Вокруг меня

В середине мая Президент отправил в отставку очередное правительство и новым премьером стал министр внутренних дел. Соответственно, пошли разговоры о том, кто будет новым министром. Фамилия Сорокина произносилась в связи с этим часто.

Сорокин сидел на службе с утра до вечера не столько из-за обилия работы, сколько в ожидании звонка из Администрации Президента и вызова для кадровой беседы. Даже в субботу с воскресеньем на даче не появился.

А в середине недели случилось ужасное. На сей раз не одичавшие собаки, а соседская овчарка подавила генеральских кур.

Соседка Мария не работала, жила на даче круглый год. Ее муж, Николай Виленович, банкир средней руки, на даче появлялся редко, а когда был, то так боялся Сорокина, что лишний раз старался не показываться тому на глаза. Короче говоря, с этими соседями генерал практически не общался. „Здрасьте — до свиданья“ через забор, и все.

И надо же такому случиться, что именно их овчарка перегрызла поводок, которым ее привязывали вместо цепи, дабы она той цепью не гремела, и пошла гулять по участку Сорокина. Когда Мария обнаружила пропажу собаки и стала ее звать, недоброе предчувствие уже глубоко проникло в нее, вызывая непонятную тошноту и озноб. Когда же из щели в соседском заборе высунулась довольная, но виноватая, с прижатыми ушами морда пса, Мария поняла: „Конец!“

Заглянув с табуретки через забор и увидев разметанные по генеральскому двору перья и птичьи трупики, Мария охнула и побежала к Сене с Розой — то ли за защитой, то ли за советом. Тех, как назло, не было.

Слава богу, у Марии имелся Розин рабочий телефон.

Вопреки ожиданиям Марии, уж ей-то было никак не до смеху, Роза, услышав рассказ соседки, рассмеялась и сказала:

— Звони Николаю, пусть купит новых кур и привезет. И про петуха не забудь. Генерал в курах не разбирается, подмены не заметит. Это не голуби.

Мария обрадовалась столь простой возможности избежать неприятностей. Восприняла совет Розы как руководство к действию и перезвонила Николаю.

У того шло заседание правления банка, но секретарша Леночка не стала перечить жене начальника (тем более что у Леночки были причины чувствовать себя перед ней всегда виноватой) и соединила с шефом.

Николай начал разговор крайне раздраженно, он себя перед женой виноватым не считал. Но когда узнал, в чем дело, разволновался и испугался больше, чем если бы Мария застукала его с Леночкой. Тем более что Мария предупредила, будто с Розиных слов узнала о планах Сорокина сегодня к вечеру приехать на дачу. Ей казалось, что если мужу не придать ускорения, то он не воспримет ситуацию всерьез, действовать быстро не станет или, того хуже, решит, что ничего страшного не произошло и они за собаку перед соседом не отвечают.

Николай обещал приехать сегодня же. Ему сразу расхотелось работать. Перестала интересовать и перспектива провести очередной вечер с длинноногой секретаршей.

Он распустил заседание, сел в машину, поехал на Птичий рынок и оттуда, купив пять кур и петуха, рванул на дачу.

Мария же, еще больше успокоившись после разговора с мужем, вышла из магазина, единственного общественного места в Березниках, где жителям давали позвонить — своим за пятьдесят копеек, а городским за рубль, — и отправилась домой.

Участковый Сидорук накануне лег поздно и в то утро на работу отправился к двенадцати. Имел полное право, поскольку ему сегодня предстоял вечерний прием граждан и рабочий день по-любому получался восемь-девять часов.

Выходя из калитки, он столкнулся с Марией, возвращавшейся домой. Сидорук приметил, что Мария чем-то взволнована, — лицо раскраснелось, и голос подрагивает. Говорить с людьми он умел, участковый все-таки, ну и раскрутил Марию по полной программе. Она Сидоруку выложила все. Сидорук сказал, что дело несерьезное, что в худшем случае светит штраф за неправильное содержание собаки. Но может, и так все обойдется.

Окончательно успокоившись, Мария пошла домой, а Сидорук понял, что пробил его час.

Во-первых, возникла возможность проявить бдительность и показать начальству, что он не зря ест хлеб. Во-вторых, обратить на себя внимание милицейского начальника. Ну и в-третьих, прервать порочную дружбу высшего чиновника с еврейской парочкой.

Сидорук не любил евреев органически. Началось это, когда ему сообщили, кто сделал революцию в России. Он знал, что Октябрьская революция — это хорошо и правильно. Что она — величайшее событие XX века. И ему стало очень обидно, когда школьный учитель истории (а это был тот же учитель, что и сейчас преподавал в березниковской школе и умел все объяснять по-своему) много лет назад заявил, что революцию в России сделали не русские, а евреи. Обидным тогда показалось, что такое хорошее дело, как победу Октября, обеспечили представители не его народа, а вечно сопливого Женьки Фусмана, сидевшего за партой перед ним и имевшего постоянную пятерку по всем математикам и трояк по физкультуре.

Дальше Сидорук их не любил потому, что они ходили к нему в паспортный стол за разными справками, нужными для эмиграции. К тому времени он уже не был так уверен в том, что Октябрьская революция — прорыв в новое измерение. Хоть говорить об этом вслух не полагалось, но глаза-то были. Так вот, получалось, что евреи всю эту кашу заварили, а теперь отваливают. А нам, русским, расхлебывать.

Кроме того, Сидорук их не любил не только на историческом уровне, но и на повседневном. Они, когда к нему приходили, разговаривали заискивающе, заглядывая в глаза и ноюще умоляя „в просьбе не отказать“. Он презирал тех, кто перед ним унижался, и ненавидел тех, кто этого не делал. На начальство данный принцип не распространялся.

Хотя однажды ему один еврей прилично помог. Был у них в УВД замначальника по „уголовке“. Еврей-подполковник, просидевший на должности лет двадцать. Как-то замполит поймал Сидорука на дежурстве выпившим. Поднял скандал. Потребовал увольнения.

Ефимыч его защитил, а когда история закончилась, встретив как-то в коридоре, сказал:

— Попробуй быть человеком. Это ж приятно. По себе знаю. За что тебе и спасибо!

Сколько ни размышлял Сидорук о словах подполковника, так и не понял, что тот хотел сказать. Что значит „будь человеком“? Не пить, что ли? Так ведь и Ефимыч выпить не дурак. Даже на работе. От него-то он чего хочет?

А уж Розу с Сеней Сидорук просто не переносил. И за то, что в деревне относились к ним хорошо, а к нему — с опаской. И потому, что с „Генеральным“ они общались запросто, а ему это было недоступно.

Сейчас же Сидорук ситуацию контролировал и собирался ее изменить.

Рысью добежав до опорного пункта, расположенного в здании школы, Сидорук сел за телефон. Прежде всего сообщил дежурному по УВД о террористическом акте в отношении дачи и имущества заместителя министра внутренних дел Российской Федерации Сорокина Леонида Ильича. Вспомнил историю с голубями и сказал, что есть оперативные данные, подтверждающие, что и тот случай на совести не диких собак, а соседской, специально науськиваемой против власти. Затем позвонил домой Сорокину (городские телефоны жителей деревни у него были на случай пожара, краж и других неприятностей) и сообщил жене замминистра о случившемся, не скрыв и то, какой обман затеяла Роза с подменой кур, Сидорук действительно полагал, что подмена будет нечестной, так как у генерала куры наверняка какие-нибудь голландские, а собираются ему подсунуть отечественных..

Сделав эти два звонка, Сидорук написал на листе бумаги „Убыл на место преступления“, прикрепил его с обратной стороны двери и, преисполненный чуваша ответственности, столь свойственного каждому „застольному“ сотруднику милиции при соприкосновении с настоящим преступлением, отправился на участок Сорокина.

Две бригады оперативников с криминалистами приехали почти одновременно. Одна из района, другая — из областной прокуратуры. Видно, дежурный по УВД решил перестраховаться и сообщил о случившемся дежурному по Московской области. Вторую бригаду возглавлял следователь по особо важным делам, человек еще молодой, но делавший карьеру стремительно.

Криминалисты обеих бригад, мешая друг другу, стали снимать отпечатки пальцев, фотографировать положение трупов, то есть куриных тушек, на местности. Служебно-разыскную собаку, вопреки инструкции, решили не использовать, так как она была сукой и соседская собака — сукой. Могли сцепиться. Поскольку же служебная псина жила на казенных харчах, а подозреваемая — на домашних, исход борьбы с преступностью в лобовом бою оказывался легкопредсказуемым.

„Важняк“ отправился допрашивать Марию. Криминалисты перешли к сбору образцов крови. С погибших и с земли.

Алевтина перезвонила Сорокину сразу. Бог его ведает их оперативные дела, может, „куры“ это пароль. К словам „преступление“, а тем более „убийство“, „теракт“ в семье относились серьезно, и она за много лет привыкла, что Сорокину с этим звонят и днем, и ночью.

Ну, действительно, не идиот же этот участковый, чтобы по поводу кур звонить замминистра внутренних дел? Словом, как учили, Алевтина перезвонила мужу и дословно, как он много раз ее просил, передала все, что услышала.

Сорокин был на взводе. Все еще ждали назначения нового министра. И потому работать, по крайней мере в „верхних этажах“ ведомства, никто не мог. Друг на друга замы смотрели волками. Из Администрации Президента не звонили, на беседу не приглашали. А туг еще куры… И Роза хороша — он к ним со всей душой, а она против него хитрость затеяла.

Сорокин знал Розин рабочий телефон и тут же позвонил. Сам того не заметив, видимо инстинктивно, поскольку считал ее виноватой, заговорил на „ты“:

— Здравствуй, Роза! Тебе не стыдно? Мне все известно. С кем хитришь? Я ж оперативник. Прошу как сосед, не лезь в это дело. Сейчас сам туда поеду и во всем разберусь.

— Да вы о чем? — как будто искренне удивилась Роза. — Куда не лезть, Ильич?

Сорокин понял, что попал в глупое положение, поскольку все, что имел против Розы, основывалось на пересказе троих людей от одного другому, к тому же двух баб и одного придурка участкового.

— Да ладно, потом объясню. Извини, тороплюсь. В выходные зайду. — И положил трубку.

Помощнику Сорокин объяснил, в чем суть дела. Он хорошо относился к парню, доверял и придумывать причину для отъезда не посчитал нужным. Вызвал машину и поехал в Березники.

Роза после звонка Сорокина расстроилась. Сколько раз она попадала в неприятности, давая советы посетителям суда, когда те потом ссылались на нее. Зарекалась не придумывать для других оправдания и не подсказывать, как исправить ситуацию. И опять. На ровном месте.

Роза пошла к своему судье и сказала, что ей придется уехать с работы. Все-таки приличия надо соблюдать.

Потом позвонила Сене, у которого, по счастью, операции на тот день закончились.

Они срочно отправились в Березники.

Когда в Березники прибыл Николай, криминалисты уже уехали. Двор Сорокина охраняли трое милиционеров, а „важняк“ все еще беседовал с Марией. Милиционеры посчитали — кур с петухом запустить на участок можно, что Николай с радостью и сделал.

Выдохнув воздух, который, казалось, застрял в его легких с самого момента звонка жены, Николай отправился в дом, где сразу попал под допрос следователя: С женой ему поговорить не дали — так требовала следственная тактика — и развели по разным комнатам. Николай начал давать показания.

В это время подъехал Сорокин. Старший по караулу, молоденький сержант, заикаясь, доложил заместителю министра обстановку. Еще бы не заикаясь… Сорокин, ожидавший на работе вызова на Старую площадь, а может, и сразу в Кремль, был в форме, которую носил вообще-то редко. Не принято это у оперативников, до какого бы они поста ни дослужились. Несмотря на гипноз генеральских погон, сержант доложил все толково, упустив визит Николая с новыми курами. Их Сорокин увидел сам, но то ли забыл, что ему рассказывали о придуманной Розой хитрости, то ли считал, что так быстро аферу провернуть невозможно, а может, полагал, что даже молоденькому сержанту должно быть известно о недопустимости менять что-либо на месте преступления.

Словом, Сорокин, увидев кур, спросил:

— Погоди, а это кто?

— Куры, — ответил сержант. И добавил: — Подменные.

Тут до Сорокина дошло, что его опередили. К своему удивлению, он не обозлился, а начал понимать комизм ситуации.

В калитку вошли Роза с Сеней. Один из милиционеров резко бросился им навстречу, но Сорокин рявкнул „Назад!“ — и милиционер прирос к земле. Как раз посередь лужицы с куриной кровью, которую не заметил, ринувшись выполнять свой долг пред очами большого начальника.

Заметив кур, бегавших по участку, и смущенное лицо Сорокина, Роза улыбнулась. Сеня, которого по дороге ввели в курс дела, был еще напряжен, не зная, куда пойдут события дальше.

— Вы меня так напугали сегодня, Ильич, — кокетливо начала Роза. — Вот приехали разобраться, в чем я перед вами виновата.

— Да бросьте вы, ребята, — улыбнулся Сорокин. — Ну и хитрая же вы, Роза. Если вы и Сеню так обманываете, то я понимаю, почему он шляп не носит.

— Вот-вот, — обрадовался Сеня, — и я говорю, что это она во всем виновата. Все время мне вместо себя кого-нибудь подсовывает.

— Да ладно тебе, трепло. Тебе подсовывай не подсовывай, только и можешь, что поговорить, — незлобиво откликнулась Роза. — А вообще-то, генерал, вам не говорили, что вы тогда не голубей, а фениксов купили? Глядите, все время возрождаются, правда, не из пепла, а из собачьих зубов.

Сорокин знал, кто такая птица феникс, и рассмеялся.

В это время на участке появился „важняк“. Он подошел к генералу и представился. Сорокин сделал серьезное лицо, а Роза с Сеней, услышав „следователь по особо важным делам прокуратуры Московской области“, прыснули смехом. „Важняк“ понял, что это не родственники Сорокина и, уж разумеется, не со службы его коллеги, и, повернувшись, сказал:

— Попрошу вас, граждане, отсюда на время уйти.

— Пускай остаются! — распорядился Сорокин.

„Важняк“ доложил, что преступление раскрыто по горячим следам, что в его распоряжении имеется чистосердечное признание и протокол явки с повинной, что криминалисты в настоящее время закрепляют объективные доказательства у себя в лаборатории и что для полной ясности осталось отобрать образцы слюны у собаки. Это будет сделано завтра, поскольку признано целесообразным вызвать для этой процедуры ветеринара.

За весь доклад „важняка“ на лице Сорокина не дрогнул ни один мускул.

Выслушав все, он сказал:

— Хорошо. Заканчивайте и потом представьте все материалы дела мне. Только потерпевшим укажите не меня, а жену. Дача записана на меня, но куры — ее.

Как только „важняк“ отошел, Роза поинтересовалась:

— Товарищ заместитель министра внутренних дел, и часто это в вашем ведомстве от собак получают явку с повинной и чистосердечное признание? Уголовно-процессуальный кодекс, кажется, не предусматривает явку с повинной от имени другого лица. А уж чистосердечное признание от чистого собачьего сердца — это вообще класс!

— Да ладно издеваться. Они ж от страху с полными штанами небось часа два тут маются, — ответил Сорокин и махнул рукой.

Сорокин чувствовал себя неуютно. Он послал своего водителя с одним из охранников в магазин и распорядился привезти три бутылки водки и закусить. Сеня сказал, что пить не будет, ему обратно в город ехать, а Сорокин отозвался, что водка с закуской для милиционеров, а мы пошли к вам, чайку глотнем.

Через полчаса Сорокин уехал. Роза с Сеней — тоже.

Милиционеры, дождавшись, пока и „важняк“ слиняет, расположились прямо на месте преступления. Позвали Николая — „помянуть петуха“. И потом долго рассказывали эту историю, каждый раз немножко по-новому, однако непременно добавляя, что заместитель министра внутренних дел, действительный государственный советник юстиции 2-го класса, генерал-полковник Сорокин пил с ними, сам им наливал и пить умеет здорово.

Спустя несколько дней Сорокину стало известно, что минут через десять после его отъезда звонили из Администрации Президента. Помощник его, работавший на самом деле на заместителя Генерального прокурора, фактически приставленный им к Сорокину, ответил правдиво — куда и по какому вопросу уехал в середине рабочего дня его начальник. В Администрации решили, что „такой министр нам не нужен“. Кто-то горит на бабах, а кому-то судьба на курах.

Узнав обстоятельства своего неназначения, Сорокин не расстроился. Помощнику организовал повышение. В Приморский край. А коллегу из соседнего ведомства, заместителя Генпрокурора, с тех пор стал величать про себя Шелленбергом, оставив за собой звание Мюллера.

Первого июня в честь Дня защиты детей Роза с Сеней подарили Сорокину попугая.

Проститутка

Он ехал на дачу. Посмотрел на часы — полчетвертого. Мысль о том, что далеко не все, ох, не все в это время могут покинуть суетливый город и отправиться на природу, была приятна. Пожалуй, даже приятнее самого факта столь раннего окончания рабочего дня.

В багажнике его новенького „БМВ“, естественно, самой последней модели и, разумеется, представительского класса, лежали двадцать тысяч долларов. Как и положено в России — в пластиковом пакете магазина „Перекресток“. То есть с магазином могли быть варианты. Но пластиковые пакеты для переноски „нала“ прижились у нас куда лучше, чем американские или швейцарские „дипломаты“.

Двадцать тысяч за пятнадцатиминутный сюжет в его „Скандале дня“. Ежедневная передача, всего пятнадцать минут. Амбициозный ведущий, когда-то неплохо писавший журналист, мечтавший, чтобы его узнавали в лицо, а не только по фамилии, готов был вкалывать ради славы, не очень беспокоясь об оплате. Да, Глеб платил ему. Двести баксов за передачу. Мог бы и меньше, но не хотелось торговаться. Да к тому же Саша, получая такие деньги, полагал, что он наколол Глеба. Это — хорошо. Глеб любил, когда люди считали, что они его накололи. Получая свои двести, Саша даже и не догадывался, сколько имеет он — продюсер.