Помоги проекту - поделись книгой:
— Сына растит и сериалы не смотрит? Это что ж у неё вырастет, когда она жизни знать не хочет?
— О, это ты хорошо сказала мне… Я ей скажу. Скажу: «У тебя же ребёнок растёт! Что ж ты не смотришь, что в жизни бывает!»
Тут, кстати, срабатывает тот же самый эффект: как нечто кое-как оформленное в слова мы соглашаемся считать правдой мысли, так и нечто оформленное «в образы» (удачно ли, неудачно ли — не важно) соглашаемся считать правдой жизни.
На этом эффекте зиждется коварная сила слова, и на нём же — чумовая сила искусства, которой, как принято сегодня считать, у него нет.
Как же нет-то, помилуйте?! Разве телевизор не смотрят, в кино не ходят за тыщу миллионов рублей, книжек не покупают — вместо того, чтоб для ребят портянок пошить?
— Не-е-е, — ноют скептики, — книжки покупают не те, не в таких обложках! Те, которые покупают, они как раз, чтобы забыться, отвлечься, сбежать от действительности…
Да как же сбежать, если они всё вот это самое действительностью считают?
Вы не обижайтесь, я сейчас очень важную вещь скажу.
Знаете, чем вызвана популярность в литературе «больничной» темы?
Чем вызвана популярность фэнтези?
Фантастики? Сентиментального женского романа?
Юмористических лытдыбров «про деток»?
Тем, что люди интуитивно (и даже инстинктивно, как кошечка и собачка — целебную травку) ищут в современной культуре высокие вдохновляющие примеры. Самое убойное чтиво прошлого сезона — «про роды». Знаете, почему? Потому что 80 процентов читателей печатного слова — женщины, а женщинам приходится рожать. А рожать страшно. И очень важно, чтобы кто-то поддержал накануне, успокоил и вдохновил. С юморком, как Соломатина (это вот как раз писательница такая); юмор — замечательная анестезия. Хороший или плохой, неважно, главное, что работает. Помню, сам в больнице после операции лежал. В палате телевизор был, так не поверите — с какой жадностью смотрел КВН дурацкий! Вся палата смотрела. Плакала, материлась (от смеха швы болят), но смотрела — требовало нутро. Чтобы зажило поскорее.
Больше того. Люди выбирают в книжном болоте такие смысловые ситуации и пространства, которые по возможности содержательно свободны от пошлости и цинизма современной культуры. Болезнь, пребывание в больнице — это как раз одна из таких свободных «автономных зон». Возможность на неделю, месяц (навсегда?) выключиться из гонки, соскочить с поезда и «переосмыслить».
Другая зона чистоты — маленькие дети. Отсюда успех «Манюни», «Славы Сэ» и прочих. А ещё — фэнтэзи (чистый романтический мир, где есть место подвигу). А ещё — мужская фантастика (мир, где современный мужчина, не способный быть даже главой семьи, оказывается смелым, сильным, решительным, умелым, и бабы к нему так и льнут…). Литературно эти проекты могут быть ужасны, но люди ищут в них не эстетического качества и не возможности «забыться» (как принято считать), а вдохновляющего примера. Ищут модели, по которой хочется жить.
Если хорошо поломать голову над этим, можно неплохую Анну Каренину забабахать. Старуха, слы?..
Андеграунд, или Подполье
«А с нами ничего не происходит,
И вряд ли что-нибудь произойдёт».
Всегда интересно знать, откуда подует ветер. Ещё интереснее — гадать, откуда подует. Особенно — если ветра давно не было.
Помнится, лет восемь назад я написал такую статью: к середине девяностых всё, что составило впоследствии культурный облик десятилетия, уже было. Был Тарантино, был Пелевин, была группа-продиджи. В середине нулевых нет ничего.
Не сказал бы, что с тех пор ситуация изменилась. По сравнению с 94-м годом к новинкам культурной жизни не добавилось ничего, кроме «социальных сетей». «Социальные сети» — это то, к чему свёлся весь так называемый «интернет». (Помните, сколько от него всего ждали? Особенно в области литературы. Он-де породит такое, такое…)
Ну да к интернету ещё вернёмся. А пока я бы поставил вопрос иначе: где так называемый андеграунд?
Есть у сегодняшней культуры андеграунд или его нет?
Под андеграундом я подразумеваю не что-то «элитарное» (авангард, богему, декадентов и диссиду) и не что-то случайное, оставившее следы лишь в памяти участников и горстки адептов (альманах «Мулета»), а массовые культурные события вне «мейнстрима». Грубо говоря — то, чего не показывают по телевизору, хоть это и волнует людей. Волнует настолько, что постепенно это начинают показывать, и андеграунд андеграундом быть перестаёт.
Скажем, совсем недавно в России таким явлением был «русский рок», а за её пределами — «танцевальная культура» (рэйв, эйсид, экстази, брейк-бит-и-хардкор). Это были последние андеграундные явления значительного масштаба, которые тотальному телевизору удалось перетащить из тени к свету. С тех пор мелочёвка одна: то стишок Емелина диктор центрального телевиденья процитирует (событие), то рубрику «мнение блогосферы» введут на радио, то роман Проханова «Господин Гексоген» тиснут тиражом 50 тысяч. Смех.
Единственный массовый культурный андеграунд сегодня — это коммуникативные практики в интернете («олбанский», «троллить», «попаболь» и тому подобное). К чему они применены? Что является их объектом? Что угодно, от боления за футбольные команды до обсуждения грядущих выборов. И в этом сложность.
Если раньше андеграунд был «про музыку», «про литературу», «про театр», «про искусство», то теперь он про что угодно. Поэтому его трудно ассимилировать, перетащить в мейнстрим. А перетащить в мейнстрим — это и значит осознать, назвать на языке культуры — приклеить ярлычок и поставить на полочку. Пока этого не случается — «андеграунда нет». Ведь сами участники андеграундного процесса таковыми себя не осознают (не путать с авангардистами). Они, за единичными исключениями, даже не осознают того, что делают что-то «новое», что-то особенное. Чтобы андеграунд актуализировать, его надо увидеть со стороны.
В мейнстриме о явлениях культуры принято думать одним способом: «Как бы это продать». Понятно, как продать музыку, кино, картинки, литературу, футбол, политику. Но как продать «всё»? Кому, в какой упаковке? Задача.
И, надо сказать, мейнстрим с нею справляется.
Оказывается, надо продавать не форму (стиль), а содержание.
Что является содержанием «всего»? Реальность, грубо говоря, жизнь?
Вот, значит, реальность и продавать.
Сегодняшний интернет на 99 процентов состоит из того, «что показывают по телевизору». Своих тем, своего содержания у него нет. Они есть у телевизора (у мейнстрима), тот просто перепродаёт их обратно в интернет, «но уже дороже». Мейнстрим с успехом продолжает пожирать андеграунд, как делал это всегда.
Происходить это может, например, так: мейнстримовый медийщик использует некоторые интернет-темы или интернет-жаргон. Разумеется, делает он это «помякше», вытравляя оттуда совсем уж недопустимые смыслы, а потом всё это фидбэком возвращается в интернет. «Смельчак» становится звездой и кумиром, интернет начинает подражать подражающему интернету; происходит разжижение смысла по экспоненте.
Ещё один важный момент: часто интернетчики ХОТЯТ попасть в телевизор и затевают своим темы ИМЕННО ДЛЯ ТОГО. Взять, например, такие темы как «Кондопога» или «Приморские партизаны» (взял специально что постарее, чтоб не посадили в тюрьму).
Это понятно: жители обесточенной и обездороженной вымирающей деревушки рады, когда к ним приезжают журналисты и начальство из района. Авось помогут. Иногда и правда помогают, но не настолько, чтобы деревушка (и другие ей подобные деревушки) прекратили вдруг вымирать. Помогать помогают, но больше всё же обманывают.
Давайте этот фокус тоже разберём по пунктам.
Андеграунд — это то, что происходит на самом деле.
Мейнстрим — это то, что происходит «по телевизору», то есть морок, гламур.
Это настолько разные вселенные, что тянет их назвать «параллельными», настолько всё по-разному устроено в них.
Но они не могут не взаимодействовать, они хотят взаимодействовать!
Задача андеграунда — «достучаться», получить толику тех благ, которые имеются у мейнстрима.
Задача мейнстрима — ассимилировать андеграунд: взять у жизни «свежие идеи» и превращать их в новый, ещё не распроданный, ещё способный принести прибыль гламур.
Как видим, задачи эти не совпадают. Каждый хочет другого поиметь. Теоретическим результатом взаимодействия «двух систем» должно быть поглощение одной из них, — теоретически это игра с нулевой суммой. Либо «гламур» становится «реальностью», либо наоборот. (В действительности сумма не совсем нулевая, раз гламур в итоге всё же стал «реальностью сегодняшней жизни».)
Задача жизни в нашем случае — это «чтобы там сказали наконец правду». В идеале — чтобы гламур перестал быть гламуром и стал правдой.
Задача телевизора — показать, чтобы «снять проблему». Раз проблема показана, значит, она снята. «Снято!» — камера выключается, клоуны расходятся по домам.
Как сказала давным-давно Юля Фридман, «то, что показывают по телевизору, исчезает из жизни». (В советские времена, напомню, там показывали надои и урожаи, сейчас показывают про демократию.)
В общем, всё равно, чем подробнее разбираешь этот механизм, тем меньше понимаешь, как он работает. Поэтому поскорее переходим к «последним словам», которые лучше всего запоминаются, как знал и учил великий Штирлиц.
Один мой товарищ (ЖЖ-юзер plyazhnikov) сказал такие замечательные слова:
— Культура — это то, как принято поступать, а андеграунд — это то, как поступают на самом деле. Скажем, дома я облизываю ложку после еды, хотя вообще-то так поступать у нас в семье не принято. Вот это и есть андеграунд.
Итак, андеграунд — это сумма явлений, происходящих на самом деле.
Открылась бездна, звёзд полна, нет?
Скажем, условная власть не пустила условного Ройзмана в политику. Говорится-то об этом много, но ПОЧЕМУ она его не пустила, мы так и не знаем. Об этом не говорится. Андеграунд. «То, что происходит на самом деле».
А что, кстати, «происходит на самом деле»?
Утром из подъезда выходишь — люди бегут, машины туда-сюда… Это, что ль?
Конечно, нет. То, что люди бегут, это видимость. На самом деле они не бегут, не «опаздывают на работу». Люди заняты миллионом дел, помимо опаздывания на работу! А мы, глядя — не в телевизор, нет, в собственных глаз окно! — видим лишь только это. Чудно…
Мне вот тут подумалось, что, может быть, настоящий «русский андеграунд» — это вот та жизнь, о которой люди рассказывают в письмах на сайте «Русская берёза».
Почитайте не спеша как-нибудь.
Вот — «жизнь». А наши с вами мысли о ней — так, ничтожные промежутки, вроде моргания глаз. Мы исхитряемся видеть лишь то, что видим во время этих морганий — ничего. Хотя все наши мысли, вся наша сердечная боль, вся наша литература (музыка, песни, танцы) должны быть об этом… но тогда ты просто взорвёшься, лопнешь и перестанешь жить… Ладно. Хотел ещё написать, что «русский мейнстрим» в таком случае — это благоустроенная деревенька где-нибудь в Тверской, Нижегородской или Вологодской области, по типу «стоянки бедуинов» в Красноморской пустыне, но что-то тошно стало совсем. И никаких мыслей нет.
ЭТВАС
Андрей Горохов — мой знакомый художник-друг. Долгое время работавший музыкальным критиком. Выпустивший в этом качестве три книжки (с одинаковым названием «Музпросвет»), ставшие культовыми. Раньше мы с ним часто встречались и соглашались друг с другом до хрипоты, а потом что-то щёлкнуло (я даже догадываюсь, что именно) и соглашаться мы перестали. Я скучаю по Горохову. Недавно наткнулся в сети на одно нестарое ещё его интервью.
И прочёл с удовольствием, и сразу не согласился.
Горохов пишет:
«Ленин сказал, что нельзя жить в обществе и быть от него свободным. Я бы сказал, что если ты находишься в культуре — ты выпачкан в ней с головы до ног, ты из нее сделан. Даже твои представления о возможности уединения и побега, о возможности освобождения обусловлены твоей культурой. Так что довлеющая матрица — внутри меня, вот в чем самая неприятная неприятность. И если музыка нью-йоркской группы Animal Collective или японской группы Seikazoku звучит для меня как освобожденная от занудных заморочек, то это вовсе не значит, что музыканты особенно свободны. Скорее всего, они действуют внутри несколько иной матрицы — или внутри них действует несколько по-иному настроенная, но в принципе та же самая матрица».
Почему из такой понятной, правильной, как вид за окном, предпосылки — такой занудный, предсказуемый вывод? Андрей словно сам из тех музыкантов, о которых пишет, что их хочется попросить «сделайте хоть что-нибудь». Из тех (опять же, по его словам) «профессионалов, исправно и упорно загоняющих мертвую схему», у которых получается в результате «тяжеловесное и наивное занудство».
— Ну пересчёт матриц, и что, и как с этим жить? — спрашивает девушка. А он ей опять про пересчёт матриц. Никак, то есть.
Это от того, мне кажется, что Андрей, как всякий «честный мыслитель», борется в культуре с тем, что видит в себе, то есть под видом борьбы с культурой борется прежде всего с собой. Проблемы культуры могут быть интересны человеку настолько, насколько они являются его собственными проблемами.
Я бы сказал, страшная догадка о том, что освобождающие тебя художники действуют изнутри какой-то собственной несвободы, не является причиной для того, чтобы не доверять себе и им. Знание студента-медика о том, что любая девушка состоит из костей, мышц, сухожилий, хрящей и безусловных рефлексов, не лишает его возможности влюбиться, сочинить стих про гений красоты и родить ребёнка, который… Который. Который отменяет знание про хрящи.
Наверное, Андрей сказал бы (другими, более умными словами) «у всех дети». То есть радость, вызванная рождением ребёнка, не отменяет последующих жестоких разочарований. Эйфория и кратковременное ощущение «обретённого смысла» проходит, а вопросы (и хрящи) остаются. На факте твоего личного «чуда», каковым является для тебя жизнь твоего ребёнка, онтологической модели не выстроишь.
А мне кажется, всё это из-за «ризомы» (горизонтальная модель), которая, в свою очередь, из-за «кризиса иерархий». Дескать, все правды-матрицы (все дети) равноправны, и нет преференций ни у одной из правд.
Кризис иерархий, как совершенно правильно заметил Андрей, говоря про кризис, происходит в голове того, кто им ударен.
В общем, конечно, да. Солнце всходит и заходит (удивительно выходит!) более или менее одинаково. Человек выбирает, чем ему быть ударенным — очередным Кризисом или очередным Чудом. (Другое дело, что механизм этого «выбора» — дело смутное: по доброй ли воле мы ходим по тем улицам, где с подоконников на головы падают кризисы, а не чуда? Отдельный вопрос.)
Вот мне кажется, что никакого кризиса иерархий нет, потому что есть Бог, это очевидно, потому что есть мир. Мир состоит из неисчисляемого количества динамических пирамид (шатких, как у эквилибриста в цирке), из восходящих и нисходящих цепочек, каждая из которых удерживается Богом (причиной, смыслом, Тем, Почему Всё). Ни одну из этих цепочек нельзя объяснить логически, как нельзя логически объяснить картину, или роман, или анекдот — почему смешон. Объяснение будет неизбежно не равно пониманию. Человек может с помощью логики и разумения «разобрать» произведение, но никогда не сможет с их помощью собрать его. А в чём ценность разбора?
Вот в чём — ценность — разбора?
Неслучайно, когда Андрей начинал говорить о том, что «знает», как устроен рисунок, из чего он устроен, с помощью чего он устроен («Смотри, вот тарелка, вот вилка: окружность, хорда, BC = 1/2 AB; CD = BC»), он почти всегда заканчивал это словами об исчерпанности (исчерпаемости) искусства и впадал в угрюмость. «Знать» ему было неинтересно, потому что бессмысленно. Знание не грело, не поддерживало его.
Делать интересно только то, чего не умеешь, не знаешь (в случае «мастеров» — знаешь и умеешь «не до конца», а там-то, «в конце», «на том конце», и сидит с удочкой в руках Бог).
А если Бога нет, значит, главный — ты, а если ты главный, то жить неинтересно, я пробовал.
Однажды я целых два месяца жил, предоставленный самому себе, жил как хотел. То есть, я-то представлял себе, как хочу жить, но полная свобода жить именно так подавляла меня буквально до растительного состояния: я просто варил макароны, ел их из кастрюли и засыпал перед телевизором. Прямо как тот чудак из «Письмен Бога» Борхеса, который, когда узнал всё, что знает Бог, просто лёг помирать на лавку.
Проблема богооставленности — это проблема исчерпанности всего. Терпения, смысла, сил. Не случайно идеи «конца истории» в разных видах, от коммунизма и Фукуямы до глобальной катастрофы, кризиса и конца света, цветут и пахнут тем пуще, чем сильнее секуляризируется почва общественного сознания.
Если Бога не станет окончательно — конец света останется единственным «чего есть святого». Может быть.
Поэтому отвечать на вопрос «как жить» надо громогласно и жизнерадостно:
— Фиг знает, дорогая редакция! Как-то надо!
Помните, в книжке писателя Коринца «Там, вдали, за рекой», дядя учит племянника рисовать ЭТВАС?
Перечитайте, книжка очень хорошая.
Он очень правильно его учит. На все вопросы племянника, что же такое ЭТВАС (а это, по дядиным рассказам, была крутейшая штука, и мальчику было жизненно важно её увидеть, представить, понять), он громоподобно орёт «не знаю». Ищи, дескать, твори. И мальчик рисует, рисует — наобум, вслепую, отчаиваясь, — и иногда дядя кричит «Вот, это настоящий ЭТВАС!..»
А иногда нет.
Кого спасать?
Где-то читал, что у правильных этичных китайцев, когда тонет лодка с дедом, отцом и внуком, спасать надо деда.
И где-то читал, что когда у нас был кризис, правительство спасало банки, а не предприятия и граждан, то есть не вкладчиков, без которых банки и вовсе-то не имеют смысла.
По-моему, это очень по-китайски.
Ведь вроде и китайцам логичнее спасать отца: он и родит нового сына, и сможет сам стать дедом. А спасают немощную абстракцию, небесный китай.
Банки — это тоже небесный китай экономики. Без них она в нынешнем виде существовать не будет, а другого вида у неё нет. И, пока её не будет вообще, очень даже можно забыть, зачем она была вообще нужна, и жить дальше без неё — то есть вовсе без никакого китая: не китайцами жить, а просто людьми. Вот что страшно.
Мне очень нравится смотреть по компьютеру такие американские фильмы, где человек теряет всю-превсю память и принимается жить с листа: не слесарем и не наёмным убийцей, а вот просто оказавшимся наедине со своими органами чувств человеком. Обычно в таких фильмах человек, бывший прежде нехорошим, становится хорошим. И главное для него — не вспомнить, что всё нажитое им за жизнь плохое — это его плохое. Что всё это плохое — его. Ну, отказаться от имущества.
Потому что память, опыт, знания-убеждения — всё это заражено вирусом греха, всему этому сопутствует человечья, слишком человечья испорченность.
Ладно, посмотрим дальше, кого там ещё можно спасать. Спасти деда — значит сказать: «Мы китайцы, мы, хоть это и безумно, делаем именно так, а вы, если хотите быть умными, то и будьте, а мы будем китайцами; умных много, а китайцы одни».
Спасти внука (как поступило бы большинство из нас, пишущих и читающих эти строки), означает сказать: «Моя прапрапрабабушка читала что-то такое в Библии, про Моисея и корзинку в тростниках, вроде там это сработало. Я-то, конечно, уже больше ничем своей кровинке не помогу, но мир, говорят, не без добрых людей, бывают в нём такие египетские принцессы…»
А как бы поступил «человек без имущества», забывший, что он, допустим, китаец или, допустим, христианин и что у него есть убеждения, память, нравственные нормы? А он бы попросту спас себя.
Поделиться книгой: