Мартлет и Змей

Странник молчал, глядя куда-то поверх плеча капитана – на недалекие стены Теала.

– Ты знаешь, что ты – объявленный враг баронства? Знаешь, что являешься преступником, за чью голову обещана награда?

Рыцарь не отвечал.

– Нам приказано препроводить тебя в Бренхолл. Если будешь оказывать сопротивление, отрежем твою голову и выставим ее на колу посреди торговой площади, ты понял меня, Черный Душегуб?

– Полагаю, что, когда простолюдин вроде тебя, Джон, смеет заговаривать с рыцарем, он должен обращаться к нему «сэр» и на «вы».

– Что? – Капитан побагровел. – Чтобы я какому-то преступнику говорил «вы»? Я знаю лишь пятерых, достойных именоваться рыцарями! Пять великих героев, служащих баронству Теальскому. Все остальные – преступники и лицемеры!

– Правда? – В голосе «преступника и лицемера» отсутствовало всяческое удивление или заинтересованность. – И кто же они? Могу я узнать их имена?

– Сэр Тарольд Логайнен, более известный как Рыцарь Червленого Сердца, – начал гордо перечислять имена капитан, – сэр Раймонд де Роли, более известный как Рыцарь Перепелицы, сэр Балеан Неорейский, он же – Безобетный Рыцарь, кроме того, сэр Годри Баринджер, Рыцарь Галлеанский, и сэр Персиваль Готлоу, более известный как…

– Рыцарь Трех Копий, – закончил странствующий паладин. – Что ж, имена действительно известные и почитаемые среди рыцарских рядов. Значит, честь моя не пострадает, если я вызову их всех.

– Что? – расхохотался капитан; воины поддержали. – Ты вызовешь их? Да ты знаешь, что Рыцарь Перепелицы в одиночку победил великана Норрета, жившего на самом юге баронства, у подножий Хребта Дрикха? Что остальные не уступают ему ни в силе, ни в храбрости? Знаешь, что…

– Знаю, я отлично наслышан об их подвигах.

– А что же совершили вы, «сэр рыцарь»? – спросил, будто ядом сплюнул, капитан Кейлем. – Какие из ваших подвигов занесены в летописи? О чем поется в балладах?

– Я не собираюсь перечислять вам свои заслуги – это недостойно рыцаря.

– Как же! «Недостойно», слыхали, ребята? Но судить не нам, а его светлости барону Танкреду. Ты согласен, чтобы тебя препроводили под конвоем в Бренхолл?

– Да, – коротко ответил сэр Безземельный.

– Что ж, тогда отдай свой меч.

– Попробуйте взять, – равнодушие на лице рыцаря сменилось гневным блеском в глазах. Слишком знакомым блеском…

Солдаты в нерешительности посмотрели на своего офицера. Несмотря на горделивые слова их командира, они все были наслышаны о деяниях ужасного Черного Рыцаря, и не всегда они, эти самые деяния, отличались от страшных сказок.

– Ладно, меч можешь оставить при себе, но без глупостей, иначе… выволочем тебя в пыли, а после выставим твой щит на всеобщее посмешище на торговой площади Теала. И это все после того, конечно, как тебя самого повесят на Дубе Справедливости.

– Так его еще не срубили?

– С чего это? Самых отъявленных преступников вешают на нем до сих пор на потеху народу. – Джон Кейлем повернул коня в сторону города. – В путь!

Он тронул лошадь, конвой и пленник двинулись следом. За ними поволочились и оруженосец, на которого никто не обратил внимания, и два груженных рыцарскими вещами коня-тяжеловоза.

За весь путь до городских стен он так и не проронил ни слова. Со всех сторон Черного Рыцаря и его верного оруженосца плотно окружали пленившие его теальские воины. Их было почти три десятка, посланных схватить одного-единственного рыцаря. Да уж, сэра Безземельного здесь ценили. Подумав так, странствующий паладин невесело усмехнулся в свою аккуратную бороду.

Баронский капитан не отводил глаз от пленника, он сам и его воины чуть что сразу хватались за мечи – они прекрасно знали, на что способен этот человек в черном плаще. Убийца и душегуб, на совести которого множество смертей верных слуг его светлости; за голову негодяя самим бароном Танкредом назначена весьма круглая сумма в золотых тенриях – пять сотен монет. Но даже эти немалые деньги давно уже не прельщали смельчаков – рассказывают, что сложивших свои головы при попытке схватить Черного Рыцаря было немногим меньше, чем золотых в награде.

Но сегодня пленник не предпринимал попыток сбежать или освободиться – он покорно ехал в окружении конвоя, время от времени поводя хмурым взором по сторонам, словно пытаясь восстановить в памяти каждую мелочь, каждое подросшее деревце, каждый затертый камень на дороге. От взгляда этих фиалково-синих глаз многим становилось не по себе – окрестные крестьяне опускали взор, а воины старались смотреть куда-то на руки рыцаря, на плащ, на его коня, лишь бы не на лицо. О да, он был слишком похож. Наверное, он и сам не осознавал, насколько похож, но солдат это сходство пугало до дрожи в ногах. Пугало даже сильнее, чем зловещая репутация Черного Душегуба, которая, надо сказать, большей частью была злостной и отвратительной клеветой.

Под мерный цокот копыт конвой подъехал к городской стене Теала. Рыцарь вздрогнул – сердце в груди предательски застучало, а губы зашептали забытые слова обетов. Как же он любил этот серый камень, эти остроконечные башенки, эти гордые флаги, этот величественный замок вдали. Все это у него отняли. От всего этого он отказался, но так и не смог забыть. Он всегда знал, что никакие подвиги, никакие клятвы никогда не заменят ему этих стен. Его сердце навеки осталось здесь, и теперь он возвращался, чтобы вновь обрести себя.

Обшитые железом ворота распахнулись, и всадники въехали в город.

– Надень капюшон, сэр псовый рыцарь, – потребовал капитан Кейлем. – И поглубже натяни его на свое мерзкое лицо. Если не хочешь, чтобы люди разорвали тебя на куски за все твои злодеяния.

Видят боги, офицер не посмел бы даже помыслить о том, чтобы скрестить меч с Черным Рыцарем. Но этого, хвала Хранну, и не требовалось. Господин барон всегда защитит своего верного слугу, а силенок у него побольше, чем у какого-то там рыцаря-бродяги.

– Как ты смеешь оскорблять рыцаря? – равнодушно поинтересовался в ответ тот, кого называли Черным Душегубом. – Как смеешь указывать рыцарю, что и как ему делать, негодяй?

– Это приказ его светлости Танкреда Бремера, – нахмурился капитан, – он не обсуждается. Если ты не подчинишься, я имею указания…

– Боится. Что ж, ожидаемо, – усмехнулся рыцарь, медленно надевая на голову капюшон.

– Очень хорошо, – удовлетворенно прокомментировал Кейлем, давая знак двигаться дальше.

Процессия перестроилась по трое всадников в ряд – главная улица Теала не позволяла держать более широкий строй. Вороной рыцарский конь неторопливо застучал копытами по мостовой, солдаты двинулись рядом.

Они проехали по бывшей Королевской улице, ныне гордо именовавшейся Свободной, до самого рынка, где посреди площади возвышался знаменитый на весь Теал Дуб Справедливости. Сегодня справедливость явно торжествовала – с могучих ветвей старого дерева свисало несколько веревок, на каждой из которых зловеще раскачивалось мертвое человеческое тело. Ветер разносил тошнотворный запах по всей площади, на которой тем не менее ни на миг не прекращалась бойкая торговля – десятки крестьянских телег были выставлены друг за другом, между этими импровизированными прилавками бродили и торговались деловитые горожане. Не отвлекаясь на покойников и хрипло каркающих ворон, сотни которых расположились на ветвях дерева, они занимались своими делами.

– Узнаю славных теальцев, – проворчал Черный Рыцарь. – За грош и сами удавятся, и других удавят, в то время как ни за что не обратят внимания, если подле них душат кого-то другого. Этому Дубу лет триста, и не припомню, чтобы хоть раз на нем кто-нибудь не висел.

– Скоро и тебе приготовят местечко, – съязвил капитан. – С северной стороны не советую – оттуда ветер всегда сильнее, лучше на южной висеть. Там, правда, вчера трех предателей вздернули, ну да, как говорится, в тесноте, да не в обиде!

Солдаты громко заржали.

– Отвечать на оскорбления смерда – значит ставить себя в один ряд с ним, – пространно продекламировал Черный Рыцарь. – Оскорбивший рыцаря смерд достоин либо удара мечом, либо удара плетью. Позже я предоставлю вам выбор, капитан.

– С радостью поговорим об этом после того, как тебя самого вздернут на Дубе, – не остался в долгу Кейлем.

С рыночной площади всадники повернули на идущую дугой улицу Василиска, которая выводила на вторую часть Свободной, а оттуда уже прямо к замку Бренхолл. Ехали медленно, Черный Рыцарь все время осматривался, вспоминая знакомые очертания зданий. Сколько же он не был здесь и как же он соскучился по этому городу…

Постепенно вдоль дороги стала собираться толпа – привлеченные слухами горожане выбежали посмотреть на ужасного Черного Душегуба, наконец-то попавшего в руки баронского правосудия. Вид у преступника и впрямь был жутким – громадный черный конь, вороненый шлем с длинным смолистым плюмажем висит у седла, чернильного цвета плащ и капюшон на голове, под которым царят сумерки. Словно злодей, сошедший со страниц страшных сказок про предавших свой обет рыцарей. И что с того, что за всю жизнь этот человек на самом деле не предал ни одного обета – кое-кто постарался, чтобы Черного Рыцаря в Теале ненавидели даже более люто, чем кошмарного некроманта Деккера. От одного его вида женщины бледнели и падали в обморок, дети прятались за спинами отцов, отцы же о чем-то тихо переговаривались между собой, время от времени бросая на пленника косые, полные злорадной ненависти взгляды. У кого-то Черный Душегуб отнял брата, у кого-то отца, у кого-то сына. Очень многие исчезновения досужие городские сплетники приписывали этому искусственно созданному образу демона в человеческом обличье.

Черный Рыцарь видел все это, но не держал на людей зла. Он знал, что так будет, ведь виной всему один человек… один-единственный, чтоб ему провалиться в бездну и сгинуть там. Что ж, скоро он его увидит, и он очень хорошо представлял себе, что именно от него услышит, потому что этот человек нипочем не мог измениться – он слишком хорошо его знал. И все же, едва конвой выехал к Ровной улице, что с одной стороны была ограждена домами горожан, а с другой – рвом и стеной, разделяющими Теал и Бренхолл, волнение комом подступило к горлу. Когда-то давно этот человек был ему дорог. Его мнение было дороже для Черного Рыцаря, чем жизнь, важнее, чем честь, ценнее и ближе, чем все, чем он когда-то владел. Как же давно это было…

Мост, неглубокий ров, полный мутной зеленоватой воды, решетки врат… Он уже не смотрел по сторонам. Все внимание рыцаря устремилось на одинокую фигуру в просторной алой мантии и теплом бордовом плаще, отороченном мехом. Встречавший его человек застыл у ворот.

Капитан спрыгнул с коня, торопясь преклонить колено перед своим господином, но волшебник лишь отмахнулся от него, веля воинам убираться прочь. Кейлем и его солдаты почтительно выстроились перед замком, около рва, оруженосец сэра Безземельного остался там же, сгибаясь под тяжестью мрачного копья своего господина. В ворота Бренхолла Черный Рыцарь въехал один.

– Здравствуй, Роланд, – холодно поприветствовал странника Танкред.

– И ты здравствуй, отец, – не теплее ответил рыцарь, слезая с коня.

Капюшон наконец-то покинул голову воина, явив на свет лицо, на котором застыло выражение человека, пытающегося не выдать чувств и с трудом сдерживающего крики от пыток. Они были очень похожи. Но при этом их лица были отражением противоположных характеров, где баронские подлость и коварство ни за что не могли победить благородство и открытость в чертах его сына. Единственное, что было общим, – это твердость глаз, жесткость скул и напряженность лбов, будто выкованных из металла.

– Давно мы с тобой не виделись, – хмуро заметил Огненный Змей, сверля Черного Рыцаря пронзительным взглядом.

– Давно, – не стал спорить сын.

– Явился молить о моем прощении? – злобно прищурился владыка Теала.

– Если и просить, то не у тебя, – ответил странник. – Могу я увидеть моего дядю Джона и мою мать?

– Нет, не можешь, – отказал Танкред.

– Могу я узнать причину? – В душе у рыцаря защемило тревожное предчувствие.

– Это твое право по крови, Роланд Бремер, – сказал барон, и от этих слов Черного Рыцаря передернуло: слишком давно он не слышал, чтобы его называли родным именем, с тех самых пор, как он покинул свой дом. – Мой старший брат Джон мертв, а твоя мать… она не хочет никого видеть.

– Что ты сделал с ними, подлец?! – Голос Роланда сорвался. – Что?!

– Они сами решили свою судьбу, сын. Я не настолько злодей, чтобы губить близких мне людей, – Танкред невесело усмехнулся, – хотя многие здесь думают именно так. – Барон холодно посмотрел на сына, в глазах которого ясно читалась ненависть. – Джон погиб от руки твоего дружка, Ильдиара де Нота. Поединок был честным, но у брата не было шансов против первого меча Ронстрада. Ведь тот владел силой пламени.

– Не может быть. – Черный Рыцарь побледнел. – Сэр Ильдиар – благородный рыцарь, он никогда бы не стал…

– Думаю, что я позволю тебе посетить могилу дяди, – снисходительно разрешил Танкред.

– А мама? Что с ней? – непередаваемая тревога сквозила в голосе сына.

– Когда ты покинул нас, она не смогла этого вынести, – слова отца жестоким ядом опаляли сердце Роланда. – Сесилия начала болеть, а вскоре повредилась и рассудком. С тех пор она сторонится людей. Иногда я заставляю ее присутствовать на важных обедах, но лицезреть ее страдания при этом для меня с каждым разом все более невыносимо.

– Нет… – Рыцарь дрожал, будто его нагим засунули в ледяной каземат. – Ты лжешь! Ты всегда мне лгал!

– Разве? – Танкред невесело усмехнулся. – Нет, это ты обманул меня.

– Я? – поразился рыцарь, ни разу в жизни никому не солгавший. – Я обманул?

– Ты растоптал мою веру в тебя, сын.

– Я никогда не стану таким, как ты. – В фиалковых зрачках сверкнула старая, закостеневшая решимость.

Барон злобно прищурился, вспоминая их последний разговор. Да, десять лет назад Роланд ответил ему именно так. Слова были теми же и даже сейчас ранили не менее больно.

– Ты – мое самое большое разочарование, Роланд. – Огненный Змей больше не смотрел на сына, голос барона стал безразличным и холодным. – Я ничуть не жалею, что отрекся от тебя. За все эти годы я ни разу не вспоминал тебя добрым словом.

– Отец… – Рыцарь запнулся, все слова застыли у него в горле.

Он знал, что так будет, но все равно оказался не готов к тому, что услышал. Все эти бансротовы годы надежда, как оказалось, все еще теплилась в самой глубине его сердца. Теперь у него ничего не осталось. Один лишь пепел и пустота внутри. На глаза сами собой навернулись слезы. Одна непослушная соленая капля сорвалась и потекла по его пылающей щеке. Роланд медленно облизнул губы, вспоминая забытый соленый вкус.

– Я вызвал всех твоих рыцарей, барон. – Черный Рыцарь надел капюшон, чтобы этот ужасный человек не увидел, насколько ему сейчас больно. – Я требую поединка с каждым из них по очереди или со всеми сразу.

– Очередная глупость с твоей стороны, – усмехнулся Танкред, безошибочно отметив причину, по которой сын спрятал лицо, – не думай, что это поднимет тебя в моих глазах. Не думай, что меня огорчит твоя смерть.

Барон развернулся и пошагал к донжону. Черный Рыцарь вскочил в седло, оруженосец подъехал и склонил голову в ожидании приказаний. Черные флажки на копьях трепетали на ветру…

Глава 3

Черные крылья над черной водой

Да не выклюет Черный Лебедь мне глаз, И в сердце мое не войдет его клюв. Я молитвой прощальной встречаю закат И по жизни ушедшей слез лишних не лью. Гладь воды – ограненный золой антрацит, Черный Лебедь сегодня клюет с моих рук. Кто уходит – того с бедой смерть разлучит, Кто остался – пожнет вдоволь горя и мук. Отрывок из эльфийской айлы «Черный Лебедь»

За 10 дней до Лебединой Песни

Черный берег. В лесу Утгарта

В предутренней полутьме шатра раздался негромкий щелчок. За ним последовало едва различимое шуршание, говорящее о том, что изящный механизм, спрятанный в ларчике с тонкой резьбой, ожил. Это было истинное произведение искусства, привезенное издалека и единственное в своем роде. Кто-то из невежд мог бы назвать предмет, стоявший на походном столике, часами, но он был бы прав лишь в малой степени. Другой, завидев, как крышка сундучка открывается, а на небольшом крутящемся постаменте выдвигается маленькая резная фигурка в виде птицы с длинной изящной шеей, предположил бы, что глядит на прекрасную дорогую игрушку вроде «танцующей пастушки». Третий, заслышав, как валик внутри механизма завертелся, приводя в движение рычажки, в то время как небольшие мехи начали нагнетаться, готовясь родить звук, назвал бы это музыкальной шкатулкой. И никто из них не угадал бы полностью, хоть все вместе они б и подошли к истине очень близко.

Маленькие трости, сокрытые в глубинах этого механического чуда, начали открывать и закрывать воздушные клапаны ряда тонких трубок, и в тишину шатра полилась мелодия. Любой неподготовленный слушатель тут же обозвал бы это резким немузыкальным шумом, но тот, кому принадлежала столь редкая и ценная вещь, считал птичьи крики, перемежавшиеся жутким шипением, наисладчайшим из всего, что могли бы сыграть барды и менестрели. Вырезанный из черного дерева лебедь открывал и закрывал клюв, крутясь на своем помосте, а хозяин шатра тихо лежал и наслаждался его голосом. Этот ларец, который передавался в его семье от отца к сыну уже восьмое поколение, назывался Виллаэ, что значит «Певучая шкатулка», и, по сути, являлся небольшим переносным орга́ном, подобные которому жители Ронстрада называют грубым словом «шарманка». Основными отличиями Певучей шкатулки от шарманок людей, помимо ее изящной формы, было то, что не нужно было крутить ручку, чтобы воспроизвести звук, а всего лишь завести ее ключом, настроив на определенное время, которое отмерялось крошечными песочными часами в сложном механическом чреве ларца.

Медленно, словно не желая просыпаться, в шатер проникало утро, и холодный свет лишь осторожно подглядывал в тщательно прикрытый плотным пологом вход. Богатая, но строгая обстановка шатра выдавала то, что его хозяин не только благородных кровей, но при этом является и военачальником: с роскошью ковров, пуховых подушек и драгоценным собранием вин в глиняных бутылках, расставленных на специальном стеллаже, соседствовали карты и планы, расстеленные на походном письменном столе. На стойках располагалось боевое облачение: невиданные для жителей Ронстрада латы и оружие. Если сильно напрячь зрение в темноте, то можно было различить множество бумаг и документов, подписанных: «Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев». И правда, здесь обитал Страж Дома, главнокомандующий войсками Черного Лебедя и доверенное лицо самого лорда.

В правом дальнем от входа углу шатра было установлено свитое из лозы и крытое мягкими, словно цветочный пух, одеялами ложе. Мужчина лежал на нем с закрытыми глазами, хоть и не спал – он наслаждался мелодией, льющейся из Виллаэ, и тонул в ней. Музыка эта горячила сердце саэграна, а пение Черного Лебедя отзывалось в его душе эхом. В такие мгновения он чувствовал свое с ним единство, ему казалось, что он даже начинает понимать птичий язык, что еще миг, и он сам вскрикнет по-лебединому, вогнав в безысходный ужас и врагов, и своих подчиненных. Ведь недаром его предки были одной из тех семей, которые основали их Дом и которые научились призывать Черного Лебедя. Но власть досталась другому роду – истинная несправедливость, как считал саэгран.

Наслаждаясь музыкой, Неллике в очередной раз за последние богатые на события дни с удовольствием отметил все преимущества стоянки лагерем на враждебной земле перед расположением в поселении Дома, что выражалось хотя бы в том, что лорд Найллё Тень Крыльев находился в данный момент на значительно большем расстоянии, чем расстояние, которое ноги его главнокомандующего способны прошагать для утреннего доклада. Посему Остроклюву не придется, скрипя зубами, выслушивать очередную порцию недовольства, которую глава Дома привычно изливал с утра на окружающих, – хвала милосердной Тиене, сегодня это будет не он, Неллике.

Все еще продолжая лежать, эльф провел рукой по лицу, смахивая холодные капли пота, которые в сумраке шатра больше напоминали кровавые слезы, текущие по впавшим щекам и теряющиеся в рассыпавшихся по серебристой подушке длинных огнистых локонах. Его тонкие поджатые губы привычно прошептали слова древней айлы, больше похожие на утреннюю молитву:

Черный лебедь живет лишь на черной воде, Взмахом крыльев судьбы знак являет он мне. Да сокроет меня от злых чар его тень И проводит на берег, встречая свой день.

Решительно прогнав остатки сна, одним легким движением эльф поднялся. Наскоро ополоснув лицо ледяной водой из заготовленной чаши, Неллике надел поверх уже бывшей на нем черной туники длинную серебристую кольчугу со столь тонким плетением колец, что она походила на невесомую ткань. После этого он обратил свой взор на доспехи, аккуратно сложенные подле ложа. Подобному облачению позавидовал бы любой, кому только посчастливилось бы взглянуть на него: выполненное по личному заказу Неллике у подгорных мастеров Дор-Тегли, оно являло собой одновременно и непробиваемую мощь, и легкое изящество. Ну, и еще оно хранило множество своих секретов…

Этот доспех больше походил на разумное существо, нежели на обычную кованую сталь, и стоило только Неллике приложить кирасу к груди, как та ожила: с легким шорохом задвигались скрытые механизмы, крошечные шестеренки и рычажки – пластины начали соединяться между собой. Можно было подумать, что это не саэгран облачается в доспех, а латы сами поглощают эльфа – куда там ронстрадским паладинам, которые не могут без помощи оруженосцев надеть свою неудобную сталь. Выемки поползли в пазы, надежно соединяя грудную часть со спинной. Сегмент за сегментом металл начал покрывать тело саэграна: наручи, перчатки с суставными пальцами, наплечники, поножи и остроносые латные башмаки, которые выглядели стройнее и изящнее даже праздничных сапожков ронстрадского дворянства. Уже по самое горло скрывшись под сталью, Неллике еще некоторое время стоял неподвижно, позволяя сотням крошечных шестеренок докрутиться, всем штырькам встать на свои места в пазах, а крючкам защелкнуться. Когда стих последний шорох, доспех будто бы начал плавиться и потек, убирая с глаз все видимые щели и сочленения; на их месте стала прорисовываться тонкая нить серебряной гравировки. Финальный штрих обозначило изображение цветка чертополоха на груди. Пришел черед и оружию – длинный, слегка изогнутый меч в ножнах занял свое место у левого бедра. Затем эльф взял в руки плащ из черного бархата с золотистой каймой и рельефным гербом-лебедем на спине; еще одно движение ушло на то, чтобы закрепить его на плечах, воспользовавшись застежкой в виде птичьего клюва. Шлем с гравировкой в виде оперенных крыльев саэгран взял на сгиб локтя.

Только после этого Неллике Остроклюв отдернул полог и впустил в шатер уже утомившийся стоять за порогом солнечный свет. Эльф вышел и задернул за собой проем. Он будто и не заметил пристального взгляда больших лазурных глаз, что вонзались ему в спину. С ложа раздался шорох одеял, и из постели вынырнула красивая обнаженная женщина. За несколько мгновений она облачилась в длинное платье цвета сумерек и растворилась во тьме шатра.

Эльф вышел под неприветливое осеннее небо, при этом глаза его ни мгновения не щурились от поднимавшегося на востоке светила, ни единый мускул на лице не дрогнул от налетевшего ветра, лишь ноздри слегка расширились, вдыхая окружающие запахи. Пахло лесом, опавшими листьями и прошедшим накануне дождем.

В десяти шагах стоял высокий воин в кольчужном доспехе, скрытом под черным плащом, – было видно, что он находится здесь уже давно, ожидая, пока его господин покинет шатер. У эльфа были длинные волосы цвета остывшего пепла, выбивавшиеся из-под капюшона. О прищуренный взгляд можно было порезаться, а на лице застыло выражение, какое бывает у волка, которого посадили на цепь: не подходи ближе – схватит за горло. Больше всего этот эльф напоминал раненого серого хищника, находящегося в рабстве, и предводитель испытывал истинное наслаждение от этой звериной ярости и мощи, которую он, Неллике, держал под каблуком. Но сейчас, учитывая весть, которую принес Сегренальд Луазар, рыжеволосый углядел в своем подчиненном нечто подозрительное.

– Тебя что-то тревожит, Келльне? – Саэгран кивнул одному из своих старших стражей. – Минувшая ночь оставила на твоем лице отпечаток волнения.

Страж замешкался – едва ли на пару мгновений, но Неллике успел уловить его неуверенность и беспокойство, которые воин до этого хорошо прятал за строгой выправкой и показным рвением.

– Сегодня еще один, – коротко доложил Келльне. – Полагаю, вам нужно взглянуть на это.

– Веди.

Ни тени недоумения не отразилось на бесстрастном лице саэграна. Он уже прекрасно знал, что там увидит. То же самое, что и вчера, и еще три дня назад, с тех самых пор, как они встали лагерем на берегу озера в лесу Утгарта, и воды его почернели благодаря магии Велланте и жуткому алтарю, тайно доставленному сюда из Хоэра. Старая традиция, уходящая корнями в темные времена Исхода, будь она неладна. Ему приходится иметь дело с древними суевериями, мешающими истинной цели. Все эти глупые страхи здесь и сейчас обрели плоть, при этом они были лишь предрассудками, не более того.

Два эльфа пересекли просторную поляну, пройдя между двух рядов сливавшихся с бледной мглой дымчато-серебристых шатров, вокруг которых было настолько тихо, словно и не было поблизости никого. Тем не менее саэгран знал, что совсем рядом течет обычная лагерная жизнь: пополняют запасы дров и воды, на кострах готовят пищу, сменяются караулы, с заданий возвращаются дозоры, готовятся к выходу рейдовые отряды и наблюдатели. Призрачная туманная дымка, повисшая над самим лагерем, скрывала бо́льшую часть движений внутри, искажая саму суть происходящего и давая плоть иллюзии, а истинное положение дел можно было различить разве что с десяти шагов. Напади враг – с виду пустынный лагерь обернется для него неприятным сюрпризом, да и чужой шпион, коли ему доведется проникнуть сюда, будет легко введен в заблуждение.

Саэгран и его спутник проходили между шатров, то и дело отмечая выступающие, словно из пустоты, силуэты спешащих стражей, очертания костров, повозок и лошадей. Все воины были при доспехах и оружии – предводитель требовал, чтобы здесь, на враждебной земле, каждый из них был готов вступить в бой при первой мелькнувшей среди деревьев опасности. Всего в лагере располагалось пять десятков воинов: разведчики, следопыты, мастера убийств и проникновений, непревзойденные лучники, даже несколько чародеек – вся Избранная Стража лорда Найллё, которой единолично командовал Неллике Остроклюв.

Его титул звучал как «достойный вести за собой», это была наивысшая ступень, на которую только может подняться страж; в землях Конкра саэграны не только командовали армиями Дома, но и, случалось, правили от имени своего лорда. За каждого из своих стражей эльф мог поручиться лично – он отбирал себе воинов сам, и боевое мастерство здесь было далеко не единственным критерием: не менее ценились «особые» умения вроде бесшумной стрельбы или знания ядов и, конечно же, верность как Дому, так и лично ему, Остроклюву. Про Неллике за глаза говорили, что он не из тех, кто отождествляет цели и интересы Дома со своими. Тем не менее Найллё Тень Крыльев весьма ценил своего военачальника главным образом за его неразборчивость в средствах и непреклонную волю в достижении поставленной цели – если саэгран брался за какое-нибудь дело, то неизменно доводил его до конца, чего бы это ни стоило ему самому и его воинам. Любые потери, любые принесенные жертвы, с его точки зрения, были оправданны, если в результате он поднимался выше в глазах своего лорда, если власть его Дома и его личная укреплялись.

Вот и сейчас, когда Дом Черного Лебедя повел рискованную игру, ответственным за исход всего предприятия лорд назначил не кого иного, как Неллике. Остроклюв понимал, что это не столько честь, сколько здравый смысл, не говоря уже о том, что в случае провала именно им пожертвуют в первую очередь. И все же он взялся за эту миссию – интересы Дома в очередной раз совпали с его собственными планами. Более того, скажем откровенно, изначально это был именно его план. Милорд Найллё в своем высокомерии даже не задумывался о том, сколько лет ушло у его ближайшего советника на то, чтобы внушить своему повелителю мысли, которые теперь воплощались в жизнь.

Саэгран и страж давно уже оставили позади лагерь и теперь шли вдоль заросшего камышом берега озера, воды которого были столь же черны, сколь и крылья ворона в темную ночь. Это была необычная вода – ни единого всплеска невозможно было заметить там, где переливался под солнечными лучами гладкий и непрозрачный антрацит. Ни мошкары, ни рыб, ни уток, ни вездесущих жуков-плавунцов – совсем никакого движения: озеро не пускало к себе живых. У него был только один хозяин, пришедший оттуда, где нет ни биения сердца, ни исходящего изо рта пара, и именно его образ принял на свою сигну их Дом.