Вокруг меня

Курбатов бросился к полке с магнитофоном и нажал клавишу „стоп“. Надо было остановить кошмар. Но это оказалось только началом.

— Ладно, извини, — услышал Мишка голос Романа, но чуть-чуть иной.

Курбатов обернулся на звук и увидел живого Рому, выходившего из-за шторы.

Мишка начал хватать воздух ртом, делая при этом непонятные движения руками.

— Садись. Все, представление окончено, — сказал Роман.

— Но как?! Что за мистификация? Этого не может быть — я же видел заключение экспертов!

— Не мне тебе рассказывать о силе денег, Мишаня.

— А трупы в вертолете? Ты пошел на убийство? Ты с ума сошел!

— Я — нет. Ты — да. Рассказываю. Вертолет — радиоуправляемый. Считай — автопилот. Стоит копейки. Людей там не было. Все заключения экспертиз — липа. Опознание следователем трупов — результат совокупности двух факторов: человеческой жадности и низкой зарплаты бюджетников.

— Подожди! А родственники пилотов! Ты о них подумал?!

— Конечно! Полагаю, пятьдесят тысяч долларов, которые каждый из „погибших“ пилотов принесет завтра домой, компенсируют моральный вред. Удовлетворен, гуманист ты наш?

— А Лера?

— Лера знала.

— Так она сегодня на кладбище играла спектакль?

— Ее не было на кладбище. Она вообще из Цюриха не уезжала.

— А кто?…

— Я. Только в женском платье. И мой партнер. Вернее, партнерша — Маша Козырева. Заочно представляю: Маша — директор агентства розыгрышей, мой соавтор по представлению, которое ты имел счастье наблюдать.

— Какого еще агентства?

— Видишь ли, дорогой друг, мой верный Санчо Пан-са, в бизнесе есть правило — про партнера надо знать все. У меня уже несколько лет свой маленький бизнес. Ты об этом знал, а что за бизнес — не поинтересовался. Я про твою „страхушку“ с первого дня знал все — кто у тебя работает, кто клиенты, какие планы по развитию. Все! Ладно, тебя учить поздно. И бессмысленно. Ты и так был слишком богат. Нет мотивов для приобретения новых познаний.

— Подожди! Все могу понять. А часы?! Ты ими пожертвовал ради?…

— Дурак ты, Миша. Что, купить вторые часы и подбросить у меня фантазии не хватило бы?

— Сволочь! А мы, все твои друзья?!

— Об этом-то мы и поговорим. С каждым в отдельности. С тобой речь только о том, как ты мог так опустить акции „Бегемота“ в первые же два дня? Если это не предательство — то что? Стало некого бояться?

— Но я…

— Заткнись! Последние годы, понимая, не понимая — значения не имеет, ты пытался уйти от меня. Ты не пришел и не сказал честно — я устал. Хочу попробовать сам. Нет, ты готовил запасной аэродром, страховался своей „страхушкой“. Ты хотел, знаю, хотел продать свой пакет Полковникову. И рано или поздно жадность взяла бы верх над трусостью…

— Что ты несешь?! Я же любил тебя…

— И ненавидел! Потому что был обязан мне всем. Я это в вину тебе не ставил. А вот сам ты этого пережить не мог. И ненавидел меня за то, что понимал…

— Прекрати! Я не продал акции Полковникову не из трусости, а потому что…

— Почему? Ну почему?

— Из чувства порядочности!

— Ой! Не делайте мне смешно! Это из чувства порядочности ты через пять минут после моей смерти дал команду на падение стоимости акций? Хотел заработать три копейки ценой того, что моя семья потеряла восемь миллиардов? Все, хватит! Не держу на тебя зла, но больше мы с тобой вместе не работаем! Ты — уходишь.

— Но как ты собираешься?…

— Просто! Сегодня в программе „Время“ я публично извинюсь за дурацкий розыгрыш, и все. Объявлю о компенсации потерь инвесторам, в том числе и за твой счет, конечно… С инвесторами, особенно американскими, шутки теперь плохой. Меня простят. МЕНЯ — простят. А вот я — не всех.

— Это же дикий скандал!

— Да. Но я объясню публике, что делал все это ради повышения прозрачности компании и борьбы с недобросовестными менеджерами, использующими инсайдерскую информацию в целях наживы. С такими, как ты, Мишаня!

Кроме того, ты, дружок, как всегда, на главное внимания и не обратил. Венка от Президента не было. Их я предупредил. Значит, Президент не оказался в дурацком положении. А у нас в стране только с ним нельзя шутить и только его нельзя разыгрывать. Без его благоволения никто посадить меня не может.

И потом — это на Западе за такие шутки с рынком идут на нары, а у нас… Поверь, все будут заискивающе подхихикивать и поздравлять, восхищаясь чувством юмора и элегантностью проделанной работа.

— Ну, ты…

— Для меня и для „Бегемота“ лучшей рекламы…

— Так ты о деньгах думаешь?

— Что мне остается делать? О бабах у нас думаешь ты! Кстати, о деньгах. Ты, дружок, взял у нашего Инвест-банка в кредит пятьдесят миллионов акций под залог своих активов, продал их в среднем процентов на пятнадцать ниже реальной стоимости и собираешься погасить долг через неделю, когда твоими усилиями акции упадут в цене в три раза.

Только вот незадачка… Скупил акции, как ты понял, я. Завтра утром будет объявлено о моей встрече с Президентом и о его поддержке борьбы с недобросовестным использованием инсайда на фондовом рынке и о принципиальном одобрении продажи двадцати пяти процентов акций „Бегемота“ американским инвесторам. Акции „Бегемота“ пойдут как горячие пирожки, их стоимость может удвоиться. Купленные у тебя акции я продам миллиарда за полтора-два. Так что расходы на эту постановку окупятся, по моим расчетам, стократно, даже с учетом компенсаций инвесторам. Получается больше чем стократно.

А ты, Мишенька, в заднице! Кредит ты не погасишь — всех твоих активов не хватит. Акции тебе сейчас никто не продаст.

Да, забыл. Тебе нужно было еще двести миллионов на твою „страхушку“? Увы, теперь она не твоя. У тебя вообще больше нет ничего своего.

Появление Романа Беленького назавтра утром в офисе, разумеется, вызвало шок. Все, кто смог пробиться к нему в кабинет или дозвониться по телефону, подобострастно заверяли, что они так счастливы, так счастливы, ну, просто невероятно счастливы! Для прессы Роман был недоступен.

Праздник удался.

Единственный, кто подпортил настроение, так это секретарша Романа. Они работали вместе семь лет.

В конце дня Катя зашла в кабинет, когда там никого, кроме Романа, не было, положила на стол папку „На подпись“ и со всего маху влепила Роману пощечину, Повернулась и вышла из кабинета.

Роман заглянул в папку — там лежало заявление об уходе.

Гуси-голуби

Обычная деревня в Подмосковье с не менее обычным названием Березники встретила москвичей, ринувшихся строить загородные дома, спокойно. Кто уже спился окончательно и приезжих рассматривал исключительно с точки зрения возможности одолжить безвозвратно на бутылек, кто, еще хоть как-то уважая себя и мня мужиком рукастым, занадеялся на халтуру. Бабы, помимо традиционного удовольствия посудачить о новых соседях, стали мечтательно задумываться о корове, о том, как будут с бидоном по утрам обходить дачников и наконец увидят живые деньги, которых в совхозе не платили несколько лет. Правда, и работали они в совхозе не больше, чем им платили, С другой стороны, те из них, кому было лет по сорок, а старше почитались в деревне старухами, помнили времена, когда работали столько же, но зарплату, пусть и копеечную, получали.

Короче говоря, встретили первых застройщиков с интересом и скорее приветливо, чем враждебно.

Прошло несколько лет. Миновала волна первой не осознанной пока зависти. Новые и старые жители Березников попритерпелись друг к другу. Коров, разумеется, никто не завел. На бутылек давать деньги „невозвращенцам“ перестали. Что же до халтуры, то строить: тали молдаван да украинцев (армяне долго не продержались), а своих мужиков привлекали лишь по мелочевке, да и то для поддержания добрососедских отношений, а не по серьезной надобности.

Некоторые из местных уроженцев стали продавать свои дома. Вернее, дома родителей и дедов, поскольку сами жили в Москве, деревню не любили, — не для того с трудом сбегали, чтобы возвращаться. Куда разумнее казалось продать участок да то, что осталось от дома, и купить машину. Лучше подержанную иномарку, чтоб возвысить себя в собственных глазах до нового русского.

Как бы там ни было, теперь не только помимо старых, но и вместо них в деревне обосновались новые жители. Горожане.

Этот мужик — богатырского телосложения, сановитый и сильно уверенный в себе, не сразу привлек внимание березниковцев. Чего особенного — приехал на служебной „Волге“, остальные-то — на иномарках. Прикида особенного не показал. Водку пил обычную, как все, — не больно дешевую, но и не „Смирнова“. Два молодых мужика, что рядом с ним крутились, были разномастными — один блондин, а другой брюнет. Потому за сыновей их не держали, да и сами они с „большим мужиком“ вели себя не по-сыновьи вежливо. Однако и на бандитских шестерок не походили, хотя и прилично накачаны. Распальцовки им, что ли, не хватало? Либо тужурок кожаных? Ну, словом, что-то не стыковалось.

Через участок от „большого мужика“ купил дачку местный участковый. Вернее, местным участковым он стал, когда дачку купил. А до того в районе в паспортном столе сидел.

По роду службы, а также по повелению жены его Вальки пришел он как-то к „большому мужику“, когда тот на стройку подъехал. Хотел спросить, мол, кто, откуда, будете зимой жить либо только летом на выходные наезжать. Но главное, для Вальки по крайней мере, — кто такой?

Зашел, подошел. Смотрит, два брата-небрата за спиной его стоят. И как-то не так стоят, не отдыхают.

Да кто, в конце-то концов, здесь хозяин?! В деревне Березники — кто хозяин?! Не он ли, не участковый?! Будут тут еще всякие за спиной у него стоять! Мать их так!

Представился:

— Капитан милиции, участковый Сидорук. — И добавил, чуть дружелюбнее: — Петр Николаевич.

Братья-небратья расслабились. Но опять как-то не так. Не испуганно. Будто просто успокоились. „Большой мужик“ хитро хмыкнул и велел:

— Погоди. Тут постой.

Повернулся и пошел к машине. Потом остановился и сказал одному из „несыновей“:

— Пиджак принеси.

Сидорук про себя озлобился: „Чего это ты мне тыкаешь?“ Но подумал: „Ладно, постой тут, так постой тут. Я только пришел, вот когда уходить буду, ты меня на „вы“ завеличаешь. Придурок жирный. Боров надутый. Наворовал себе бабок на дачу и думаешь, я тебе честь отдавать стану. Рожа бандитская. Я, как эти два холуя, жопу тебе лизать не нанимался. Пидер“.

Пока он неспешно размышлял, предаваясь мечтаниям о скором отмщении за оскорбительное тыканье, пиджак принесли, „боров“ вынул из него удостоверение и протянул Сидоруку. Тот лениво выставил руку вперед и чуть как бы свысока сказал:

— Ну, давай сюда.

„Большой мужик“ удостоверение не отдал, раскрыл и тихо, с угрозой, произнес:

— Тыкать-то не спеши.

Сказал, как приказал.

Сидорук взглянул на раскрытое удостоверение, готовясь произнести для зачина часть речи, что крутилась в голове. И замер с открытым ртом. Именно что открытым. Из него само по себе выдавилось мычание. Мычание сменила тишина.

„Большой мужик“ улыбался. В удостоверении значилось: Сорокин Леонид Ильич. Заместитель министра внутренних дел. Действительный государственный советник юстиции 2-го класса. По общеармейски — генерал-полковник.

Остальное Сидорук знал сам. Знал, что Сорокин курировал следствие, сам раньше, давно, был милицейским полковником. Знал, что удара Сорокина ни один уголовник выдержать не мог. В милиции ходили слухи, что любой, даже самый авторитетный авторитет, при допросе у Сорокина кололся до ж… Знали, правда, и то, что Сорокин человек слова и зазря людей не бьет.

Сидорук много чего слышал про Сорокина. Но сейчас в памяти всплывали лишь рассказы о том, когда и за что Сорокин может вмазать, как сильно бьет и куда бить любит больше всего. Сидорук мучительно вспоминал — в живот или в морду. Так и не вспомнив, прикинул — оперативник опытный, ударит в живот, чтобы следов не осталось. Сообразив это, руки сложил, как футболист при штрафном.

Сорокин с интересом наблюдал превращения лица Сидорука. Потом добродушно рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал:

— Да все нормально. Расслабься.

Так деревня узнала, кто в ней „основной“. Сорокина стали называть „Генеральный“. То ли по званию — генерал все-таки, то ли из-за имени-отчества — по бывшему генсеку.

Прошло еще два года.

Соседство с милицейской шишкой для березниковцев оказалось полезным. Местные власти, старясь выслужиться, безо всякой просьбы Сорокина отсыпали щебенкой дорогу, что вела к деревне через лес и поле от основного шоссе, Починили мост через овраг. Не все, но через один фонари на улицах Березников осчастливили лампами и даже включали их по вечерам.

Однако особой суматохи вокруг генерала не наблюдалось. Ни машин с мигалками, ни поста охраны, ни других примет государственного отдыха государственных же деятелей.

Местный учитель истории, который до перестройки слыл главным диссидентом и даже периодически имел неприятности с райкомом партии, теперь заделался основным коммунистом, ругая гайдаро-чубайсовскую клику и ренегата Ельцина. Аналитический, по его собственному мнению, склад ума заставлял историка во всем видеть скрытый смысл и давать всему политическое объяснение.

Разумеется, скромный дом Сорокина и такое же поведение было объяснено быстро. Конечно, Сорокин берет взятки. Это не вопрос. Но он — умный. И потому, дабы взятки скрыть, он и построил дом в два этажа, но без всяких там „джакузь“, чтобы все видели: живет скромно и глаз людских не боится. Не Корейко. За парусиновыми штанами не прячется. А на самом деле, продолжал разъяснения соседям учитель, где-нибудь в Барвихе или на Николиной Горе стоит у Сорокина настоящая дача — шикарная и огромная, как и положено высшим госчиновникам иметь на ворованные деньги.

Объяснение казалось разумным, но трогало березниковцев мало, поскольку сам Сорокин приезжал редко, что вроде бы лишний раз подтверждало правоту учителя, но вел себя тихо, гостей не принимал, с соседями был приветлив без заискивания и улыбчив.

Забавляло то, что больше всего генерал любил заглядывать к жившей напротив паре — врачу-гинекологу и его жене, работавшей секретарем в суде. Не стыковалось как-то, что бывший опер привечает секретаршу, человека профессии маловыразительной, что он, большой русский мужик, любит общаться с еврейской парой, причем не стыдившейся и не скрывавшей своей, с точки зрения березниковцев, врожденной беды. Но поскольку Сеню с Розой в деревне любили, часть этой любви, но уже в виде терпимости к высокому положению „Генерального“, перешла и на Сорокина.

Красивая версия учителя истории рухнула в одночасье, когда Сорокин завез на дачу голубей. Дом для отвода глаз построить можно, но голубей держат там, где живут. Там, где ты отдыхаешь душой. Можно любить одну женщину, а жить с другой. Но нельзя любить голубей, а ездить на Канары или Николину Гору. Это березниковцам было ясно.

Учитель пару дней посопротивлялся, настаивая, что голубятня тоже для отвода глаз, но, увидев, как Сорокин по-мальчишески гоняет голубей, как светится счастьем его лицо, согласился, что где-то его собственная версия хромает. И даже высказал предположение, что „антинародный режим Ельцина“ не заинтересован в борьбе с преступностью настолько, что милицейским чинам специально платит мизерную зарплату.

Сорокин был человек закрытый. Во-первых, много знал. И давно. Во-вторых, он, в прошлом прожженный оперативник, а теперь чиновник высокого ранга, хорошо понимал, что лишнее слово — не лишний кусочек золота, а лишняя опасность, которая когда-то где-то тебя лягнет.

Только с Розой и Сеней Сорокин иногда позволял себе чуть-чуть пооткровенничать. Евреев „Генеральный“ не боялся, поскольку твердо знал, что они сами люди пугливые и ничего сознательно не сделают, чтобы нажить врага. С евреями, кроме того, было интересно, поскольку по всякому поводу они начинали спорить. С этими было хорошо еще и потому, что они искренне восхищались сорокинской простотой и доступностью, а ему очень нравилась роль доброго сильного старшего брата. Роза при этом была язвительна и остроумна, совершенно не заискивала перед Леонидом Ильичом и не пропускала случая проехаться по поводу доперестроечного имени-отчества. Сорокин охотно похохатывал над ее шутками относительно его светлого будущего в случае возврата коммунистов, про себя отмечая, что Мюллер прав — сыщики нужны при любом режиме. Как бы их ни величали по имени-отчеству. В худшем случае можно вернуться на „оперативку“.

Однажды на каком-то совещании по борьбе с экстремизмом, где обсуждались очередное выступление баркашовцев и пассивность местного начальника УВД, Сорокин, который не курировал это направление и потому обычно тихо дремал с открытыми глазами, вдруг вызверился, попросил слова и выступил в свойственной ему манере — резко, четко и с конкретными предложениями кадрового характера.