Помоги проекту - поделись книгой:
– Дедушка! Дедушка! – В кабинет вбежали дети. Три девочки и два мальчика.
Барон широко улыбнулся маленьким гостям. У него было замечательное настроение.
– Как ваши дела, родные мои?
– Ты вернулся, дедушка! – радостно воскликнул мальчик лет семи, черноволосый и ясноглазый. – Расскажи нам о столице!
– О столице, Роджер? – Тут уж Танкред нахмурился – откуда дети знают, где он был?! А ведь он-то полагал, что все просчитал: загнав вампира обратно в каземат, заперся в башне, наказав никому его не тревожить, оттуда через портал перешел в Гортенский лес, где находится поместье герцога Валора; разговор с герцогом Хианским. Беседа с Рейне Анекто; убийство старика барона Хилдфоста… Чтобы направить заговор в нужное русло, ему хватило каких-то нескольких часов – одной-единственной ночи после переговоров с Неллике Остроклювом. Вот так и делаются дела, когда все тщательно выверено и спланировано. Если бы еще здесь, в Теале, можно было все разрешить столь же просто…
– Деда, ты ведь из Гортена? – спросила девочка постарше, ее длинные светлые волосы были сплетены в длинную косу, перевитую алыми лентами.
– С чего ты взяла, милая Марго? – улыбнулся ей Огненный Змей.
– Старик Харнет сказал… – бойко ответил высокий стройный парень, который уже готовился стать достойным воином семейства Бремеров. Ему было пятнадцать лет, но мысленно, в своих мечтах, он совершил уже все возможные подвиги, требуемые от рыцаря.
– Говоришь, Харнет сказал, Сеймус? – В глазах барона пробежал злой блеск.
– Ого, какая шкатулка красивая! – восторженно воскликнула вдруг Марго, пытаясь поближе рассмотреть резьбу на черном дереве эльфийского подарка. – Это из Гортена?!
Танкред поспешил набросить на ларец серебристую ткань, которой тот был изначально обернут, чтобы скрыть ужасные гравюры от детских глаз.
– Вы знаете, внуки, к чему приводит людей любопытство? – хитро усмехнувшись, спросил барон. – Никогда не суйте свои носики в чужие дела, если не хотите, чтобы…
– Дети! – раздался вдруг суровый женский голос от дверей.
На пороге стояла высокая немолодая уже леди в строгом платье, волосы ее были увязаны в аккуратную прическу. Эта дама являла собой некий антипод неряшливости, являясь блюстителем всяческих правил.
– Рада вас видеть, Танкред. С возвращением, – поприветствовала барона леди Кэтрин, отчего Танкреда перекосило от злости – неужели весь замок уже знает, что его ночью не было в замке?
Дама тем временем повернулась к детям:
– Дедушка устал после приезда! Дайте ему отдохнуть!
– Ничего, милая, они мне не докучают.
– И все же. Я бы предпочла, чтобы они пошли заниматься. У них еще по три учебных часа перед ужином.
Все пятеро детей, тоскливо склонив головы, под присмотром суровых глаз своей воспитательницы направились к двери.
– Дай им немного серебра, дорогая Кэтрин. Я слышал, что на улице Бреккери в «Кремовом Лепестке Добкина» хозяин испек по новому чудесному рецепту такие замечательные пирожные, которых можно съесть добрую сотню и не заметить. Только не заходите к этому прощелыге Брауну из «Войны Тортов», что на углу Вязовой и Свободной, – говорят, что он жулик, и все его сладости – не более чем искусно наведенная иллюзия. Тоже мне…
Глаза юных Бремеров загорелись было счастьем, но так же быстро и угасли, стоило им посмотреть на тонкие поджатые губы воспитательницы и ощутить на себе пронзительный, как сама совесть, взгляд. В тенях под глазами строгой леди застыла угроза наказания. Хоть эти дети и были из богатого рода властителей, в обязанном вассалитете у которого находилось множество других семей, они не часто могли насладиться простыми радостями жизни, такими как сладости. Супруга лорда Конора Бремера, кузена его светлости барона, леди Кэтрин, под чьей опекой находились все младшие члены семейства, боясь увидеть пробуждение отличительных черт рода в молодых отпрысках, не спускала им ни малейшей шалости и многого не позволяла. Дети боялись ее так же, как и ночной грозы за окном: они пока не понимали, что она всего лишь пытается спасти их от того порока, в который впадает со временем каждый из членов семейства, один за другим попадая в плен неимоверного тщеславия, алчности и жестокости…
– Они плохо себя ведут и еще будут получать поощрения?
– Пусть купят себе сладостей, Кэтрин, неужели я должен повторять дважды?
– Нет, вы не должны, Танкред. – На грозную леди было страшно смотреть – она имела свое мнение и не считала нужным это скрывать. Барон не смог сдержать усмешки от проказливой мысли, что, будь ее воля, она бы сейчас немедленно поставила его самого в угол на зерно коленями, заперла на день в чулане или лично исполосовала всю спину плетью. – Дети, за мной. И нечего коситься на дедушку – избавить вас от уроков не в его власти.
– Да, Кэтрин, еще одно… – Барон остановил родственницу. – Позови сюда Харнета…
Леди Сесилия, баронесса Бремер, видела в свое высокое окно башни, как через замковый двор стремительно идет человек в длинной алой мантии и подбитом мехом темно-бордовом плаще. Узнав эту широкую, будто скользящую походку и невыносимые для нее черты, она вздрогнула. Словно почувствовав ее испуг, идущий внизу человек вдруг поднял взгляд к окну и посмотрел на нее. В следующий миг его внимание отвлек шум у ворот (раздались звуки рогов – должно быть, это в замок возвращались с охоты), он отвернулся, а еще через пару мгновений совсем скрылся из виду.
Леди так и стояла, глядя пустым равнодушным взглядом на нависшие над Бренхоллом тучи. Шел дождь. А на ее душе всегда было хмуро, и дело было отнюдь не в гнетущем недуге. Точнее, не только в нем. Конечно, лихорадка, бессонница ночью и удушливая дрема днем, странный озноб, настигающий ее всякий раз примерно в полдень, да еще несколько проявлений болезни заставляли ее чувствовать порой, будто она медленно умирает, как от проказы, но то, что творилось у нее в сердце, нельзя было сравнить ни с чем. Она ненавидела этот замок, его мрачные стены, грязный внутренний двор, снующих по коридорам слуг, походящих на тени. Она ненавидела свою башню, куда ее поселил супруг с лживыми словами: «Это все для твоего же блага. Чтобы ты была в покое, родная, и никто не мешал твоему выздоровлению». Когда людям говорят подобные слова, самое время бежать, не оглядываясь, – баронесса это знала, но ничего не могла поделать, и ей пришлось смириться. Ныне она обреталась в этой комнатке, где все уставлено дорогими и красивыми вещами, где множество платьев в сундуках и шкафах, где анхарские ковры и золотые блюда, где вино и фрукты. Даже канарейка в клетке… Хранн Великий, как же она ненавидит эту канарейку с ее неизменным до тошноты репертуаром – интересно, если ей в клювик воткнуть иглу, она запоет хоть немного по-другому? Все здесь было сделано, чтобы создать уют, но тем не менее это была тюрьма, откуда ее редко выпускают. Каземат на вершине башни, куда вход ведет даже не из коридоров донжона, а из внутреннего двора. Теперь это место так и называют: «Башня Баронессы»… Леди Сесилия ненавидела все это. Ненавидела Софи, кричавшую по ночам и бродившую по переходам замка, ненавидела детей, которые, шутя, стучали кочергой в стену – услышит ли их бабушка? Мелкие поганцы, она их превосходно слышала. Она знала многое из того, что родственники предпочли бы скрыть, она знала и такое, от чего многие пришли бы в ужас. Слуга Танкреда Харнет, вечно бормочущий себе под нос о каких-то убийствах. Олаф, угрожающий Конору жестокой расправой, если тот не вернет ему какой-то должок. Сам Конор, выпытывающий у стражников и Сегренальда Луазара пароли, чтобы, без сомнения, их потом продать кому-нибудь. Супруга Конора, Кэтрин, плетью бьющая до крови в чулане кого-то из детей. Сегренальд Луазар, вечно жалующийся и строящий заведомо обреченные на провал планы по освобождению «из плена» Танкреда, при непременном условии собственной печальной гибели, будто в подобном он видел некую романтику, страдалец и тупица. Об остальных и говорить нечего – настолько их чаяния и поступки мелочны и жалки. Благодаря системе дымоходов, которые походили на специально построенные слуховые коридоры и окна, леди Сесилия слышала всех. Всех, кроме него. Лишь Танкред молчал – все всегда происходило у него в голове, которая одновременно представляла собой мрачную кладовку различных тайн, темный закоулок, где он кого-то убивал, дворцовые залы, где он кого-то предавал, и поля сражений, на которых он кого-то с кем-то стравливал…
За спиной раздались звон ключей и скрип двери. Она так и не обернулась.
– Ты только вернулся в Бренхолл, Танкред, – холодно проговорила баронесса, продолжая невидяще глядеть в окно, – но ты видишь, что делает каждое твое появление? Они все боятся тебя, и я… – ее плечи вздрогнули, – тоже тебя боюсь.
– Дети не боятся меня, Сесил, – отпарировал барон. – Они любят меня, а я их.
– Дети еще ничего не понимают, – с болью в голосе сказала женщина, оборачиваясь к нему.
На вид ей можно было дать лет тридцать, не больше. Болезнь, которую баронесса мысленно сравнивала с проказой, в отличие от оной, со временем делала ее все моложе, прекраснее и свежее, но все же оставляла на ней свой мрачный отпечаток: нездоровая бледность лица, слегка зеленоватые сухие губы, черные синяки под глазами, будто она долгое время провела запертой в каком-нибудь темном подземелье, не видя солнца и не ощущая его теплых лучей. Пышное белое платье и белый корсет придавали ей одновременно и величественность королевы, и угрюмость призрака.
– Как ты можешь бояться меня? – Огненный Змей скрестил руки в широких рукавах алой мантии на груди. – Я причинил тебе зло?
– Ты сделал так, что я
Когда-то Танкред действительно что-то не поделил с одним цыганским семейством, и молодая девушка-чайори решила отомстить обидчику: она явилась в замок и напросилась на аудиенцию. Но лишь завидев Огненного Змея, тут же, как безумная, бросилась к нему с ножом. Ее остановили, но она все же успела нечаянно оцарапать супругу барона. С того самого дня странный недуг преследовал бедную женщину. И теперь Танкреду даже не нужен был ключ, чтобы запирать жену в башне – она сама боялась выходить оттуда.
– Я пришел сказать, что ничего страшного не случится, если ты присоединишься к нам за ужином, – сказал барон, глядя, как порезы на глазах затягиваются и сглаживаются. Спустя пару мгновений на бледной коже не осталось и следа того, что она была распорота, лишь восемь тонких багровых дорожек протянулись от слегка выступающих скул к тонкому подбородку и высокой красивой шее. Несколько алых капель впитались в высокий белый воротник ее платья.
– Ты не понимаешь, Тан! Я пытаюсь до тебя достучаться, а ты не слышишь!!! «Ничего страшного не произойдет…» Уже произошло! Я проклята! Мне пятьдесят лет! Пятьдесят! – леди Сесилия бросилась к нему. Почти вплотную придвинулась к его лицу и ткнула себе в щеку указательным пальцем. – Смотри, Тан, мне пятьдесят лет, а я выгляжу моложе Луизы, которой двадцать пять! Моя кожа… моя кровь… они иссушают мою душу! Я не хочу жить! – Леди закрыла лицо ладонями, слезы потекли из глаз. Какое-то время она тихо плакала, но вдруг опустила руки, во влажных фиалково-синих глазах вспыхнули искорки гнева. – Это все ты! Ты! Это все твоя вина… Проклятый…
Он схватил ее за руки, притянул к себе, сжал в крепких объятиях. Сначала она пыталась высвободиться, но спустя пару секунд перестала биться, только плакала, заливая его грудь слезами.
– Ты знаешь, моя дорогая Сесил, за всю историю нашего славного мира было несколько Про́клятых, тех, кто по достоинству заслуживал подобное прозвище, но я – не из них. Мои деяния не столь масштабны. Вот если бы я сровнял Гортен с землей, тогда… Аааа! – барон закончил свою речь криком.
Причиной тому послужило то, что она вдруг крепко схватила его острыми ногтями за грудь, за то место, где должно было быть сердце.
– У тебя нет его, – сказала баронесса мертвенным голосом, спадая на хриплый шепот, – у тебя нет сердца.
Танкреду было очень больно, он чувствовал, как по коже течет кровь, как тонкая шелковая ткань рубахи под мантией пропитывается ею, но он ничего не делал – просто смотрел в глаза жене.
– Тогда, когда я тебя впервые встретила, ты был самовлюбленным, черствым, подлым, но у тебя сердце билось. Билось, горя яростью! Поэтому я и подпала под твои чары, под твою страсть, сгорела в твоем огне без следа! Ты и тогда околдовал меня! Но я не жалела. Я тебя любила… Ты ведь тоже любил меня – я это чувствовала мельчайшей частицей своего существа. А теперь ты стал таким же, как тот эльф из ужасных историй северных варваров. Тот, у которого вместо сердца кусок льда, а вместо крови – вода из замерзшего озера! Только не хватает жутких шрамов на лице. Хочешь?
Обезумевшая леди протянула руку и провела ногтем вдоль самой его щеки, но кожи так и не коснулась. Она отдернула руку и отступила от супруга на шаг. Гнев в ее глазах сменился отчаянием, точеной ладошкой она прикрыла губы, испугавшись…
– Я на миг представила себе, – она шептала так тихо, что Танкред едва мог разобрать слова, – как кровь потечет у тебя по лицу, какой у нее вкус, какой запах. Я ухожу, да, Тан? – Мольба и непонимание появились в пронзительном взгляде леди. – Ухожу за край? Уже?
Безжалостный супруг не ответил, лишь повернулся к ней спиной и направился к двери. У самого выхода из комнаты он остановился на миг и хладнокровно сказал, точно отвесил равнодушную пощечину:
– Я жду тебя к ужину.
Он вышел из комнаты, больше не глядя на нее, и затворил за собой дверь. Леди Сесилия без сил опустилась на дорогой зеленый ковер, устилающий холодный каменный пол. Она плакала, она хотела умереть, но вдруг подняла не видящий ничего кругом взгляд.
– Это все ты и твои чары… Ты заколдовал меня, любовь моя, – прошептала она. – Я тоже заколдую тебя, иначе какая из меня леди Бремер.
Баронесса поднялась на ноги, расправила скомкавшийся подол белого платья, подошла к большому серебряному зеркалу, висевшему на стене. Стараясь не замечать того, что ее образ почти исчез, оставив лишь иногда появляющиеся контуры (которые, она чувствовала, скоро тоже исчезнут), леди Сесилия поправила прическу и открыла небольшую круглую шкатулочку. Использовав пудру, румяна и различные тени, она нарисовала на лбу, у глаз и у крыльев носа несколько морщинок, провела мелованной краской по прядям смолистых волос, придав им достаточную седину. После чего, получив необходимый результат, баронесса закрыла шкатулочку и направилась к выходу, поддерживая подол платья. В этот момент она яростно подумала, что пусть только Танкред заикнется за столом о ее гриме, как она тут же вонзит ему в сердце нож для рыбы. Вдохновленная этой мыслью леди Бремер отворила дверь, вышла и закрыла ее за собой. Звук шагов изящных туфелек на высоких каблучках стихал, удаляясь вниз…
Было уже восемь часов вечера. Ужин проходил в обеденном зале, где трижды в день собиралась вся семья Бремеров. Сегодня здесь были и вассалы владетелей Теала, вернувшиеся с охоты. На стенах висели щиты с гербами многочисленных родов, которые в Гортене считались не слишком-то благородными, но в Теале, как любил поговаривать барон, этим семействам было самое место. Ярко горел камин, подле него, грея бока и задумчиво глядя на пламя, будто видя там что-то, недоступное прочим, устроились две огромные собаки – аланы маркиза Луазара. Там же располагались кресла разной высоты с вырезанными на спинках именами для каждого члена семейства, шахматный столик и цимбалы, на которых порой играла леди Гвинет, старшая дочь покойного барона Джона. По сути, обеденный зал был также и гостиной, где Бремеры любили проводить время долгими вечерами перед тем, как отправиться на покой.
Но самым примечательным предметом под этими сводами был огромный стол. Это была, должно быть, самая старая вещь если не в Теале, то в Бренхолле точно. Еще в те времена, когда здесь был небольшой построенный из дерева холл, а о замке пока никто и не мыслил, тогдашний глава семьи заказал стол у северных резчиков. Истарские мастера справились блестяще: его дубовую столешницу покрывала удивительная вязь рисунка. В дереве было изображено древнее сражение, в котором сошлись две величественные рати: воины в гравированных доспехах с флагами и гербами-во́ронами и всадники с изображением самой быстрой птицы – стрижа. Ныне никто уж и не знал, что это за армии, когда и где происходила битва. На самом же деле здесь было показано одно из главных противостояний двух домов: Варлау, семейства Райвена, Короля-вампира, и Керге-р’ина, рода Корригана, короля ар-ка.
Но сейчас уже никому не было дела до битв минувших дней, до ушедших в прошлое властителей, их вековой вражды и сгинувших на полях сражений армий. Этим вечером старый дубовый стол был заставлен блюдами с мясом, рыбой, пирогами и соусами. Почетное место в центре занимала огромная туша вепря, убитого маркизом Луазаром. Олаф, признаться, к ней и не притронулся. В графинах блестело вино, а разнообразные пирожные громоздились целыми пирамидами. Бремеры были в сборе, даже баронесса, последнее время не покидавшая свою комнату в башне из-за болезни, присоединилась к остальным.
Слуги и поварята старались как можно расторопнее выполнять указания и все время держали ухо востро, чтобы не попасться под горячую руку господ и не спровоцировать гнев барона.
Танкред Огненный Змей восседал во главе стола. По левую руку от него находилась его супруга, баронесса Сесилия, дальше сидели леди Гвинет, старшая дочь покойного лорда Джона, и ее супруг, граф Гарольд Уинтер, очередной бедняга, которому не посчастливилось связать себя родством с этим семейством. С графом соседствовал Сегренальд Луазар, муж младшей дочери Джона, леди Луизы; обремененная будущим ребенком дама находилась тут же, рядом с мужем. Подле леди Луизы сидела леди Софи, кузина барона Танкреда.
С другой стороны от главы рода было пустое место, которое никто никогда не занимал. Танкред очень злился, когда кто-нибудь хотя бы притрагивался к этому стулу с высокой резной спинкой и обивкой из черного бархата. Стул этот принадлежал единственному сыну барона и леди Сесилии, Роланду Бремеру, которого не было сейчас ни в замке Бренхолл, ни в самом Теале. Где именно он находился, не знал никто из присутствующих, поскольку десять лет назад, смертельно рассорившись с отцом, юноша просто взял и сбежал из замка и больше никогда здесь не появлялся. В тот памятный вечер Роланд явился к батюшке с заявлением, что вступает в некое тайное братство рыцарей, а Танкред как до́лжно воспринял стремление сына: попытался запереть его в башне, пока тот «не очнется от мальчишеского авантюрного бреда». Но гордец Роланд был не из тех, кому можно вот так просто угрожать и указывать, – он бросил в лицо Танкреду, что пусть только отец попытается его задержать, он воспримет это как вызов своей рыцарской чести. От такой неслыханной наглости Огненный Змей, понятное дело, рассвирепел и в пылу ссоры закричал, что отрекается от такого сына, – Роланд был единственным человеком, способным вывести хладнокровного и рассудительного барона из себя. Сын не остался в долгу и осыпал отца такими прозвищами, что слышавшие их родственники и слуги поспешили притвориться, будто замок полностью вымер и от них не осталось даже призраков. Разразилась неслыханная буря. Роланд выбежал из Логова Змея и бросился собирать вещи, а Танкред, опустошенный и с разбитым сердцем, просто опустился в кресло, едва дыша, – первый и единственный удар его хватил из-за родного сына. Простившись с матерью и дядей Джоном (с отцом даже не подумал), Роланд Бремер навсегда покинул Бренхолл. Все полагали, что Танкред никого так не ненавидит, как блудного сына, поэтому обитое черным бархатом кресло в столовой воспринимали словно некий памятник, своеобразное напоминание барону собственных чувств к предателю его надежд. Они ошибались…
Сразу за пустым местом сидел Олаф, младший брат Танкреда и новый бургомистр Теала. Рядом с ним располагались места лорда Конора, еще одного кузена барона, и его супруги леди Кэтрин, подле которой находились все дети семейства Бремеров: семилетний Роджер, десятилетняя Марго, одиннадцатилетняя Джоанна, пятнадцатилетние близнецы Сеймус и Лили. Все они и сидели с этого края стола, уминая еду каждый за троих, ведь сегодня был тяжелый, утомительный и не очень веселый день, лишенный любых игр, забав и всяческих приключений, а вместо этого насыщенный необычайно скучными учебными часами. С противоположной стороны стола уместились молчаливые и хмурые гости, рыцари Теала.
Этот ужин ничем не отличался от предыдущего, и все шло своим чередом. Лорд Танкред снисходительно улыбнулся, глядя, как леди Кэтрин бранит свою дочурку Джоанну за то, что та на некий вопрос маленького двоюродного брата Роджера ответила какой-то грубостью.
– Ну же, Кэтрин, – сказал барон, – нельзя же быть такой серьезной!
Танкред всегда относился к малышам с большей симпатией, нежели к остальным родственникам и даже собственному сыну, и многое им прощал…
– Глядишь, братец, – вставил Олаф, наливая себе в хрустальный бокал вина из графина, – скоро даже солдаты будут строиться, лишь заслышав голос нашей дорогой родственницы.
Супруг леди Кэтрин, лорд Конор, ничего не ответил на насмешку в адрес жены. В его памяти еще довольно четко стояли угрозы новоявленного городского бургомистра. И чудом (а точнее, посредством предательства) появившиеся у него вчера сто золотых еще звенели в ушах, когда Олаф их пересчитывал, проверяя до последней монетки возвращенный долг. Но его сестра, леди Софи, вступилась за жену брата (они были лучшими подругами, да и спускать мерзкому Олафу она не собиралась).
– Ничуть не смешно, дорогой кузен, – хмуро сказала она. – Я так чувствую, что солдаты скоро будут строиться и в наших спальнях, поскольку они уже стоят на страже у каждых дверей и во всех кабинетах. Будто мест других нет…
Танкред ничего не сказал на эти слова, передавая малышке Марго кусочек пирога с рыбой и громко хваля главного повара, высунувшего нос из дверей, – благо, ужин барону нравился. Несмотря на расхожее в народе мнение, человечиной он не питался.
– Совершенно с тобой согласна, тетушка, – поддержала леди Луиза. – Я тоже не могла их не заметить! Они повсюду ходят за нами по пятам. Один наглец-сержант попытался было приставить ко мне своих головорезов, когда мы с Клархен собирались идти в город, посидеть в парке у пруда. Ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогой? – Брови дамы были гневно нахмурены, а серо-голубые глаза смотрели куда-то на пляску огоньков на канделябре большой люстры, подвешенной под высоким потолком, даже не думая оделить взглядом виноватого супруга.
Сегренальд Луазар, командир всей замковой стражи, вздрогнул, бросил мимолетный взгляд на барона, словно ожидая от того разрешения говорить, и дрожащим голосом ответил жене:
– Ну, дорогая, это нужно, чтобы мы все могли чувствовать себя в безопа…
– Я всегда чувствовала себя в полнейшей безопасности! – перебила супруга леди Луиза. – А от твоих головорезов просто житья нет!
Было видно, что безбоязненно высказывать свое мнение здесь могут лишь женщины, а мужчины все как один стараются держать вилки и ножи покрепче, чтобы не выдать предательского звона о посуду – дрожь в пальцах была весьма расхожей хворью в семействе Бремеров, и ее обострения всякий раз приходились на моменты близкого присутствия Танкреда.
– Когда мы гуляли по нашему замковому парку, – начала Лили, дочь леди Софи, – то видели воинов даже на деревьях! Они походили на больших глупых птиц. Мы попросили их покурлыкать, а они только разозлились… Зануды…
В ее озорном голоске прозвучал такой искренний восторг, что Танкред невольно улыбнулся. Он отметил, что Лили очень подросла и как раз входит в тот самый возраст, когда можно очень выгодно выдать ее замуж. Вот только за кого? Может, за сына герцога Хианского?..
– Да, – добавил брат Лили, Сеймус, – у них были луки, и они были одеты в зеленые плащи с капюшонами. Они прятались от кого-то или следили за кем-то…
А вот от этого нужно поскорее избавиться, нахмурился барон. Слишком уж болтлив и слишком уж слушает свою мамочку, разнесчастную малахольную вдовушку Софи. Отправить его в какой-нибудь далекий орден… например, в Синюю Розу. К тому же тамошний магистр, старикашка де Трибор, на коротком поводке и не сможет отказать. А парень действительно глазаст – обнаружил замаскированных ребят. Неужели кто-то мог бы предположить, что он, Танкред, позволит кому бы то ни было к себе подобраться? Ни на кого нельзя рассчитывать, никому нельзя верить. В особенности мерзким длинноухим чужакам, которые должны были стать верными союзниками, а отчего-то сделались головной болью. Солдаты в плащах должны были предугадать малейший признак проникновения в парк Бренхолла эльфийских шпионов…
В двери раздался стук. Личный слуга барона, старик Харнет, отчего-то весь вечер не отнимавший платка ото рта, получив дозволение господина, пошел открывать. В зал вбежал один из капитанов армии Теала, звеня доспехом и оттопырив в сторону меч в ножнах, чтобы не путался под ногами. Он бросился сразу же к барону, не боясь навлечь на себя его гнев.
– Ну, что я и говорила! – взвилась леди Луиза.
– Ваша светлость, – прошептал, склонившись к самому уху барона, капитан, – спешу вам доложить: на землях баронства появился Черный Рыцарь.
– Что?! – воскликнул Танкред. Побелевшие пальцы до боли сжали вилку. У леди Сесилии, напротив, оная выпала из вздрогнувшей руки. – Схватить мерзавца! Немедленно! Привести ко мне!
– Понял, ваша светлость, – ответил капитан и уже направился выполнять приказ, когда окрик барона его остановил:
– Да, Джон, если будет сопротивляться, убейте мерзавца…
Леди Сесилия потеряла сознание и безвольно опала в кресле.
Солдаты, посланные бароном Танкредом, вскоре увидели могучего боевого коня вороного окраса, медленно перебирающего копытами по тракту. В седле восседал высокий широкоплечий человек, кутающийся в длинный черный плащ со сброшенным на плечи капюшоном. В седельную петлицу был вставлен большой полуторный меч, шлем свисал на ремнях сбоку.
В нескольких футах позади него на стройной длинноногой кобыле ехал верный оруженосец, сжимающий в руке рыцарское копье непроглядного чернильного цвета, еще два были глубоко воткнуты в петлицы у седла. Свободной рукой оруженосец держал поводья двух тягловых лошадей, несущих на себе дорожные мешки и сундуки со скарбом господина. На черных флажках и лентах, трепещущих на ветру, можно было разглядеть цветочную вязь, образующую монограмму «Р. Б.».
– Это он! Безземельный! – Предводитель отряда, капитан Джон Кейлем, мог и не говорить этого – солдаты отлично видели рыцаря, неспешно едущего навстречу.
Странник оглядывал окружающие земли, глубоко вдыхая местные запахи, словно они чем-то отличались от ароматов в тех местах, откуда он прибыл. Низко опустив голову и едва не клонясь к самой земле, он порой вглядывался в дорогу, засыпанную опавшими листьями, будто здесь они имели какой-то свой собственный, совершенно иной цвет. Шелест колосьев на полях и крон деревьев интересовал его не меньше. Звуки, запахи, закатный солнечный свет… Все было другим, таким далеким и почти забытым. Когда возвращаешься домой после долгого отсутствия, то еще не знаешь, что уже в душе стал чужаком, а уж если проходит целых десять лет, ты будто никогда и не бывал здесь раньше…
– Попробует сбежать – убить, – приказал капитан. – Вздумает оказать сопротивление – убить. За мной.
Отряд пустил коней быстрой рысью и вскоре каждый из баронских воинов смог разглядеть лицо незваного гостя.
Ему было тридцать лет или около того. Смолистые волосы увязаны в длинный хвост, трижды перехваченный черными лентами. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы и заостренная клинышком борода. Фиалково-синие глаза внимательно, словно боясь упустить что-то, осматривают поля, будто и не замечая скачущих навстречу солдат.
Удивленные крестьяне отрывались от работы на поле, прикладывая руку козырьком к глазам, чтобы не слепило заходящее солнце. Землепашцы смотрели на Черного Рыцаря и его коня, неспешно перебиравшего копытами, – хозяин предоставил животному полную свободу, отложив поводья ему на шею.
– Видишь, Гарнум, идут нас пленять, – сказал рыцарь скакуну, кивками приветствуя крестьян. Те, что стояли ближе к тракту, почтительно снимали шапки, некоторые склонились в поклоне.
– Не бойся, Нерин, – негромко проговорил странник, обращаясь к спутнику.
Парень и не боялся – будучи еще мальчишкой, сын крестьянина, он видел, как отца поволокли на дыбу только из-за того, что тот недостаточно низко склонился перед проезжающим по дороге тогда еще не бароном, но все равно властителем, Танкредом Огненным Змеем. Черный Рыцарь взял мальчишку себе в услужение, и оруженосец прошел с ним не одно сражение, оставив за спиной долгие походы и много лет у моста… Парень давно не боялся баронских вояк.
– Стой, чужеземец! – приказал капитан Кейлем, когда всадники окружили рыцаря и его слугу.
Крестьяне тут же вернулись к работе, боясь разогнуть спину и бросить лишний взгляд на злого офицера, – в памяти каждого тут же отозвались верные друзья и бессменные спутники баронских солдат.
Рыцарь легонько тронул коня, и тот остановился.
– Джонни Кейлем! – воскликнул странник. – А ты, как я погляжу, продвинулся по службе. А ведь, помнится, воду лошадям таскал, спотыкался…
– Зачем проник ты на земли баронства Теальского? Что тебе здесь нужно, Черный Рыцарь? – Церемониться с преступником и вспоминать прошлое доверенный баронский офицер не собирался – благо Джон Кейлем был в милости у его светлости, в то время как чужак – наоборот.
Поделиться книгой: