Вокруг меня

Начальника УВД сняли с работы. Губернатор края потом поднял скандал, министр внутренних дел на Сорокина обиделся за наезд на его человечка. Некоторые сослуживцы стали посматривать на Сорокина косо — чего это он за евреев заступается?

Сорокин пару недель злился на себя и к Сене с Розой не заходил, поскольку именно они были косвенной причиной необычного для него поведения. Просто он представил, как недоучки-пэтэушники громят дачу его соседей, как неунывающая Роза пытается загородить своим не в меру большим телом любимого Сенечку.

И вообще, Сорокину везло — он встречал хороших и умных евреев, хотя и привык с детства полагать, что таковых не бывает. Ну за очень редким исключением. Не терпел он тех евреев, что записывали себя русскими. За трусость не терпел. За предательство. Виноват — отвечай. Еврей — так и скажи.

После относительно близкого знакомства с Розой и Сеней что-то изменилось в представлениях Сорокина о добре и зле, стало непривычным. И это раздражало.

Когда злость на самого себя прошла, и соседи-евреи были прощены, Сорокин почувствовал вину перед ними.

Тут Сорокину как раз с родины привезли вяленой рыбы, и он в субботу к обеду пошел к соседям.

Сеня обрадовался гостю, побежал к холодильнику за пивом, а Роза принялась потчевать „Генерального“ накопившимися за две недели анекдотами. Сорокин всегда удивлялся подбору ее анекдотов — иногда тонких и ему не всегда понятных, иногда сальных, почти казарменных.

Сорокин решил искупить вину. Как? Захотелось сделать что-нибудь такое, что для других делать бы не стал. Пооткровенничать. Не о работе — об одном говорить было нельзя, о другом, мягко говоря, не хотелось. А вот о том, что любил, что оставалось личным, только его, чего ни дочь, ни жена в разумение взять не могли, — об этом хотелось поговорить.

И Сорокин рассказал, что с самого детства мечтал завести голубятню, но родители не разрешали. У соседского мальчишки была. А у него — нет. И многие годы, когда он сам решал свою судьбу, и не только свою, было нельзя — начальник. Его начальники могли посчитать голубей мальчишеством и дать по башке. Но по башке всегда было за что получать, и обзаводиться лишним поводом казалось не резон. А вот теперь он наконец добился того положения, что может держать голубей и плевать на всех. Ну не станут же министр или Президент его за голубей отчитывать?

Сеня слушал с интересом, поддакивая и кивая. А Роза ехидно улыбалась, помалкивала, а потом выдала:

— Так что ж, Ильич, получается, что вы всю жизнь людей в тюрьму сажали для того, чтоб к пятидесяти пяти заработать право голубей на шест сажать? Надо было в адвокаты идти — гоняли бы себе голубей с института и до пенсии.

Сорокин привык к Розиным подначкам. Но тут его задело. Он — о сокровенном, а она — издевается. Однако Роза сама смеялась так искренне, что обида тут же прошла. А соседкина колышущаяся грудь шестого размера, вызывавшая сорокинское восхищение, и вовсе отвлекла от грустных мыслей о годах самоограничений… Тем более что самоограничения эти, если почестному, голубями и ограничивались.

Алевтина, жена Сорокина, на даче появилась разя три-четыре. Отметилась, обозначила, что Сорокин занят, и нечего другим бабам к нему подъезжать, и успокоилась.

Сбежав из родной деревни в восемнадцать лет, она вовсе не хотела завершать жизненный круг в сельской скукоте. Потрудившись недолго отделочницей, она в девятнадцать вышла за Сорокина и с тех пор работала его женой. Любви особой за двадцать семь лет совместной жизни не осталось, но появилась привычка, забота и что-то еще, чего словами не определишь.

Как-то дочь спросила Алевтину:

— А что для тебя отец? — „Папой“ она Сорокина не называла.

Алевтина, подумав недолго, ответила:

— А он как третья рука. В жизни помогает, заботы требует. Привыкла так, будто и родилась с ним.

Лишь однажды Алевтина услышала „зов предков“. Когда Сорокин сообщил, что завел на даче голубятню, Алевтина то ли из вредности, то ли вспомнив детство, то ли от обиды, что о ее прихотях муж не подумал, потребовала, чтобы на даче были гуси. Сорокин, мужик серьезный, по мелочам спорить не любил. (Правда, по серьезным вопросам тоже не спорил, даже не обсуждал их с женой. Просто делал, как считал нужным, и все.).

Гуси — мелочь, почему не завести. Внизу, под голубятней. Сорокина даже веселила мысль, что его голуби будут гадить на головы ее гусей. Была в этом жизненная серьмяга.

Алевтина приехала на дачу, гусей посмотрела и потеряла к ним интерес. Сорокина забавляло — ей и в голову не пришло, что он над ней пошутил, разместив голубятню, с дырчатым-то полом, над глупыми крикунами.

Сама Алевтина кричала редко. Попробовала пару раз в молодости, но быстро поняла, что это и бесполезно, и опасно. Каждый раз ее базар заканчивался встречей с сорокинским кулаком, чего и здоровому мужику бывало достаточно, чтобы понять, в чем и насколько неправ.

Но был случай, когда крик жены не встретил сопротивления. Даже больше — назавтра Сорокин приехал с работы с огромным букетом роз, чего с ним, кроме как на Алевтинин день рождения, лет сто не случалось. Да и на день рождения дарились гвоздики. А тут — розы!

Было так.

Уехал Сорокин в очередную командировку на Северный Кавказ. Куда, по каким делам ездил муж, Алевтина если и узнавала, то из газет или из новостей по телевизору. Не стала исключением и эта поездка.

На второй день отсутствия Сорокина Алевтина пошла по магазинам и неожиданно обнаружила, что за ней неотступно топает мужик. Накачанный и с тупой рожей. Когда вернулась домой, увидела на лестнице, на; пол-этажа выше, еще одного, такого же.

Позвонила на работу дочери — нет ли чего необычного. Та сказала, что нет. А спустя два часа перезвонила из дому и сообщила, что за ее машиной от работы до дому шел „хвост“. И что внук Алевтины, Ленька, тут же, как услышал разговор матери с бабушкой, припомнил, что его из школы до дому „пас“ какой-то „бык“. Может, он и придумал, но почва оказалась подготовленной, и ему поверили.

Хуже то, что назавтра все повторилось. Теперь без всяких сомнений.

Алевтина знала, что у мужа врагов много. Причем волновали ее враги серьезные — уголовников она бояться перестала давно. А вот олигархов с их политическими подставами, попытками надавить на мужа через „милицейскую мафию“, Администрацию Президента и чего там у них еще есть, боялась здорово.

Если стали следить за семьей — значит, Сорокин под колпаком. И пойди разберись, чьим именно. А коли так, то и звонить кому — непонятно. Муж же, черт толстокожий, звонить домой из командировок привычки не имел.

В жутком страхе прожила она еще три дня.

Когда в дверях появился Сорокин, Алевтина с порога закатила не то скандал, не то истерику. Сорокин помрачнел и, не сказав ни слова, ушел в свой кабинет.

Идти за ним для продолжения выяснения отношений Алевтине и в голову не пришло — кабинет был местом, входить куда можно было только для уборки, и то при условии — ничего на столе не трогать. Даже шифра сейфа, что стоял под столом, Алевтина не знала. А сейчас она пойти за мужем и не смогла бы, даже если б захотела, — щелчок замка означал, что за этой дверью для нее места нет.

Через десять минут — новый щелчок Алевтина со страхом следила, как открывается дверь. На лице бывшего оперативника, да к тому же чиновника, пережившего не одного начальника, прочитать что-либо было невозможно. Но она прочитала.

Ясно было, что он в бешенстве, — на левом виске чуть заметно билась жилка, и без того тонкие губы слились в ниточку. Но глаза… глаза смеялись — озорно и издевательски одновременно. Потрясла же Алевтину матерная тирада, которую выдал Сорокин, явно обращаясь не к ней, а к кому-то из мира за дверью кабинета. Потрясла, потому что за все годы ни спьяну, ни во время ссор Сорокин при ней не матерился.

Отведя душу, муж объяснил, что произошло.

Оказывается, поехал он в некую губернию, по делу сложному, имеющему отношение к милицейской коррупции. Поехал, дабы на месте разобраться с группой, почти открыто начавшей работать на местных бандитов. Некий чиновник, желая наперед подмаслить курирующего, распорядился выделить „физическую защиту“ семье Сорокина на время командировки. А исполнитель — человек, пришедший из ОБХСС и не ведавший, что такое оперативное сопровождение, не поставил в известность ни его, Сорокина, ни „объекты“.

В тот вечер Алевтина впервые заикнулась, что, может, мужу стоит уйти в коммерческие структуры, возглавить, например, службу безопасности какого-нибудь банка. О таких переходах Алевтина читала в газетах и знала, что материально они ничего не потеряют. Хотя, конечно, и сейчас хватало… Но доводить мысль до конца Алевтине расхотелось, когда она поймала взгляд мужа, не оставлявший сомнений в том, что поняла она его значение правильно.

Поздней осенью, где-то в середине ноября, стряслось в Березниках ЧП, Сколотившись в стаи, бродячие собаки, оставленные летними дачниками самой деревни и двух близлежащих огороднических кооперативов, подавили гусей и голубей Сорокина. Сам он узнал об этом в субботу вечером, когда с двумя охранниками приехал отдышаться от городской суеты.

Сеня — а они с Розой заколачивали дом на зиму, — увидев подъезжающую машину Сорокина, вышел на улицу, перехватил соседа перед его калиткой и стал рассуждать, как хорошо в деревне, что самое здесь важное покой и свежий воздух. Что жизнь людская и вообще жизнь — конечны, он это как врач говорит, и хорошо, когда есть что вспомнить. Воспоминания — это то, чем живет человек после сорока, а до того — лишь планами на будущее. И что расстраиваться нам, Леонид Ильич, в нашем возрасте вредно, а главное, бессмысленно.

Сорокин никакой задней мысли у собеседника не заподозрил, поскольку Сеня любил пофилософствовать, а сгущавшиеся сумерки, прохладная погода и кучи опавших листьев, видневшиеся то там, то тут, выводили на философскую дорожку любой разговор.

Подошла Роза. И вот тут Сорокин почуял неладное. Причем неладное здорово. Розины глаза выдавали ее с головой. По ним можно было читать, как по книге с крупным шрифтом. Генерал даже удивлялся: как человеск с таким открытым взглядом может оставаться на свободе? А когда Роза взяла Сорокина под руку и принялась затаскивать на их участок, говоря, что на свою фазенду он всегда успеет, „Генеральный“ понял — что-то стряслось. Причем не у них, а у него.

Поскольку Роза за разговором успела развернуть его лицом к своему дому и даже протащила на другую сторону улицы, Сорокину пришлось обернуться, чтобы еще раз убедиться — дом стоит на месте, пожара не было, провода на месте, решетки — на окнах, дверь — закрыта. Словом, на первый взгляд все в порядке.

— Ну-ка, погоди, — произнес Сорокин тоном, от которого Роза с Сеней вздрогнули.

Да и сам Сорокин удивился — таким он себя привык слышать, когда говорил с подчиненными, причем сильно „просыпавшими“, либо с подследственными. Роза отшатнулась, а он, развернувшись, быстро пошел к себе.

Войдя на участок, он сразу понял, что произошло. Не было слышно ни гоготанья гусей, ни, что гораздо важнее, родного, каждый раз встречавшего его голубиного воркования. Не заходя в дом, он рванул на голубятню и по сугробам перьев осознал масштабы беды, свалившейся на него.

— Мы их тут похоронили, — услышал Сорокин голос Сени.

— Вон там, у забора, — уточнила Роза.

Сорокин не помнил, когда плакал последний раз. Но тут, увидев холмик с воткнутыми в него тремя короткими хризантемами, понял, что заплачет. То ли от того, что детской мечте пришел нежданный конец, то ли от того, что эти два, в сущности, чужих ему человека так трогательно пытались смягчить удар.

— А почему три? — почти механически спросил Сорокин. — Полагается же четное число?

— Ну все-таки не люди, — замялся Сеня.

— Да нет, не в этом дело, — кинулась исправлять бестактность мужа Роза. — Просто у нас принято на могилу класть нечетное количество цветов.

„Откуда он может знать, — подумала Роза, — что у евреев вообще не принято класть на могилы цветы“.

— А-а, — отозвался Сорокин.

Постояли несколько минут молча.

— Ну, ладно, Леонид Ильич, мы пойдем к себе, а вы обещайте, что сразу, как… Ну, сразу, как разберетесь с делами, зайдете к нам, — сказала Роза.

— Да-да, конечно, — откликнулся Сорокин, обратив внимание, что впервые, может, не считая самой-самой первой встречи, Роза обратилась к нему по имени-отчеству, а не „Ильич“ или просто „генерал“.

Через двадцать минут Сорокин с бутылкой водки вошел к соседям.

Предложил выпить за закрытие дачного сезона.

По его виду, по разговору, который завязался, никак нельзя было решить, будто что-то случилось, будто Сорокин чем-то расстроен.

Только уходя, Сорокин попросил Розу:

— Вы найдите мне покупателей на дачу. Мне этим заниматься как-то не с руки. Мало ли чего потом скажут, мол, заставил купить. Ну их… Так что поищите среди знакомых или там риелторов наймите. Я оплачу.

Сеня ошарашенно смотрел то на Сорокина, то на жену.

— Да Ильич, вы чего… — начал Сеня, но договорить не успел.

Роза деловым тоном перебила:

— Хорошо, Ильич. Постараюсь.

Как Роза старалась, через полгода понять стало нетрудно. Ни одного покупателя не нашлось.

Открылся Сорокину Розин маневр к марту, когда он сообразил, что не сказал соседке, а она и не спрашивала, за сколько сосед хочет продать дачу. Эта хитрость была Сорокину приятна, тем более что он искренне верил в соседское бескорыстное отношение к себе. Как не верить, если за четыре года от них и пустячной просьбы не было. Однажды Сеня намекнул, а может, и так просто сказал, что в детстве любил стрелять. Так Сорокин намека „не понял“. И больше разговор на эту тему не велся.

Вообще-то Сорокин уже успокоился и был рад, что покупателей нет. Все-таки дачу он любил не только из-за голубей. И когда в конце апреля позвонил Сеня и позвал в субботу приехать к ним, отметить открытие сезона, Сорокин ответил, что приедет, но не к ним, а к себе, что у него есть своя крыша над головой. Но соседей, разумеется, навестит.

И вот Сорокин появился на террасе дома соседей. Те обрадовались и затеяли веселый базар о последних новостях, как деревенских, так и общефедерального значения. Роза сыпала анекдотами, накопившимися за зиму. Разговора о прошлогоднем событии не возникало.

Прилично выпив, Сорокин заявил без всякой связи с тем, о чем шел разговор:

— А еще говорят, что евреи нация торговая. Что ж вы дачу-то мою продать не смогли?

— Так цена высока, а рынок сами видите какой. После семнадцатого-то августа, — полувсерьез-полушутя отозвалась раскрасневшаяся Роза.

— А вот и не сходится, — расхохотался Сорокин. — Цену я вообще вам никакую не заказывал. Нехорошо обманывать генерала.

— Правильно, — отреагировала хозяйка. — Как вы хотели ее продать, так я и продавала. Важно, что в итоге клиент доволен, — подытожила она.

Посидели, повыпивали еще с час.

Вдруг Сорокин повернулся к Сене и предложил:

— Пошли постреляем?

— Да вы чего, с пьяных глаз стрелять, — возмутилась Роза.

— Ничего, не привыкать, — отозвался Сорокин.

Сорокин с Сеней ушли на прокурорский участок, где два охранника развесили пустые банки и бутылки на той стороне забора, за которой начиналось поле и народу быть не могло.

Сорокин из семи патронов четыре положил в цель. Сеня из семи — пять. А вот с охранниками случился конфуз. Оба выбили по три мишени. Хотя, может, это был и не конфуз вовсе, а простой расчет — стрелять лучше начальника не стоит.

Когда второй охранник отстрелялся, Сорокин зло бросил:

— Стрелять надо уметь. И жопу лизать тоже уметь надо.

Больше этих двух братьев-небратьев в Березниках никто не видел. В следующие выходные с ним были два других молодых человека, с такими же фигурами, незапоминающимися лицами, и опять — один блондин, второй — брюнет.

На майские Сорокин привез на дачу пять кур и петуха. Голубятню переделал в насест, а Розе объявил, что ехидства не потерпит, что все ее шуточки типа „голуби подросли и стали курами“, он наперед знает. Роза, которая на больную тему до этого шутить не собиралась, поняла, что рана зарубцевалась, и вопреки предупреждению Сорокина с куриного вопроса не слезала. И услуги свои по продаже на рынке яиц для поправки генеральского бюджета предлагала; и петуха, поскольку Сеня все время делами занят, а генерал тоже все трудится и трудится, для личных нужд одолжить просила. Уточнив при этом, что „вам, милицейско-прокурорским, теперь вообще на женщин смотреть не положено. После того, как главный прокурор оскандалился“.

Сорокин отшучивался, что продавать Розе больше ничего не поручит, а то даст на реализацию яйца, а она спустя месяц цыплят вернет; и что петух у него для кур, а не для крупного рогатого скота. На „скот“ Роза не обижалась, а что касается рогатого, то весело поглядывала на Сеню и говорила, что генерал ему льстит, что Сеня на работе такого наглядится, что потом на женщин без отвращения смотреть не может.