряла в космах; у Катерины не учащался пульс, и грудь не теснило, никаких слез. И что это за ничтожные симптомы в сравнении с тем, что говорят: «Любит…» Значит, и Катерина в ответ — как каравай подносит — любит Веню. Пора привыкнуть, что любое действие — лишь толкование слова.

В сущности, жизнь шла ножичком по маслу. Раньше она стеснялась широких бедер, маленькой груди с вечно гусиной кожей и сморщенными сосками. Она часто робела, и если мало-мальски симпатичный и где-то в глубине души интеллигентный однокурсник трогал ее ниже пояса — горло сводило от волнения. Не от нежности желания, а от страха не угодить рыхлой задницей. Со временем, правда, Катерина познала радость нарциссизма или тайного поощрения себя. Испытанное средство — представлять вожделеющего свидетеля. Тем паче — свидетеля, отвергающего более совершенные экземпляры (без плевков в идеал не проживешь!). Свидетеля, отвергающего мастериц на все руки, домохозяек, бизнесвумен, хватких содержанток, знаменитых проституток, многодетных матерей и прочих бабцов, выполнивших жизненную программу на все сто. Свидетеля, идущего только к Катерине, и только к ней. В конце концов, это не так уж и противоестественно: Кате есть что показать. Волосы. Мифология здесь на руку и любой эпос. Пышнотелая крепкая Брюнхильда из «Кольца Нибелунгов». И у нее была тяжелая волнистая копна. Да мало ли таких сыщется в старом эпосе, только время давно поменяло декорации и актеров. Что толку искать утешения в прошлом, если оно нашлось в настоящем. Оказывается, Вене нравились именно такие, как Катя. Все его связи она затмила с легкостью, ибо прочие не имели такого животика в форме подушечки для иголок. Сомнительный комплимент, конечно, зато от души. Или от скуки — иногда Катерине казалось, что Вене просто скучно и плевать он хотел на различия девичьих форм. Но тогда почему она, а не Рита?.. Об этом молчали. Слишком много непонятного, а непонятное рождает подозрения. Впрочем, выигрыш в предпочтении — всегда приятная штука, зачем копать глубже, Бог рассудит… Бог даст, Бог и возьмет. Любой выигрыш — «сегодня ты, а завтра — я» — зыбкий и мгновенный. Но если все в конце концов исчезнет, почему бы не удовольствоваться происходящим сейчас, пока еще не выпита чаша превосходства… Но Катерина держала радость на поводке. Ненавидела себя за пессимизм и хмурый абрис по утрам, но упорно не хотела радоваться. Что-то ей мешало — как косточка рыбная в зубе или камешек в туфле. Что-то ей не нравилось, быть может, кофейная чашечка с дорожкой гущи, асимметрично прилипшая к блюдцу. Или немытая голова… Нет, не бардак в комнате, его она как раз предпочитала уборкам. Хаос — всегда жизнь, а порядок все-таки смерть. Недаром покойникам так тщательно наводят марафет… Нет, раздражало нечто другое, в чем не слишком приятно было признаваться, и Катерина не стала устраивать себе экзекуции, доела вчерашнюю шоколадку, а на работе решила сказаться больной. Она не чувствовала себя особо ценным сотрудником. А здесь — безделье, телевизор и относительная свобода.

Позвать бы сейчас Лизку, упиться с ней кофе до потери пульса или… пива. Но Лизка теперь играет в честные благородные игры. Ни чай Катин не пьет, ни денег у нее не просит. Ну да ладно. И без Лизки есть с кем языком почесать. Мало ли охотников, если выпивка, как с куста.

Глава 6

Елизавета и полковник

Лиза и Толик торжественно плыли к искомому месту. Толя гляделся в витрину, нервозно поправляя галстук, словно шел на прием к турецкому послу. Елизавета Юрьевна настороженно шествовала следом и благодарила Бога за то, что понятия не имеет, куда и к кому идет, а то, быть может, ее и вовсе бы замутило. Ей не верилось, что они бредут к «приличным» людям, как уверял Толик. К «приличным» людям Толик никого не водил и сам ходил редко. Единственным его приличным человеком, которого видела Лиза, была его жена. Его «дюже любимая жена», как он выражался, уехавшая почему-то в Китай. С Толиком поживешь — еще не туда сбежишь. Жена была человеком своим в доску, носила накладные ногти, ходила за пивом с эмалированным ведром, а летом ездила в экспедиции или на всякие карьеры — искать «окаменелости». Что за «окаменелости», Лиза точно не знала, но с женой Толика была дружна. Жаль, что та сгинула теперь… В Китай.

Ладно, будь что будет. За спрос не дают в нос, в случае чего она пренебрежет любыми приличиями ради святого правила «дают — бери, бьют — беги». А Толик, если считает нужным, пусть сколько угодно приседает в реверансах.

При входе в подъезд вязала носок консьержка. Толик, не ожидая ее встретить, стушевался и по-пионерски громко и отчетливо назвал номер квартиры. Консьержка от удивления даже забросила свой трепетный процесс и одарила вновь прибывших взглядом, полным заячьего испуга. Лизе захотелось надавать Толику по щекам, чтобы вернуть в естественное для него состояние здравого цинизма. Но было уже поздно. Дверь им открыла медноволосая маленькая толстушка неопределенного возраста и содержания в голубых подштанниках. Вообще-то они назывались «велошорты», но вряд ли были напялены для велопробега. Дама щедро улыбнулась Толику и ревниво зыркнула на Елизавету, будто та увела из-под носа чужое счастье. «Очень приятно… Наталья Пална», — промурлыкала толстушка, представляясь аж через порог. Как потом выяснилось, она приняла Лизу за Толикову подружку-невесту и выспрашивала о ней на кухне. Анатолий по своей гадкой привычке устраивать сюрпризы не предупредил, что в этом семействе он — предполагаемый зять.

Лиза решила держаться независимо и нахально. Впрочем, по заказу почему-то не наглелось. К тому же ее лицо сегодня было неправильным — без фасона, просто красным и аллергичным. В связи с чем она собиралась ограничиться хотя бы парой конфузов, по возможности держать мизинчик отставленным и нырять в тень. Не компрометировать Толика — и не больше. Пусть за удачу отвечает он, ведь это его идея и его компания, его место и его время. Они будут держаться отдельно, будто бы каждый сам за себя, а потом незаметно вместе смоются — такую тихую директиву дал Толик в прихожей, ковырнул зубочисткой в предпоследнем зубе, разинув пасть перед зеркалом-раскладушкой. И юркнул умасливать хозяйку.

Лиза взяла себя в руки и повертела головой по сторонам. Она очутилась в огромной квартире, таких просто не бывает, и грешным делом по старинке решила — «коммуналка», но уж большей глупости нельзя было и выдумать, ибо разве ходят в коммуналках по коридорным коврам, пожалуй, это уже слишком. Длинный коридор хранил надменный полумрак, а из стен торчали витые подсвечники и висели, накренившись к полу, помпезные пейзажи в рамах из тех, что влетают в копеечку, и все в них ясно и понятно как божий день — всевозможная флора и фауна, будто с фотографии срисованная. Лиза, конечно, фыркнула про себя, и, быть может, зря, ибо в любом бездарном копировальщике может попросту скрываться несчастный сумасшедший, чья обезьянья старательность в прорисовывании каждого листика на березке — всего лишь страсть убедить себя, что мир этот именно таков, каким отражается на глазной сетчатке. Это были всего лишь мысли по поводу и без повода, а из бесшумной двери в глубине коридора сомнамбулически вышла девушка в фиолетовых трусах — и только! — и скрылась в ванной. «М-да, начинается, — подумала Лиза, — похоже, Толик просто хотел выпить и приперся сюда в нужное время, и никаких денег не видать мне как своих ушей… «Хотя, раз уж она здесь, придется вести себя как дома и не стоять истуканом в прихожей…

Из той же двери, что и голая девушка, вдруг высунулся остриженный наголо коротышка и прокричал: «Девушка, вы, случайно, не на съемку?» «Нет, я не на съемку, я вообще не туда попала», — раздраженно ответила Елизавета, и тогда коротышка принялся энергично объяснять, что Наталья Пална нашла ему модель, а она все не идет, и уж плевать на нее в таком случае, и, быть может, «вы попробуете?». Уже потом, когда все смешались в этом «доме Облонских», а Лиза порядочно накачалась, она сдружилась с коротышкой, который оказался фотографом по части «ню» и мечтал снять какую-то амфору, стоящую на женских ягодицах. Зачем, Лиза потом уже не помнила, но в беседе эстетическая концепция замысла была представлена коротышкой яснее некуда, и Елизавета Юрьевна даже ею прониклась и взамен откровенно призналась похотливому фотографу, зачем она сюда явилась. Он с пониманием и чуткостью подарил ей гульден. Больше у него не оказалось. Любовь Елизавета Юрьевна отвергла.

Но это уже происходило чуть позже, а вначале ей виделась совсем другая игра, и, чтоб не показаться чужой и дикой, она деловито вошла в первую попавшуюся комнату.

В ней заседали трое толстых мужчин, вперивших взгляды в Пазолини. Почему-то Елизавета смущенно затесалась в их компанию, сама не зная зачем. Толстые мужчины совсем не обрадовались Лизе, тут уж не до радости, если развлекаешься махровым натурализмом. Лизу потянуло к унитазу, но она сочла высшей степенью бестактности выбегать из комнаты на самых экскрементных моментах фильма. Тем более что толстых мужчин она и без того раздражала. Они не проявляли ни малейших признаков токсикоза. Складывалось милое впечатление, что Елизавета попала в гущу избранных. Пора было сматываться.

— А, познакомилась с нашими скульпторами — с издевательским весельем набросилась Наталья Пална на Лизу, когда та отрешенно вплыла на кухню. — А мы здесь по-простому… выпиваем и кокетничаем… — Она сунула Лизе мощный фужер с «мартини» и, видимо, ожидала продолжения приятного разговорца, но Лиза как язык проглотила. У подоконника, философичный и грустный, как Гамлет с черепом Йорика, возвышался Толик. Было не похоже, что он «по-простому» выпивает и кокетничает. Видать, в деньгах ему отказали. Ах, Толик, глупец, ну кто же просит так сразу, елки-палки, пусть бы Наталья Пална сперва пропиталась «мартини» и своими дурацкими канапе, которые в изобилии торчали на подносах. И зачем он не пошел в одиночестве, эта двусмысленность только портила дело.

— А что за скульпторы? — встрепенулась Лиза.

— Ну видик-то смотрят. Тузы какие-то. Они все трое скульпторы… хотя третий, кажется, писатель…ой, боже, да какая разница… это Лялик их пригласила, зачем — непонятно, говорит — знаменитости, но я их что-то не узнаю, — Наталья Пална коротко хохотнула. Елизавета решила осторожно поддержать тон беседы.

— А я Пазолини ничего целиком не смотрела, к сожалению…

— О… я тебя умоляю! И не смотри. Эти-то чудики четырнадцатый раз смотрят, поди уже к дерьму привыкли. Я уж им и то, и это, и осетра, и жюльены, и редкую запись им поставила… подруга из Англии мне прислала… «Лючия ди Ламмермур»… а этим дядям, видите ли, фильмы подавай, где какашки кушают. Я уж там не знаю, какие они скульпторы, но ведь вся эта итальянщина в кино давно устарела… Я не права?

— Не права, мамочка, — в дверях появилась недовольная девушка.

— О, знакомься, Лиза, это моя мучительница-дочь.

Мучительница-дочь по кличке Лялик фигуряла в таких же, как у мамаши, шортиках, только ноги у нее были раза в два подлинней и поуже, а брови отчаянно зеленели. Лялик поводила крысиной мордочкой по кухне и, видимо, не найдя более ничего занимательного, удалилась с бутылью чего-то крепкого и дорогого.

— Толька, слышь… Ляля у меня все экзамены на пятерки сдала. У них там в универе Гога преподает, так он мне сказал, мол, Наталья, у тебя суперперспективный ребенок… за нами тут дипломаты ухлестывали, между прочим… — Наталья Пална снова угрожающе-игриво зыркнула на Елизавету. — Один мне особенно нравится… высокий, в плечах косая сажень… а элегантный — сил нет… принц Чарльз, одним словом. Но я Ляльке сказала: пока универ свой ни кончишь — никаких мужей. Пусть пока козликами вокруг попрыгают, а уж потом мы выберем… по первому классу.

Лиза, осоловевшая с голодухи от выпитого залпом, с удивлением обнаружила себя внимательно слушающей всю эту показательную галиматью. Правильно, мать и должна гордиться своим дитятей, думала Лиза. Матери и положено любить его слепой любовью. А в общем, забавная тетка, спиртное хлещет, как лошадь, сама нелепая, как Чипполино-переросток, и распинается неизвестно перед кем. Сдались Елизавете достоинства Лялика… Но надо отдать должное Наталье Палне — держалась она отменно. Как Сталин на Ялтинской конференции — только вместо брюха, естественно, выставляла вперед грудь. Похоже, банкет здесь начался давненько…

Квартира могла сравниться с замком Синей Бороды, только Борода не устраивал такой грандиозной тусни. В третьей комнате слушали «Би Джиз» и без лишних слов налили водки. Здешние бесхитростные ребята, явно не скульпторы, сразу Лизе приглянулись. Она решила держаться около веселого носатого парня в кепке, который сразу завел тему «Буратино — фаллический символ». По стенам висели огромные фотографии рыб и каких-то лысых африканских головастиков, видимо, туземцев; форточка была разрисована кельтскими узорами, а полки и этажерки были уставлены слоновой костью и барахлом подешевле. Видимо, теснота и некоторая заплесневелость обстановки способствовали расслабленности и неожиданным откровениям. Еще, конечно, слабый «вчерашний» аромат анаши. Елизавета принялась расспрашивать человека в кепке, что это за чудное место, а он охотно поведал ей, что Наталья Пална очень богата — и от наследства, и от ума. У нее все родственники и все мужья были богатыми, и по сути это обычный еврейский клан, а она сама умеет этим воспользоваться и жить в свое удовольствие, ибо она не такая, как другие в ее возрасте. Она — мудрая пожилая девчонка с веселыми причудами. В любовниках у нее ходил Лялин однокурсник, но он был изгнан из рая за… бог знает за что. У Натальи Палны есть только один страх — альфонсы. Друзьям и приятелям она может простить любое свинство, но любовникам приходится держать ухо востро. Лучше и не доводить до любви, она — проигрыш, начало конца феерической жизни в этой обители счастливых грехов и изобилия. А если вовремя смекнуть неписаные здешние правила, можно безбедно провести хоть всю жизнь в этом доме-кафешантане. Нужно только заботиться о гостинцах, принося в клювике хотя бы букетик мимозы или селедку. Старушка обожает селедку. У бедных и пресыщенных одни слабости, и пора выпить за это!

Внезапно начались танцы. Они, оказывается, были всегда. В зале со стеклянными журнальными столиками и обширной аппаратурой. Разумеется, в комнате находилось что-то еще, но она была до того просторной, что объем сглатывал предметы. Наталья Пална была уже здесь, а заодно и Толик. Он подмигнул Лизе, и она не ответила. Она уже забыла, с какого перепоя пришла сюда, вокруг вертелась все еще таинственная карусель, и карусель эта ускорялась явным перебором с винами. Похоже, в этом доме возможны только излишества — переедания, перепои, передозы, в этом доме того и гляди — сломаешь мозги или порвешь желудок. Выживают только самые крепкие особи, во главе которых танцующая Наталья Пална — подпрыгивающая обтянутая попка в голубом трикотаже. И Лялик, смотрящая на нее совсем не по-дочернему — со скукой и злостью, будто мать отбирает у нее последний кусок хлеба. Полно, хватит этого карнавала, решила Елизавета Юрьевна, тем более что уже начала склоняться на предложения какого-то лысоватого юноши выйти на крышу и спеть «Марсельезу». Где Толик? Толик, где ты? Увы, он находился в той опасной стадии алкоголизма, когда пьянеешь бесконечно и пьешь бесконечно — до тех пор, пока голоса не начнут звать тебя в светлую гробовую даль. И Лиза видела, что уже набрякли Толиковы глаза, стемнели, как чищеное яблоко, и что-то он бродит, бродит по квартире, будто мало ему всего вокруг, будто нужно еще посолить и поперчить, — и останавливается, как сомнамбула, у закрытой комнаты и, смущенно шатаясь, входит туда, а Елизавета за ним подсматривает, якобы желая оказаться рядом, если что стрясется. И, замерев в дверях, она видит, как озадаченно он сворачивает набок губы у низенькой «горки», слышит, как дребезжат ее стекла от неаккуратных его локтей… А Толик вдруг брезгливо берет с полки маленькую каменную балерину и сжимает статуэтку в руке так, будто проверяет — не резиновая ли. И быстро сует ее во внутренний карман вниз головой, улыбаясь сам себе. А потом, развернувшись, подмигивает Лизе как сообщнице. «Что за бред?» — спрашивает Лиза у Лизы. «Значит, так нужно», — отвечает Лиза Лизе. Если б что дурное — Толик обошелся бы без улыбок.

Часов пять ухнули в никуда. Елизавета с изумлением обнаружила, что время в теремке Натальи Палны начисто отсутствует. Точнее, слабеет его осязание. Ибо никаких ориентиров — за «ещем» не ходят, гастрономическое изобилие не иссякает. Было в этом нечто жутковатое. Так и жизнь ненароком пройдет — и не заметишь… Да уж, в который раз можно убедиться: бедность куда вдумчивей и полнокровней богатства.

Но это Лиза уже мусолила после. А уходили они из земного рая в счастливом беспамятстве. Много чего она узнала, выйдя в освеженный дождем город. Главное — Толик занял деньги и спер антикварную статуэтку. Болтая ослабленной донельзя петлей галстука, он вопил, что все равно Пална не заметит, а Бог простит. Тем более что Анатолий порвал с этим домом. Он объявил, что недостоин Лялика, и опрометчиво признался в любви «Самой»… Разумеется, попытка смягчить непростительный отказ с треском провалилась. Но деньги занял. Но мало. Только себе.

Лиза была не в силах даже усомниться в этих россказнях. И даже не могла уже скорбеть о моральном падении друга. Посему она хохотала и пыталась остановить троллейбус. И остановила-таки. Добрый, разноцветный и абсолютно пустой. Толик гортанно и невнятно исполнял слабые подобия романсов, водительница сочувствующе слушала и смотрела на мир печальными глазами старого бульдога. Лиза зачем-то вставала перед ней на колени, а странная женщина вдруг неожиданно предсказала ей свадьбу с полковником и двух дочерей от разных браков. Сей поворот дела Елизавету Юрьевну до того растрогал, что она блаженно молчала до самого дома и решила отныне желать всем людям вечного благоденствия. Даже полковникам.

Дверь им открыл Юнис. Толик утомил его пьяными мольбами о прощении и предложением сообразить на троих. Лиза обмякла и решила принять с честью любой удар, даже если их сейчас выставят обратно в темные закоулки. Толик не расставался со своей давней традицией тем больше хамить, чем милей его обогрели. Отправиться домой он мог разве что на носилках. В конце концов Елизавета прополоскала его прямо с выходным костюмом в контрастном душе и уложила спать на лавке в ванной. Она не успела понять, забывчива ли Наталья Пална по части чужих грешков, но надеялась, что уж Бог с прощением не подведет…

Глава 7

И будут нелюбимые — любимыми, а любимые — первыми…

Фрейд разрешил все. С утра Толик полчаса онанировал в законно предоставленной ему для ночлега ванной. Видите ли, только так он умел скоропостижно снимать похмелье. Все ждали, пока он кончит, особенно Лиза, желавшая как следует отмокнуть в мыльной воде и выдавить в рот полтюбика зубной пасты. С утра, прежде чем заняться собой, Толик облагодетельствовал хозяев шальными деньгами, купил еды, глупостей всяких. Елизавета не могла простить себе одного — то, что она никуда не годный вор-карманник и не сможет выкрасть у Толика ни тугрика. А сам он уже не даст. Теперь его будет мучить двухмесячное похмелье, от которого он будет спасаться двухмесячным же запоем. А про деньги скажет: «Лизонька, это мне на лекарства, мама приболела…» Опять-таки будет плести о мнимом сифилисе и неумолимо надвигающейся старости. В общем, деньги останутся у Анатолия. А это все равно что спустить их в унитаз.

Все ушли, распределились по миру, как пыль по комнате. И вошла Рита, пьющая и неработающая. В чужом, не пойми с кого снятом пончо. В этом был какой-то стиль. С волос почти соскальзывала махровая резиночка. В этом уже не было стиля, но присутствовала та же прелесть падения. Приятно чувствовать единение в постыдном и аморальном. Единение в возвышенном — уже не то, в нем всегда есть место зависти. Если двое лепят каждый свой замок из песка, один непременно сделает лучше. Или окажется удачливей, и именно его творение не растопчут стихии. И в этом неравенстве таится яблоко раздора. И единению конец. Такой исход знаком многим. Другое дело — возиться в грязи. Вряд ли будешь таить обиду на друга оттого, что вчера он тебя переплюнул в водке и наутро проснулся чуть живой под забором. А ты — всего лишь на коврике в теплом туалете.

Лиза чувствовала в себе благородный недуг. Что-то там, между ног, явно затвердело. Шанкр ведь твердый, нешуточный. Что-то с телом было не в порядке. Разумеется, это наваждение и мнительность, но любая метаморфоза родной души может передаться тебе по невидимым проводам. Если ты ее примешь. И если тебе этого хочется, примерно, как в детстве — приклеиться губами к зимнему железу. Гадко и боязно, но не попробуешь хоть разок — и позор до гроба. Нечто сродни детскому полубезумию — и Лиза понимала это, но мозги здесь ни при чем. Умом-то все понимаешь, а ешь дерьмо ложками и никогда в жизни не узнаешь зачем. И Лиза, глядя на жадные глотки Риты, обнявшей графин, догадывалась о будущем их дне, о том, когда Ритка уговорит ее вскрыть забытый Толиком коньяк (бывают же чудеса!). И, якобы следуя медицинским показаниям, Елизавета Юрьевна согласится и станет хлопотать о закуске. И придет радость, и Христос пробежится босиком по душе, девочки будут пить и не работать, и пусть хоть одна сволочь скажет, что они — отбросы и маргиналы, что пора замуж и плодить детей. Елизавета собственноручно спустит эту сволочь с лестницы. Ибо «Богородице Дево, радуйся!» И смысл — в радости, безразлично от чего. Пусть даже весь сыр-бор начался с твердого шанкра.

«Ну как у тебя… с деньгами?» — осторожно спросила Рита. «Н-нормально… нужно еще подождать три дня… Ты не мандражи, деньги будут, где наша не пропадала. И потом, что там за сумма, плевая сумма! Не миллионы ведь… Мы вчера с Толяном были в таких хоромах… Толик умеет выбрать, насчет того, куда податься вечерком». И у Ритки тоже вчера был светский раут у Габе. Они с Соней принимались в его таинственном доме, где он живет раз в полгода. Мама Лени потчевала их блинчиками с творогом и с мясом. Габе гадал на картах Таро. Сейчас самое время гадать, ибо паника обуяла всех досточтимых жителей веселенькой хаты в Орлином. Закончилось веселье, и подо-спела оплата счетов. За невинные грешки. Веня за внесенную в приличный круг заразу был у всех под прицелом. Но никто, однако, не торопился с возмездием. Торопились вопрошать у звезд, как там у них с сифилисом. Самые храбрые шагали к людям в белых халатах — им нужна была лишь достоверная информация. Но только не Соне. Она предпочитала доверяться высшим источникам. Она верила пророческим бредням Габе. И маленькие слезки капали от раскаяния в измене. Ах, Мартышка вернулся, а она ему, дура, проговорилась. Мартышка не то чтобы испугался сифилиса… но ночевать остался у друзей. Понимай, как хочешь. Соня каялась и вверяла себя в руки небесных сил. Габе, как водится, был готов выступить посредником между ней и этими силами…

Жизнь — хаос, порядок — смерть. Китайцы поняли это давно. А Рита-музыкантша оставалась музыкантшей. И нашла вожделенный подержанный саксофон. Дешево. Такой шанс нельзя было упустить. Великий шанс всех времен и народов. И, быть может, Габе договорится об оплате в кредит. Рита в нетерпении ждала ответа — что ее еще могло волновать. Только музыка — друг единственный. Ей-то уже вручили почеркушки неоспоримого диагноза. Ей не нужны были премудрости Таро.

За три дня можно свыкнуться с любым безобразием. Свыкнуться — в смысле свернуть в трубочку черные мысли и глядеть сквозь нее на обычный калейдоскоп мира.

— Ты хоть плакала? — нелепо спохватилась Елизавета.

— Нет, я не плакала почему-то. Как можно плакать из-за несовершенства вселенной? Можно плакать, конечно, по вопросу «Почему именно я…». Ну так бесконечно об этом плачем, вариаций бездна… Надоело. Хочу быть маленькой, ходить промеж тополей и возиться с мечтами, нежданно сбывающимися. Тополя — особая субстанция. Одним — аллергия, а я тополя люблю. Мне было лет пять-шесть, не помню, когда мы с мамой и с ее подругой в фиолетовом парике шли по тополиной аллее. И они говорили, говорили на странном языке, и во всем соглашались друг с другом, но смотрели так, будто в кровь спорили. И я отчего-то это помню… и солнце еще рвалось сквозь листья, знаешь, как бывает летом часов в шесть, в семь вечера; в этом спокойном бесконечном солнце медленно спускался в лужи тополиный пух. Ничего особенного вроде, просто мы шли и я ловила ухом непонятные обрывки речей… про какого-то Павла… а мама еще воскликнула: «Ну вот, опять ты за рыбу деньги!» Чушь какая-то, в общем, но меня это рассмешило, я ж не знала — какая рыба, какие деньги. Тогда для меня мир был спокоен, величественен и непонятен. Как рай почти, но лучше, ибо в раю — я так думаю — органы чувств притупляются. А в этих тополях у меня счастья было по колено, но я думаю, что это оттого, что я понятия не имела, сколько у меня счастья, и вообще знать не знала о счастье, я просто глубоко ощутила момент, с детьми это часто, посему они куда живее взрослых… с тех пор я как лунатик в этих тополях… А мама, оказывается, тогда уговаривала сиреневую женщину не делать аборт. Она и не сделала. Сын у нее теперь в колонии для несовершеннолетних… «Вот тебе моя глупость на сегодняшний день…» — как писала Эдна Первиэнс Чарли Чаплину, актриса — ветеранша его студии. Или глупость, или великая степень свободы.

— Ладно, не нуди, — просила Лиза, — напилась и умничаешь…