Помоги проекту - поделись книгой:
Ну и что в этом хорошего? Где тут, спрашивается, хвалёная неиспорченность? Где этический выбор?..
…Рассуждения сии возникли у меня в голове в связи с мыслями о книгоиздательском кризисе. В лодке процесса сидят (упрощённо) трое: писатель, читатель, издатель. По уму, спасать бы надо читателя: в конце концов, если у людей сохранится потребность в чтении, они уж сами как-нибудь выродят из себя и новых писателей, и новых издателей. Спасёшь писателя — а кто его будет читать? Спасёшь издателя — а кого он будет издавать, кому втюхивать? Читателя спасать надо, вроде бы. О нём заботиться. Чтоб порядок у него был в голове и душе.
Но рациональный выбор «нравственным», «красивым» считаться не может.
Поэтому мы «спасаем писателя» — заботимся о том, чтобы у писателей в душах и головах был порядок, чтоб они писали настоящую, хорошую литературу. Дескать, была б литература в порядке, а остальное приложится: и читатели «дорастут», и издатели никуда не денутся.
Или же мы «спасаем издателя» — делаем всё для того, чтобы книгопродажа оставалась хоть сколько-то прибыльной, а если литература от этого перестанет быть литературой, и приличный человек станет шарахаться от книжного магазина, как от нехорошего места, то это и ничего, привыкнем.
Писателей спасают идеологи, а издателей — практики литпроцесса. (Идеологи — это, как правило, те, кого не берут в практики.) О читателях же не заботится никто (только о том, как использовать их «ресурс» в своих интересах).
…Теперь, если вообразить, что литературный процесс существует по тем же универсальным законам, что и процесс политический, получим следующее.
Во время политических кризисов спасать можно государственный аппарат (то есть чиновные и деловые элиты, то есть коррупцию). Это всё равно что во время экономического кризиса спасать банки, а во время литературного — издателей. Это и происходит в реальности.
Можно ещё спасать («сберегать») «народ» (вкладчиков и читателей), — к этому призывают те политологи и политики, которым не дают держаться за вожжи; как только кто-то из них переходит из «идеологов» в «практики», так сразу о таких прекраснодушных глупостях, как «народ», затыкается. (В политике «мысль народная» существует хотя бы так, в форме популизма, — в литературном же процессе её либо нет вообще, либо она загнана на такие задворки, что лучше бы вообще не было.)
И можно, наконец, спасать небесный китай: то есть память дедов, великую империю, честь страны, её великую историю, — но решение этой задачи требует непосильных жертв как от народа, так и от его элит; утопия.
Так что же, торжествует эгоизм? Нет, не торжествует.
Было бы эгоистично, спасая государство, спасать народ, если бы государство было народом. Было бы эгоистично, спасая литературу, спасать читателя, если бы литература была читателем. Было бы эгоистично, спасая традицию, спасать деда, если бы дед спасал сам себя.
Но государство — это коррупционный аппарат, литература — это бизнес (плохонький, но уж какой достался), а традиция — это поступок отца.
Таким образом, во всех трёх случаях торжествует именно «нравственный» выбор — спасая сами себя, издатель и госчиновник гробят сами себя, ведь осиротевший дед — это ещё страшнее, чем осиротевший ребёнок.
Как ни поверни — выходит мрачно, красиво, нравственно.
Выбор вообще не бывает ни разумным, ни справедливым. Справедливо — попытаться спасти всех и всем утонуть. (Можно — даже не пытаясь спасти.)
Выбор может быть лишь только трагичным.
Мир, как мы его знали, подходит к концу
Всем пишущим и читающим эти строки понятно, что такое битломания, да? Или, там, бритнисприсомания. Даже бессмысленно объяснять.
А ведь так было не всегда. И не всегда будет.
Представьте себе человека, которому в 1964 году было сорок пять лет. Поди говорил:
— Не понимаю, как можно из музыки для танцев устраивать ТАКОЕ? Я тоже был молодым! Мы тоже танцевали! Бла-бла-а-а, рио-рита… Но вот это всё — это же чёрт знает что! Нет, мир определённо погиб…
Десять лет назад ситуация в шоу-бизнесе изменилась. Я тогда как раз работал в музыкальном молодёжном издании (в полупорнографическом журнальчике для подростков). Это был транснациональный концерн со штабом очень хорошим за границей, и оттуда нам стали слать тревожные указивки: «Меньше музыки! В молодёжном музыкальном издании должно быть меньше музыки! Молодёжь её больше не слушает!»
Ну или, если слушает, то никак не за деньги.
Пятьдесят лет (именно столько было нашему журналу, созданному в послевоенной Германии по плану Маршалла, чтобы прочищать мозги нацистским детёнышам), целых пятьдесят лет поп-музыка была главным средством отъёма денег у подростков и их родителей. Мир вращался вокруг популярной музыки и пророков её. И вот эта эпоха закончилась.
Никто больше не пишет «Виктор Цой жив», зато в день смерти некоего Стива Джобса наши подростки выходят на улицы с траурными айфончиками.
Поразительное открытие: этот человек дал нашим детям то, что давали нам и нашим папам-мамам условные Леннон-Маккартни! (Ну или безусловный Гребенщиков.) Дал интерес к жизни. Ощущение наполненности её смыслом. Дал «ценности».
Это же ужас какой-то: не музыка (послушайте только: «му-у-узыка»), а какие-то там вещички…
Конечно, очевидное очевидно: нас тоже интересовала не музыка, а средство коммуникации. Способ сбивания в стаи и расчёта на «свой — чужой». Но был же пафос! Пафос был! Сначала «Yeah-yeah», потом «No, no, no»… А у этих — какие лозунги? Вот вопрос.
В нулевые годы я провёл в разных «молодёжных редакциях» больше пяти лет, но так и не выяснил, что собою представляет нынешняя молодёжь. Они ни против чего не протестуют. А если ты не протестуешь, то как же тогда живёшь?
Не менее интересно было бы понять, как и посредством чего живу я сам.
На днях (исключительно редкий случай) прослушал от начала и до конца новый альбом группы «Аквариум». (Она, оказывается, ещё есть.) Про какого-то там Узбека, про какой-то Архангельск… Ни-че-го не запомнил. Ни одного слова, ни одной ноты. Чувство такое: ну вот не помер человек, но и не поумнел (а если поумнел, то где-то сильно внутри себя) и лабает, никому не нужный, что-то там по инерции.
То ли дело раньше — музыка серебряных спиц! Чай на полночных кухнях! Держали камни в ладонях! А теперь?.. Ну, чай. Ну, камни. Ну, какая-то музыка. Зачем?
Про Узбека неинтересно (пустое), про Путина неинтересно (не сшит он ещё, мой пикейный жилет), про культуру — ну, наверное, было бы интересно в принципе, но где она сегодня, эта культура? Там же, где беготня по лесу с эльфийским деревянным мечом… Единственное, что меня серьёзно заботит — это семья и быт. Даже из друзей предпочитаю таких, с которыми можно говорить о детских болезнях. Собственно, мы с моей невыясненной молодёжью очень похожи. Только у неё айфоны вместо детей.
Интересно, это только у меня или у всех так?
Вот я читаю «Русский журнал». И чувство (снова чувство, ах ты) такое, что его пишут усталые люди. Тужат свой орган спекулятивного мышления, придумывают темы, откликаются на события — но это не нужно, не важно им. Работают по привычке. Настоящих буйных мало! Где зверская голодная молодёжь?.. А и возьми молодёжь — точно так же будут бубнить, только больше ошибать пунктуационных ошибок.
А у вас, коллеги (спросил тамбовский волк у товарищей), нет ли такого чувства?
Вот вам — отчего интересно жить?
Отдам родину в хорошие руки
— Русские в космос полетели!
— Как? Неужели все?..
Из Рашки, как известно, надо валить.
Или не валить.
И то, и другое ко многому обязывает.
Скажи мне, собираешься ли ты валить из Рашки, и я скажу, кто ты.
К череде проклятых русских вопросов («Кто виноват?» — Герцен, 1846-й год; «Что делать?» — Чернышевский, 1863; «Что с нами происходит?» — Шукшин, 1974) добавился ещё один — валить или не валить из Рашки (автор неизвестен, наши дни).
Формулировка, конечно, грубая. Какой-нибудь великий писатель, кабы он у нас сейчас был, назвал бы это как-нибудь по-другому. В отсутствие Писателя сделать это пришлось правительству. Вопросительный знак оно где-то посеяло, и вместо проклятого вопроса получился проклятый ответ: «Россия должна войти в Европу».
То есть — валить. Причём всем вместе. Альзо шпрах Заратустра (так говорит Правительство).
Чтобы купить что-нибудь ненужное, надо сперва продать что-нибудь ненужное. Чтобы войти в Европу, нужно сначала немножечко перестать быть Россией. Чтобы сделать в квартире евроремонт, нужно из неё съехать, чтобы не мешать работе нанятых для этого гастарбайтеров.
Вот смысл «процессов», которые мы наблюдаем вокруг себя. Можно валить по-дикому, торопливо переводя доставшиеся тебе кусочки родины в ценные бумаги и футбольные команды, а можно не спеша, солидно спуститься с пригорка со всем имуществом и людишками. Разве плохо? Русские своих не бросают. По-моему, так.
Уверен, что, если бы наше правительство было сферическим, да к тому же в вакууме, всё именно так бы и получилось. Но в хаотических процессах (а жизнь — процесс хаотический) слишком много начальных условий; из-за этого уравнение становится практически нерешаемым. Некоторым стало казаться, что в Европу надо входить не со всеми активами, вернее, надо отделить их от пассивов. Скажем, природные ресурсы — от климата. Или дурных людей от хороших. С хорошими, понятно, входить. А дурных…
Ну, не знаю. Что ли, перевоспитывать? Но это уже не вхождение в Европу, а строительство коммунизма какое-то получается…
И верно — вхождение в Европу (можно по-другому сказать: в Модернизацию, в Достойную Жизнь) похоже на строительство коммунизма. И то, и другое затевалось ради людей, и тому, и другому мешают, прежде всего, люди, — те самые, ради которых всё затевалось. (Только у строительства коммунизма был противоположный вектор: там нужно было не куда-то войти, а наоборот, принять в Россию остальной мир.)
Мы стоим перед беспощадным фактом: население мешает мерам, направленным на улучшение условий обитания населения. Страна, чтобы ею можно было эффективно управлять, должна быть без населения. (Гастарбайтеры не считаются.) Вы любите свою страну, хотите, чтобы жизнь в ней стала лучше? Ну, так уйдите… Начните евроремонт с себя. Как положено.
Без прогресса плохо жить в современном мире, а прогресс требует жертв. Чьих?
Есть в науке о живой природе такое понятие — биоценоз. Это есть система, связывающая определенные виды питающих друг друга бактерий, растений, насекомых и животных. Скажем, определенный жучок ест хвою сосны определенного вида, определенный вид птиц питается только этими жучками, а необходимые им всем сосны растут только в определенной почве, удобряемой пометом этих определенных птиц. Такие виды, нуждающиеся в постоянстве окружения, называются ценофилами.
Наука о человеке — частный случай науки о природе; общество подобно биоценозу: преступник дает работу адвокату, адвокат пользуется кредитом в банке, банкир создает условия социального неравенства и обеспечивает работой преступника.
Однако в природе существуют и ценофобы — такие виды, которые могут существовать лишь поодиночке, в зазорах между ценозами. Например, подорожник растет только на опушке леса или на обочине дороги — в лесной чаще или посреди луга его не встретишь. К ценофобам относятся все растения, которые мы привыкли называть сорняками. Сорняки разрастаются там, где нарушена система ценоза. Например, перепахан луг. Или произошла революция.
Парадокс в том, что общество — это ценоз, а его история — это история ценофобов. У ценофилов не бывает истории.
Дело в том, что в ценозах преобладают механизмы регуляции и ограничения. Шаг в сторону — побег — крах всему. Зато у ценофобов преобладают механизмы приспособления. Приспособление — двигатель эволюции. Ценофилы не эволюционируют. Эволюционируют ценофобы.
Ценофобами были млекопитающие, вытеснившие рептилий, а также цветковые растения, пришедшие на смену голосеменным. Ценофобами были приматы, жившие на границе степи и леса. И сменившие их здесь же, на этом месте славяне. И сменившие славян московиты.
На языке социологии ценофобы именуются маргиналами. Маргинал — это тот, «кто вот в Японии Катулл, а в Риме чистый Хокусай был бы», человек ни здесь, ни там, пытающийся приспособиться к изменившимся условиям обитания. Его знание как жить, в изменившихся условиях не работает, поэтому маргиналы не придерживаются никаких традиций и заводят промеж себя дичайшие новаторские обычаи, вроде поклоненья какашкам (см. об этом подробнее роман Михаила Елизарова «Pasternak», вторая или третья, не помню, часть). В течении XX века русские были маргинализированы дважды — в 17-м и 91-м годах.
Да и вся Россия, разумеется, страна-маргинал. В Азии Катулл, в Европе чистый Хокусай. У всех капитализм — у неё социализм, у всех социализм — у неё капитализм дичайшего извода. И, конечно, мы ценофобы. Наша эволюция была связана с крахом смежных с нами систем. Грубо говоря, зародились между Литвой и Степью, потом бах — нет ни Литвы, ни Степи, остались одни русские. Так ведёт себя сорняк на лугу.
Мы настолько бурно эволюционировали, что никто так и не понял, были ли мы на самом деле вообще. За два века образовались из ничего (из лесных партизан, возглавляемых самозваными князьями — «полевыми командирами»), за сто лет колонизировали континент, потом ещё двести лет не делали ничего, потом стали коммунистами и исчезли. Странный этнос, внезапный, ситуативный. Вроде гуннов или средневековых евреев. Или нынешних ужасных кавказцев. Не народ — корпорация. И к тому ж ещё «имя прилагательное», не забываем.
Из всех возможных определений русские лучше всего поддаются одному: «Русские — это те, кто не нерусские». Этим определением трудно пользоваться, зато оно хорошо работает. Подвергнутая недавно судебному запрету формулировка в объявлении о сдаче внаём жилья — «сдам русским» — не означает, что автор объявления сдаст русским. Оно означает, что он нерусским не сдаст.
И не потому, что он ксенофоб и фашист. Настоящий ксенофоб и фашист напишет: «Сдаётся квартира. Нерусским. Дорого. Пусть платят, сволочи».
Русские не определяются, потому что они сами определение. Мой товарищ живёт сейчас в Норвегии, рассказывает:
— Там детей на прогулке можно выпускать из виду, бегут себе и ладно. В России приходится контролировать каждый шаг. Тут есть очень хорошие люди и есть полные придурки, и потому всегда действуешь по ситуации, — орган эмпатии работает на полную мощь…
Я же и говорю, ситуативный народ.
Принять такое добровольно в Европу — всё равно что присоединить к России Кавказ. Ах, присоединили уже… Ну, тем более. Придётся и Кавказ принимать. И это правильно, потому что самые русские на сегодня нерусские — это именно кавказцы. Хотя бы с позиций распределения госбюджета.
А если так, то почему бы не упростить задачу? Почему не принять в Европу (в Модернизацию, в Долгую Счастливую Жизнь) сперва Кавказ, а уж потом Россию? Пусть Кавказ будет европейской страной вроде Израиля. А остальная Россия будет при нём лакомым обременением, «спорной территорией» вроде Сектора Газа.
Вероятно, именно в таком виде задача видится решаемой — тем, кто её решает.
Вот за это вас и не любят
Как уже говорилось, чтобы страной можно было нормально управлять, она должна быть без населения. Допускаю, что в иные времена население являлось ценным ресурсом: его можно было использовать в производстве или, например, расходовать на войне. Но сегодня это не так. Воевать мы, слава Богу, не собираемся, а производим всё равно меньше, чем жрём.
В бизнесе есть понятие «обременение». Например (грабят махновцы поезд):
— Дывысь, Мыкола, шубу знайшов!
— Ташшы сюды…
— Та ни можу, в ей якась жинка!
Или нет. Жинка — это, скорее, бонус. Тогда — дывысь, Мыкола, купыв нэдвыжымось у центри Москвы, а в ей странноприимный дом оказався. Полсотни инвалидов и убогих старушек. Обременение. Как быть?..
Вот население и является таким обременением для правительства. Не приносит пользы, тормозит реформы и каждый день ест.
Я не шучу. Посмотрите на себя в зеркало. Чем вы — вот конкретно вы — ценны для правительства? Или, может быть, оно от вас как-нибудь зависит?.. А вот вы от него зависите. Пенсии вам давай. Зарплаты давай. Какое-никакое бесплатное образование давай — и даже уколы в задницу давай (хотя бы грудным детям от коклюша). А иным давай ещё и законы, и режим благоприятствования инвестициям, и национальную гордость.
Я не виноват, что вы думаете, что я шучу. Просто некоторые сложные вещи полезно объяснять (прежде всего, самому себе) на пальцах. Вот смотрите. Кто такие мы? Требовательные, капризные, очень неблагодарные дети. Презирающие своих родителей — искренне, платонически, бескорыстно. Но требующие от них, чтобы они нас содержали. Я тебя ненавижу, но ты меня содержи. Я ж твой ребёнок!..
А что такое правительство? Родители, стремящиеся минимизировать своё участие в жизни детей. «Иди посиди спокойно, посмотри мультик». То есть передачку по телевизору. Они не сволочи и не дураки. Они знают, как воспитывать детей. Кабы не было нас — орущих, с вечной соплёй из носу, с постоянными проблемами в школе и детском саду, — они бы нас прекрасно воспитывали… Но мы есть. И у них просто опускаются руки.
Никто не виноват — жизнь виновата. Выдавливание человека из созданных человеком для человека институций — это сейчас универсальный закон.
Вот, скажем, техника. Есть в ней понятие «антропологический барьер». Это когда сложность и быстродействие машины превышает человеческие способности к управлению. Когда пилот мешает истребителю, замедляет его. Такой технике «скрипач не нужен». Дальше — см. «Терминатор — 1, 2, 3, 4».
То же самое — в современном искусстве. (Не случайно «текнэ» — это и есть искусство по-древнегречески.) Зародившись для обслуживания и услаждения человека (на ярмарке или в храме — не столь важно), искусство постепенно становилось всё менее юзабельным и всё более самодостаточным. Современному искусству зрители вообще не нужны, оно и без них прекрасно функционирует (были бы эксперты и коллекционеры). И читатели не нужны современной литературе. Это подло и низко — ориентироваться на публику. Гнать её поганой метлой — вот что благородно и высоко.
И торговле мы не нужны, только мешаем работать. На днях заказал одну фиговину в интернет-магазине. Подтверждения нет. Звоню. «Здравствуйте, я заказал фиговину…» — «Мы это не продаём». — «Но ведь на сайте же есть? Я заказал, мой номер заказа…» Вздыхают и кладут трубку.
Ну, это ещё ладно. Главное, что обидно, — люди стали не нужны демократическому процессу. Не случайно там, где разворачивается демократический процесс, население убывает. Как, например, в Ливии. Или в той же России.
Не исключено, что всё вышеописанное является выражением глобальной тенденции к замедлению темпов роста численности населения планеты Земля. То есть темпы пока не особенно замедляются, но степень осознания проблемы уже велика. По расчётам учёных-наймитов «Римского клуба» население планеты (при том качестве жизни, которое считается сегодня приемлемым) должно составлять около миллиарда (отсюда выражение «золотой миллиард»). Больше в спасательные шлюпки не влезет. А сколько нас всего на «Титанике»?..
Сокращать уровень потребления никому неохота. Замедлять темпы роста — а как же тогда расширенное воспроизводство, альфа и омега цивилизации? Вот вопрос и встаёт ребром: либо люди без цивилизации, либо цивилизация без людей.
Люди без цивилизации — это «первичное упрощение», миллиарды жертв и обратно в пещеры. Поэтому мы выбрали мягкий, «либеральный» и вместе с тем «прогрессивный» путь: цивилизация без людей.
Вроде как «семья без детей», опять же. А что обычно делают бездетные семейные пары, не замечали? Они заводят домашних животных. Кошечек, попугайчиков. Нынешние правительства, инстинктивно стремящиеся к бездетности, занимаются тем же самым. Отсюда прелесть и необоримый соблазн «миграционной политики». Кошечек и попугайчиков тоже надо любить, но с ними легче, они к меньшему обязывают.
Нередко домашние любимцы воспринимают человеческую семью как свою стаю и стремятся занять в ней доминирующее положение. «Жрать давай!» Царапаются, кусают. Грызут обувь, дерут мебель, трудно привыкают к лотку… В общем, «салютуют из золотых пистолетов», говоря словами поэта Всеволода Емелина.
Ну, так что ж теперь, вышвырнуть на улицу, усыпить?
Согласитесь, это не то, что подсказывает нам сердце… Более того — если наши дети мучают домашних любимцев, мы сердимся на детей. А если кошка оцарапала ребёнку пальчик, — «будь умнее», «сам виноват».
Сейчас, кстати, модно заводить приёмных детей. Обязательно экстерьером поэкзотичнее (не ниже уровня китайской хохлатой). Сироты и в Америке есть, но Анджелина Джоли выписывает их из Юго-Восточной Азии. Так и у нас: после начала демократического процесса за пределами России оказалось что-то около 30 миллионов людей, считающих себя русскими, но проблему распила средств, выделяемых на ремонт дорог и уборку домовых территорий, мы решаем, как Анджелина Джоли. То есть — цивилизованно.
Я, как уже сообщалось выше, ничуть не шучу. Вы разве не замечали сами: чем «цивилизованней» человек, тем он более открыт, толерантен, терпим в многонациональном вопросе? Он может ненавидеть кровавую клику Путина всей душой, но к миграционной политике и способам замиренья Кавказа относится как минимум с пониманием. И наоборот, чем человек дичее, тем он больший ксенофоб и фашист.
Мы с вами, мудро взирающие на это, конечно, посередине. Нам не кажется, что Россия для русских, а всё остальное надо бомбить. Нам только кажется, что детей в семье положено любить одинаково. Даже если некоторые из них (покамест, в переходный период) — родные.
Но именно эта наша с вами промежуточная позиция и есть — самый злостный, самый опасный (потому что «латентный», а значит, плохо контролируемый специальными органами и непредсказуемый в развитии и последствиях) национализм. В плохом, нецивилизованном смысле слова.
Вот за это нас и не любят.
Поделиться книгой: