Первая Пуническая война

Отпуская квесторов в самостоятельный рейд к Лилибею, консул играл с огнем, потому что если они наткнутся на карфагенян, то исход сражения будет предсказуем. Сам же Луций Юний остался в Сиракузах и поджидал отставшие суда с хлебом.

Практически в это же время командующий карфагенским флотом Атарбал решил воспользоваться завоеванным преимуществом и вызвал к себе военачальника Карталона, хорошо разбирающегося во всех тонкостях войны на море. Боевая задача, поставленная Атарбалом Карталону, заключалась в том, чтобы лишить римскую армию под Лилибеем возможности получать снабжение по морю. Командующий флотом мыслил стратегически и понимал, к каким катастрофическим последствиям для римлян это может привести. Поэтому первоначальной целью атаки был римский флот, стоявший на якоре у Лилибея. По распоряжению Артабала эскадра Карталона была усилена 30 боевыми кораблями (Polyb. 53) и вскоре вышла в море.

Карталон точно все рассчитал, карфагенские корабли подошли к стоянке римского флота как раз перед рассветом. Никто не ожидал нападения, римлян застали врасплох. Часть вражеских кораблей пунийцы подожгли, часть взяли на буксир и стали уводить в открытое море. Со всех сторон к берегу сбегались моряки и легионеры, кое-где закипели рукопашные схватки. И в этот момент ситуация для римлян резко ухудшилось. Дело в том, что комендант Лилибея Гимилькон, привлеченный громким шумом, доносившимся с побережья, поднялся на крепостную стену и увидел, как пылают на берегу римские корабли. Быстро сообразив, что там происходит, он решил оказать поддержку соотечественникам и отправил наемников на вылазку. Городские ворота распахнулись, и тысячи галлов, потрясая мечами, устремились к римскому лагерю. За ними пошли в атаку плотные ряды греческих гоплитов. Наемники лихо перемахнули через вал и ворвались на территорию вражеского лагеря, где вступили в бой с отрядами охранения. Увидев, что противник атакует их расположение, сражавшиеся на берегу легионеры прекратили бой и поспешили к своим палаткам. Карталон этим воспользовался, вернул своих людей на корабли и приказал уводить захваченные суда в открытое море.

После этого карфагенский флотоводец приказал кормчим держать курс на юго-восток, к городу Гераклее, где должны были проходить римские корабли, идущие к Лилибею. По мнению Карталона, именно в этом месте их можно было перехватить. Весть о том, что большой караван транспортных судов римлян под прикрытием небольшого охранения приближается к Гераклее, подтвердила догадку военачальника. После победы при Дрепане Карталон относился к врагу с презрением и не боялся встречи с ним в открытом бою. Поэтому медлить не стал, а повел свои корабли в атаку.

Когда квесторы узнали от дозорных о том, что навстречу им на всех парусах идет карфагенский флот, то решили не искушать судьбу и избежать встречи с грозным противником. Они спешно причалили к городку Финтии, где находился римский гарнизон. В Финтиях не было гавани, зато рядом находилась бухта, со всех сторон защищенная утесами. Здесь можно было безопасно высадиться на берег, но в случае волнения на море это убежище не могло дать надежную защиту, хотя квесторов это совершенно не интересовало: в данный момент им гораздо важнее было отразить атаку карфагенян. Римские военачальники быстро выгрузили войска на сушу, после чего отправили своих людей в город за баллистами и катапультами. После того как метательные машины были доставлены, их установили на прибрежных утесах и стали поджидать пунийцев. Враг себя долго ждать не заставил.

Карталон пребывал в твердой уверенности, что римляне бросят корабли в бухте, а сами укроются за крепостными стенами города. И был очень удивлен, когда увидел, что противник решил защищаться. Карфагеняне попробовали прорваться в бухту, но квесторы так грамотно построили оборону, что сумели пресечь все эти попытки. Тяжелые камни и стрелы густо летели в сторону кораблей Карталона, но карфагенские кормчие искусно маневрировали, избегая ненужных потерь. В целом сражение закончилось для римлян весьма плачевно: пять десятков транспортных судов получили очень сильные повреждения, семнадцать боевых кораблей затонули, а тринадцать с трудом держались на плаву (Diod. XXIV, 1). Также карфагенянам удалось захватить несколько судов с продовольствием и утащить их за собой на буксире (Polyb. 53). Но позиция, занятая римлянами, не давала возможности Карталону в полной мере использовать быстроходные качества своих кораблей, и он решил прекратить бой. Пройдя вдоль берега, карфагенский флот бросил якоря в устье реки Галик, где в преддверии большого сражения с римлянами всех раненых отправили на сушу. Затем Карталон выслал к Сиракузам дозорные суда, чтобы отслеживать движение вражеских кораблей. Таким образом, находясь на этой позиции, флотоводец контролировал как засевших в бухте квесторов, так и действия Луция Юния Пулла, находившегося в Сиракузах. Дальнейшие события подтвердили проницательность Карталона.

О том, что произошло с кораблями посланных к Лилибею квесторов, консул ничего не знал, поэтому и действовал весьма самоуверенно. Не удосужившись отправить вперед дозорные корабли, Пулл покинул гавань Сиракуз и вывел флот море. Римляне обогнули мыс Пахин и взяли курс на северо-запад. В отличие от Луция Юния, Карталон был прекрасно осведомлен обо всех передвижениях римского флота. Рассудив, что гораздо легче разбить группировки вражеских кораблей по отдельности, чем дожидаться их объединения, он решил дать бой Пуллу. Время сейчас работало на карфагенян, и Карталон приказал немедленно атаковать флот консула. Надо было разгромить Луция Юния до того, как об этом узнают квесторы.

Когда консул увидел приближающийся карфагенский флот, то не на шутку перепугался, запаниковал и перестал адекватно воспринимать ситуацию. Убежать в Сиракузы он уже не мог, а вступать в открытый бой трусил. Поддавшись панике, Пулл приказал сжечь тринадцать транспортных судов (Diod. XXIV, 1), от которых не было никакого толку, а затем принял очень неудачное решение отступить к мелководному и обрывистому берегу. Это произошло у города Камарины, где не было никакой возможности вытащить корабли на сушу. Но консула это абсолютно не волновало, цель у него была иная: «Юний предпочитал претерпеть все, лишь бы своего флота с командою не дать в руки врагам» (Polyb. I, 54). Место, где занял позицию римский флот, для сражения совершенно не подходило, и Карталон, в отличие от Луция Юния, это понимал. Богатый опыт подсказывал карфагенскому флотоводцу, что оставаться в этих водах опасно, и он предпочел отплыть к мысу, который находился как раз между двумя римскими флотами. Отсюда Карталон собирался следить за неприятелем, однако ситуация вновь изменилась. Карфагенские кормчие, которые прекрасно знали эти места, предупредили своего командира, что скоро разразится буря и надо срочно уводить корабли за мыс Пахин. Иначе может произойти катастрофа. Карталон благоразумно прислушался к их мнению, и вскоре пунийские пентеры взяли курс на Сиракузы.

С борта флагмана Пулл с удивлением смотрел, как мимо на всех парусах проносится карфагенский флот, и не находил здравого объяснения поведению противника. Решив, что враги просто испугались, консул успокоился, но, как оказалось, зря, потому что вскоре небосклон затянули тучи, подул резкий ветер, и большая волна стала раскачивать римские корабли. А когда сверкнула молния, грянул гром и гигантские водяные валы закрыли небо, Луций Юний понял причину бегства пунийцев. Но было уже поздно.

Страшен гнев Посейдона. Римские триремы, квадриремы и квинквиремы волны швыряли на прибрежные утесы, и крепкие боевые корабли, словно игрушечные, разваливались на несколько частей. Транспортные суда переворачивались от ударов волн и камнем шли ко дну. Тысячи легионеров и моряков не смогли добраться до берега и утонули, лишь два корабля, один из которых был консульский, чудом уцелели среди разбушевавшейся стихии. Что же касается карфагенян, то они сумели благополучно обойти мыс Пахин и укрыться от урагана, несмотря на то, что буря все-таки застала их в пути. У Карталона были все основания возблагодарить богов и почтить их достойной жертвой. Римские флоты перестали существовать, от кораблей консула и квесторов не осталось ничего. Все побережье было завалено грудами снаряжения и обломками кораблей, тысячи мертвых тел качались на волнах, где над ними кружили крикливые чайки.

Полибий емко и красочно охарактеризовал масштабы бедствия: «Флоты римлян, стоявшие у берегов, лишенных гаваней, пострадали настолько, что от них остались ни к чему не годные обломки. Разрушение обоих флотов было полное, превосходящее всякое вероятие» (I, 54). Диодор Сицилийский пишет, что из флота Луция Юния спаслись только два корабля, а 103 погибли, причем вместе с ними ушла на дно большая часть экипажей и морских пехотинцев (XXIV, 1). Павел Орозий вообще оказался скуп на слова: «Гай Юний[63], сотоварищ Клавдия, потерял весь флот во время кораблекрушения» (IV, 10, 3). Евтропий попытался сгладить общее впечатление от грандиозной катастрофы: «Другой консул тоже лишился флота из-за кораблекрушения, однако войско уцелело, так как это случилось недалеко от берега» (II, 26). Но данная информация опровергается свидетельством Полибия, который пишет, что Пулл «уклонился к берегу и бросил якорь у крутой, во всех отношениях опасной местности» (I, 54). Если берег скалистый и крутой, а поблизости нет безопасной гавани, то ни о какой высадке войск даже речи быть не может. Поэтому оставим столь спорное утверждение на совести Евтропия.

Карталон воспользовался удачно сложившейся для карфагенян ситуацией и осадил Акрагант. После короткой осады город был захвачен и сожжен, уцелевшие жители нашли убежище в храме Зевса Олимпийского (Diod. XXIII, 18). Очевидно, карфагенский флотоводец не имел возможности удержать в своих руках этот важнейший стратегический пункт и предпочел его разрушить. Тем не менее это был еще один серьезный удар по римлянам на Сицилии.

Итоги деятельности Клавдия Пульхра и Юния Пулла на посту флотоводцев с горечью подвел Цицерон: «Ничуть нас не потрясет разве безрассудство П. Клавдия в Первой Пунической войне, который в шутку посмеялся над богами? Он, когда выпущенные из клетки куры не стали клевать, велел бросить их в воду – пусть пьют, раз не хотят есть. Его смех, после того как флот потерпел поражение, стоил ему многих слез, а римскому народу принес великое горе. А его коллега Юний в той же войне, не подчинившись ауспициям, разве не потерял флот от бури? И вот Клавдий был осужден народом, а Юний сам наложил на себя руки» (Cic. De nat. deor. II, 3, 7).

Возникает закономерный вопрос: когда Пулл покончил жизнь самоубийством? Как следует из текста «Всеобщей истории» Полибия, после гибели флота консул оставался на Сицилии и какое-то время воевал с карфагенянами на суше. Не исключено, что по прибытии Луция Юния в Рим по окончании полномочий «отцы отечества» поинтересовались, каким образом он погубил огромное количество людей и кораблей. Да и Цицерон недвусмысленно пишет, что Пулл пренебрег некими ауспициями, а это было равносильно проступку Публия Клавдия и еще больше отягчало вину бывшего консула. Вполне возможно, что после этих событий Луций Юний и свел счеты с жизнью.

* * *

Неудачи римлян на море коренным образом изменили общую стратегическую обстановку: «Карфагеняне снова воспрянули духом, и надежды их опять оживились. Напротив, римляне, и раньше испытавшие неудачу, а теперь потерпевшие полное крушение, очистили море, хотя суша все еще была в их власти; карфагеняне господствовали на море, но не теряли надежды и на обладание сушею» (Polyb. I, 55). Римляне уступили карфагенянам господство на море, но теперь все огромные ресурсы республики были направлены на сухопутную войну. И бороться пунийцам против римлян на Сицилии стало весьма проблематично.

В сенате не собирались отказываться от планов захвата Лилибея, поэтому легионы продолжали вести осаду города. Вскоре в римском лагере появился Луций Юний и сумел наладить снабжение армии по суше. Консулу очень хотелось реабилитироваться за гибель флота, и он искал подходящий случай, чтобы встретиться с карфагенянами на поле боя. Внимательно изучив территорию, остающуюся под контролем карфагенян, Пулл обратил внимание на гору Эрикс[64], расположенную недалеко от Дрепана. На Эриксе находились одноименный город[65] и знаменитый храм Афродиты: «Эрикс – высокий холм с весьма чтимым святилищем Афродиты. В древние времена святилище было полно храмовых рабынь, которых посвящали по обету жители Сицилии и многие иностранцы. Теперь, однако, святилище, как и само поселение, опустело и толпа храмовых служителей покинула его. В Риме есть храм – копия храма этой богини, святилище так называемой Венеры Эрикины перед Коллинскими воротами с замечательным храмом и портиком вокруг него» (Strab. VI, II, 6). Более подробное описание данной местности оставил Полибий: «Эрикс – тянущаяся вдоль моря гора Сицилии, на той стороне ее, которая обращена к Италии, между Дрепаном и Панормом, ближе к границе Дрепана; по величине Эрикс далеко превосходит все горы Сицилии, кроме Этны. На плоской вершине этой горы находится святилище Эрикской Афродиты, по общему мнению, значительнейшее из всех святилищ Сицилии по богатству и роскоши. Город расположен под горной вершиной; к нему ведет очень длинный и крутой путь» (I, 55). Контролируя Эрикс, консул мог непосредственно угрожать Дрепану и в то же время беспрепятственно получать снабжение из Панорма. Вариант был беспроигрышный: приложив минимум усилий, римляне могли создать карфагенянам очень серьезные проблемы. Луций Юний с помощью некой хитрости сумел овладеть городом Эрикс и святилищем (Polyb. I, 55), после чего легионеры заняли гребень горы и единственный путь к городу. Диодор Сицилийский добавляет, что римская атака была произведена ночью (XXIV, 1). У прохода по приказу консула легионеры разбили укрепленный лагерь, тем самым сделав римские позиции на Эриксе совершенно неприступными. Также Пулл увеличил до 800 человек гарнизон находившейся недалеко от горы крепости Эгифалия (Diod. XXIV, 1). Римляне методично обкладывали врага со всех сторон, кольцо вокруг Лилибея и Дрепана неумолимо сжималось.

Но Карталон разгадал замысел консула. Получив известие о том, что римляне захватили гору Эрикс и прилегающую к ней местность, командующий развернул корабли и прибыл в Дрепан. Под покровом темноты Карталон перебросил войска к Эгифалии и внезапной атакой овладел крепостью. Часть римлян были перебиты, остальные убежали на Эрикс, под защиту легионов. После этого боевые действия на некоторое время затихли.

5. Война Гамилькара. 248–243 гг. до н. э

Гамилькар, сын Ганнибала, по прозвищу Барка, что означает Молния, был назначен новым командующим карфагенской армией на Сицилии. Это был молодой человек (Nep. Ham, 1), представитель одного из знатных родов Карфагена. Полибий пишет о нем в самых восторженных тонах: «Величайшим вождем того времени по уму и отваге должен быть признан Гамилькар, по прозванию Барка, родной отец того Ганнибала, который впоследствии воевал с римлянами» (I, 64). Мы не знаем, как к этому времени сложилась судьба талантливых карфагенских флотоводцев Атарбала и Карталона, а также командира гарнизона Лилибея Гимилькона. Информации об этом в источниках нет, известно только, что в конце войны комендантом Лилибея был военачальник Гескон, о котором Полибий отзывается очень хорошо.

Прибыв на Сицилию, Гамилькар ознакомился с положением дел и предложил свой план действий. Новый командующий был сторонником ведения активных боевых действий на вражеской территории, исходя из того, что римлянам будет не до Лилибея и Дрепана, если полыхнет у них в тылу. Пройдет много лет, и сын Гамилькара, легендарный полководец Ганнибал, в совершенстве усвоит уроки отца, перенесет войну в Италию и будет бить квиритов на их земле. Но это произойдет не скоро, а пока Гамилькар только планировал предстоящую кампанию.

На восемнадцатый год войны карфагенский флот под командованием Гамилькара вышел в открытое море и взял курс к берегам Южной Италии. Пунийцы огнем и мечом прошлись вдоль побережья Лукании и Бруттийского полуострова, разоряя деревни и мелкие городки, захватывая пленников и пуская на дно торговые суда. Мы не знаем, насколько длительным был этот рейд и оказал ли он влияние на общую стратегическую ситуацию, рассказ Полибия об этих событиях слишком краток. Но когда карфагенский флот возвращался в Дрепан, Гамилькар обратил внимание на высокий мыс, находящийся в непосредственной близости от Панорма. Это был мыс Эркте[66], входящий в горный массив Монти Палермо: Полибий называет эту область «на Геркатах» (I, 56). Историк подробно описал эту местность, где развернулись события заключительного этапа Первой Пунической войны: «По безопасности и удобствам для стоянки и долговременного пребывания войска она представляет наилучший пункт в Сицилии. Действительно, гора эта со всех сторон обрывиста и над окружающею местностью поднимается на значительную высоту. Верхнее кольцо ее имеет в окружности не меньше ста стадий, а обнимаемое им пространство изобилует пастбищами и удобно для обработки, доступно действию морского воздуха и совершенно свободно от ядовитых животных. Как со стороны моря, так и с той, которая обращена внутрь материка, гора имеет крутые неприступные обрывы; промежутки между ними могут быть легко и скоро укреплены. Кроме того, на плоской вершине возвышается бугор, который служит вместе с кремлем и прекрасным наблюдательным пунктом над расстилающейся внизу страной. У подножья горы есть гавань, удобная для перехода от Дрепана и Лилибея к Италии и всегда имеющая воду в изобилии. К горе этой существует всего три прохода, очень трудных; два из них идут из материка, а один от моря» (I, 56). Свой лагерь Гамилькар разбил со стороны моря, поскольку именно отсюда хотел организовать снабжение армии. Это было обусловлено тем, что в регионе под властью карфагенян не было ни одного города, откуда они могли бы получать продовольствие и подкрепление. Позиция Гамилькара находилась на территории противника, а совсем рядом располагался Панорм с многочисленным римским гарнизоном. Отдаленно, конечно, но Барку можно сравнить с командиром большого партизанского отряда, действующего во вражеском тылу.

Пользуясь тем, что у подножия Эркте находилась удобная гавань, где базировались его корабли, Гамилькар вновь стал совершать регулярные набеги на Южную Италию. Бруттий, Лукания и Кампания вновь подверглись набегам карфагенских наемников. Эскадра Гамилькара свирепствовала в Тирренском море, доплывая до области города Кумы, наводя страх на городское и сельское население приморских областей. Но главные события развернулись на Сицилии. Не имея возможности противостоять Гамилькару на море, римские военачальники решили сковать его активными действиями на суше. Легионы встали лагерем около Панорма, всего в пяти стадиях от расположения карфагенян, и с этого момента боевые действия на острове вспыхнули с невиданной ранее интенсивностью.

Полибий, лишь кратко законспектировавший ход Первой Пунической войны, при описании кампании Гамилькара Барки на Сицилии становится еще более скуп на информацию. А чтобы хоть как-то разнообразить свой сухой конспект, греческий историк наполнил его яркими и образными сравнениями. Судите сами: «Гамилькар в течение почти трех лет давал им битвы на суше частые и многообразные; подробное описание их было бы невозможно. Дело в том, что в борьбе замечательных кулачных бойцов, блистающих храбростью и искусством, когда они в решительном бою за победу неустанно наносят удар за ударом, ни участники, ни зрители не могут разглядеть или предусмотреть отдельных ударов и ушибов, хотя и могут получить довольно верное представление о ловкости, силе и мужестве борющихся по общему напряжению сил их и по обоюдному упорству в состязании: точно то же было и с военачальниками, о коих идет теперь речь. И в самом деле, историку нельзя было бы исчислить все поводы и подробности тех взаимных засад, наступлений и нападений, какие происходили между воюющими ежедневно, да и читателю описание это показалось бы утомительным и совершенно бесполезным. Легче можно оценить названных выше военачальников из общего рассказа о борьбе и об окончательном исходе ее. Ибо теперь испытаны были все военные хитрости, какие только знает история, все уловки, какие требовались обстоятельствами времени и места, все то, в чем проявляются необычайные отвага и сила. Однако по многим причинам решительная битва была невозможна: силы противников были равны, укрепления их были одинаково сильны и недоступны, а разделяющее стоянки расстояние было весьма незначительно. Вот, главным образом, почему происходили ежедневно небольшие схватки и почему не могло быть какого-либо решительного дела. Всегда выходило так, что участвовавшие в бою гибли в самой схватке, а все те, кому удавалось отступить, быстро укрывались от опасности за своими окопами, откуда снова выходили на битву» (I, 56). Красочно, эмоционально и эффектно.

Все преимущества в противостоянии были на стороне римлян, поскольку рядом находился Панорм. Город служил им надежной базой, откуда регулярно поступали в лагерь продовольствие, снаряжение и подкрепление, туда отправляли раненых, а в случае неудачи можно было укрыться за крепостными стенами. У карфагенян все обстояло иначе, снабжение их армии напрямую зависело от флота. А в случае поражения пунийцам просто некуда было отступать. Поэтому вся их надежда была на Гамилькара, чей тактический гений позволял вести борьбу с врагом на равных. Но чтобы нанести римлянам решительное поражение, у карфагенского полководца банально не хватало сил. С другой стороны, лучшие римские войска завязли в боях у мыса Эркте и тем самым ослабили натиск на Лилибей и Дрепан.

Как следует из рассказа Полибия, пока «на Геркатах» в течение трех лет продолжались боевые действия, Гамилькар неоднократно пользовался различными уловками и военными хитростями. Об одной из них нам поведал Фронтин: «Когда у Гамилькара, пунического полководца, галлы из вспомогательных отрядов стали часто переходить к римлянам и уже вошло в обычай, что римляне принимали их как союзников, Гамилькар подговорил самых преданных галлов притвориться перебежчиками; когда римляне вышли вперед, чтобы принять их, они их перебили. Эта хитрость оказалась полезной Гамилькару не только в данное, но и на будущее время и привела к тому, что римляне стали относиться с подозрением и к действительным перебежчикам» (Frontin. III, XVI, 2). Хитрость как раз в духе Барки. Когда сын Гамилькара, Ганнибал, встретится с римлянами на поле боя, то сумеет несколько раз обмануть своих врагов аналогичным образом. Ответ на вопрос, где знаменитый полководец мог научиться всем этим уловкам, лежит на поверхности.

О другом эпизоде этого противостояния нам поведал Диодор Сицилийский. Историк пишет, что Гамилькар запретил своим воинам грабить окрестные селения, но один из командиров, по имени Бодостар, нарушил этот приказ. Увлекшихся грабежом пунийцев атаковали римляне, войска Бодостара понесли тяжелые потери и были бы уничтожены, но положение спасли две сотни карфагенских всадников, внезапно напавших на легионеров. Пехотинцы благополучно отступили, а за ними ушла и конница (Diod. XXIV). Возможно, что это был не единственный инцидент подобного рода в рядах карфагенской армии.

Неожиданно чаша весов в этом затянувшемся противоборстве качнулась в пользу карфагенян. Гамилькар пришел к выводу, что, увязнув в тактической войне с римлянами, он в какой-то степени отдает им стратегическую инициативу. Не имея возможности коренным образом переломить ход войны в пользу Карфагена в боях «на Геркатах», полководец решил нанести противнику удар в другом месте. Там, где римляне меньше всего его ждут. Целью своей атаки Гамилькар выбрал гору Эрикс.

На первый взгляд это могло показаться безумием, т. к. римляне предприняли все возможные меры для защиты этой местности и сделали гору Эрикс практически неприступной. Единственный путь был защищен лагерем, в городе располагался гарнизон, а на самой вершине также находился отряд легионеров. И теперь Гамилькар хотел разворошить это осиное гнездо.

Операция предстояла сложнейшая. Главная трудность заключалась в том, что с вершины Эрикса все окрестности просматривались как на ладони, и подвести скрытно войска можно было только в темноте. То же самое касалось и флота: римские дозорные при свете дня непременно бы увидели передвижения карфагенских кораблей. Поэтому нападение на гору должно было произойти ночью. Другим моментом, вызывающим определенные трудности, была эвакуация карфагенской армии с мыса Эркте: если римляне ее заметят, то все предприятие могло закончиться плачевно. Но самая главная сложность заключалась в том, чтобы попасть на гору Эрикс. Гамилькар не сомневался, что легионы, дислоцирующиеся в лагере у подножия горы, постоянно находятся в состоянии повышенной боевой готовности, и застать их врасплох вряд ли удастся. Поэтому удар надо нанести там, где его меньше всего ждут. А раз так, то пунийцы нападут на город Эрикс, находящийся прямо над римским лагерем. Гамилькар не сомневался, что воины гарнизона несут дозорную службу из рук вон плохо, поскольку свято верят в то, что противник не сможет до них добраться. Ведь единственный путь на гору стерегут легионы! Правда, здесь возникала трудность иного рода: как карфагенянам проникнуть в город, минуя лагерь римлян? Гамилькар много беседовал с людьми, которые неоднократно поднимались на гору, и пришел к выводу, что он сможет провести своих людей вверх по склону. И хотя расстояние было в тридцать стадиев (Diod. XXIV, 8), а риск был велик, в случае успеха затраченные усилия полностью окупались.

Еще до рассвета Гамилькару удалось беспрепятственно погрузить армию на корабли и выйти в открытое море. Кормчие рассчитали маршрут таким образом, что карфагенский флот должен был появиться в пределах видимости с Эрикса в тот момент, когда на землю опустятся вечерние сумерки. В этом случае Гамилькар мог быть уверен, что римские дозорные ничего не заметят и его флот сможет беспрепятственно пристать к берегу. Что и произошло в действительности. Высадка карфагенской армии была осуществлена молниеносно; чтобы оружие не звенело и не выдало присутствия большого количества людей, его обмотали тряпками. Построив войско, Гамилькар первым начал подъем на гору (Diod. XXIV, 8), за ним последовали остальные солдаты. Мириады звезд усыпали ночное небо, черная громада Эрикса нависала над поднимающейся по склону карфагенской колонной. Подъем был крут, но Гамилькар понимал, что если они не завершат его до восхода солнца, то шансов выбраться живыми из этой авантюры не будет ни у кого. Вся пунийская армия так и поляжет на склонах Эрикса.

Но удача улыбается храбрецам, колесница Гелиоса еще не появилась на небе, а город был уже захвачен карфагенянами. Стража проспала, и незаметно взобравшиеся на стену пунийские лазутчики вырезали всех караульных, распахнули ворота и впустили армию Гамилькара. Карфагенская пехота рассыпалась по городским улицам и учинила бойню среди застигнутых врасплох римлян. Полуодетые легионеры, вырванные из объятий Морфея, выбегали из казарм и падали под ударами мечей и копий наемников Гамилькара. Вскоре все было кончено. Всех захваченных в плен горожан командующий распорядился отправить в Дрепан (Diod. XXIV, 8), а сам повел войска на штурм вершины горы. Но засевшие у храма Афродиты римляне сражались храбро и сумели отбить все атаки. Разбуженные доносившимся из города шумом, они успели вооружиться и изготовиться к бою. После нескольких неудачных попыток овладеть святилищем Гамилькар махнул на них рукой и отправился осматривать захваченный город.

Римское командование погрузилось в состояние прострации, когда узнало о том, что Гамилькар захватил город на Эриксе. Общая картина напоминала слоеный пирог: на вершине горы, в храме Афродиты закрепились римляне, чуть ниже по склону, в городе, расположилась армия Гамилькара, а у подножия горы в лагере находились римские легионы. Боевые действия сосредоточились на небольшом участке местности, и в течение двух лет противостояние только набирало обороты. Карфагеняне заблокировали римлян на вершине, но и сами терпели немалый урон от расположившихся на равнине легионов. В отличие от кампании «на Геркатах» здесь у Гамилькара не было возможности беспрепятственно снабжать свою армию, поскольку рядом не было безопасной гавани. Корабли с грузами из Лилибея и Дрепана должны были подходить прямо к берегу, и римляне пытались этому помешать. Разгрузка и доставка припасов на Эрикс сопровождалась яростными схватками, что вело к потерям с обеих сторон.

Диодор Сицилийский приводит интересную информацию, которую можно датировать 243 годом до н. э. Как пишет историк, после одного из сражений Гамилькар отправил парламентера к консулу Гаю Фунданию Фундулу с просьбой разрешить забрать оставшихся на поле боя убитых карфагенян. Но римлянин в своей надменности заявил, что договариваться надо о возврате пленников, а не мертвых тел. Прошло совсем немного времени, и уже Фундул отправил посланцев к Гамилькару с аналогичной просьбой. Карфагенский полководец ответил, что воюет с живыми, а не мертвыми и разрешил римлянам забрать тела павших легионеров (Diod. XXIV, 9).

Полибий прокомментировал заключительный период войны на Сицилии следующим образом: «И здесь обе стороны пустили в ход одна против другой всю изворотливость и силу, какие потребны в деле осады, претерпели всевозможные лишения, испытали все виды нападения и обороны, пока наконец “не пожертвовали победного венка богам” не потому, как уверяет Фабий, что не в силах были терпеть дольше, но потому, что сделались нечувствительными к страданиям и неодолимыми. И в самом деле, прежде чем одним удалось одолеть врага, хотя и на этом месте противники боролись в течение двух лет, конец войне положен был иным способом» (I, 58). Пять лет непрерывных боев «на Геркатах» и Эриксе необычайно закалили карфагенскую армию и сделали ее способной на равных противостоять римским легионам.

Так в чем же заключалась суть стратегии Гамилькара? На первом этапе его деятельности в ранге командующего мы наблюдаем стремление Барки отвлечь римлян от Сицилии серией рейдов на побережье Южной Италии. Согласно свидетельству Павла Орозия, от этих набегов римляне претерпели значительный урон: «пунийский флот достиг Италии и подверг опустошению многие ее территории» (IV, 10, 4). Однако римское командование никак не отреагировало на эти нападения карфагенян, и Гамилькару пришлось менять стратегию. Теперь все свои усилия Барка сосредоточил на территории между Панормом и Дрепанумом, захватывая плацдармы в римском тылу и навязывая противнику тактику, которую принято называть боями местного значения. Вот в этих сражениях римляне и увязли.

Может сложиться впечатление, что «на Геркатах» и на Эриксе карфагенский полководец действовал не совсем продуманно, поскольку лишал себя свободы маневра, сосредоточив боевые действия на ограниченной территории. Но можно взглянуть на проблему и под другим углом. Полибий упоминал, что после победы при Дрепане и гибели римского флота во время бури карфагеняне решили завоевать господство на суше (I, 55). После этого на Сицилии появляется Гамилькар и активными действиями сковывает римские силы на острове. В этом свете вполне логичным выглядит появление на Сицилии еще одной карфагенской армии. Армии, у которой будет полная свобода маневра, поскольку римские легионы сосредоточены в двух местах – под стенами Лилибея или у лагеря Гамилькара. И здесь уже карфагенские командиры могли выбирать, где наносить удар римлянам. А чем это могло закончиться для квиритов, представить нетрудно. Но правительство Карфагена не воспользовалось благоприятным моментом, и тому было несколько причин.

По некоторым данным, именно в это время активизировались испанские племена и стали теснить пунийцев на Иберийском полуострове. Но гораздо большую опасность для Карфагенской державы представляло выступление ливийских племен. Центром движения против власти карфагенян стал город Гекатомпил. Согласно тексту «Истории» Диодора Сицилийского, Гекатомпил был основан самим Гераклом: «Пройдя через безводную часть Ливии и оказавшись в обильно орошаемой и плодородной области, он основал там город, замечательный своими огромными размерами, который получил название “Гекатомпил” (Стовратный), по причине множества городских ворот. Этот город процветал до недавнего времени, пока не оказался во власти карфагенян, которые послали для его завоевания крупные силы во главе с опытными полководцами» (IV, 18). Командующим карфагенской армией, направленной на захват Гекатомпила, был назначен Ганнон, злейший враг Гамилькара Барки.

По большому счету, Ганнон был политиком, а не полководцем. Диодор характеризует его как очень энергичного и предприимчивого человека, быстро сообразившего, что собственную армию гораздо выгоднее содержать на вражеской территории, чем кормить в своей стране (Diod. XXIV, 10). Мы не знаем, надолго ли затянулась кампания по замирению ливийцев, но, как следует из рассказа Диодора, Гекатомпил был осажден и через некоторое время капитулировал. Знатные люди города вышли навстречу Ганнону с оливковыми ветвями в руках и сдались на милость победителя. Карфагенянин, исходя из собственных представлений о том, какую политику надо вести в отношении ливийцев, не стал свирепствовать, а ограничился тем, что взял 3000 заложников (Diod. XXIV, 10). Вероятнее всего, эти люди стали служить в карфагенской армии. Горожане щедро отблагодарили Ганнона за такое снисхождение, а его солдаты, расположившись на отдых, ни в чем себе не отказывали, пользуясь ливийским гостеприимством.

Роль Ганнона как умиротворителя Ливии в политическом плане была велика, но насколько хорошо он проявил себя как полководец, неизвестно. По крайней мере, Полибий пишет, что «ему приписывали заслугу первого покорения ливийского Гекатопила» (I, 73). Ливийцев замирили, однако время было упущено. Поэтому можно говорить о том, что, имея желание послать на Сицилию еще одну армию против римлян, карфагенское правительство не имело такой возможности. И Гамилькар был вынужден сражаться один.

Подводя итоги деятельности Гамилькара Барки на посту командующего, Корнелий Непот приходит к такому выводу: «До его прибытия дела карфагенян на суше и на море шли плохо; он же, где бы ни появлялся, никогда не уступал врагу, не давал ему возможности чинить вред и, напротив, часто, когда представлялся случай, нападал сам и всегда выходил победителем. Так и получилось, что когда пуны потеряли почти все свои владения в Сицилии, он так удачно оборонял Эрикс, что военные действия в этом месте как будто застыли на мертвой точке» (Ham, 1). И если римский историк ошибся относительно неудач карфагенян на море в этот период, то в остальном с ним можно согласиться.

* * *

Кроме свидетельств Полибия и Фронтина об этом периоде войны, сохранился небольшой рассказ Аннея Флора, относящийся по хронологии к 245 году до н. э. Примечательно, что кроме Флора никто об этом так и не написал: «При консуле Марке Фабии Бутеоне в Африканском море у Эгимура был разбит вражеский флот, плывущий в сторону Италии. Увы! Какие огромные трофеи погибли во время бури! Ведь наши суда, гонимые неблагоприятными ветрами, потерпели кораблекрушение и наполнили богатой добычей Африку, Сирт и берега лежащих между ними островов. Великое бедствие! Но и оно возвеличило достоинство народа-принцепса: хотя победу перехватила буря, а трофеи были похищены кораблекрушением, и добычу, захваченную нами у пунийцев, прибивало ко всем мысам и островам, римский народ и без нее справил триумф» (I, XVIII). Ситуация парадоксальная, поскольку очередной римский флот уничтожается очередным ураганом, а квириты празднуют триумф! Если даже римляне и победили карфагенян в морском бою, то гибель флота полностью перечеркивала это достижение и победа становилась равносильной поражению. Очевидно, моральный дух квиритов находился на крайне низком уровне, раз сенаторы решили справить триумф по столь сомнительному поводу, чтобы хоть как-то ободрить соотечественников.

Впрочем, само известие Флора о некой победе римского флота над карфагенскими кораблями весьма подозрительно, поскольку флота у республики как такового в это время не существовало вообще. Мы помним, что после разгрома при Дрепане и чудовищной катастрофы, уничтожившей суда Луция Юния Пулла, «отцы отечества» отказались от ведения морской войны, сосредоточив все усилия на сухопутном театре военных действий. Возможно, что какая-то небольшая римская эскадра и была уничтожена непогодой у побережья Африки, но ни о каком большом сражении даже речи быть не может. Недаром Тит Ливий вкладывает в уста карфагенского политика Ганнона такие слова: «Никогда, казалось, все у нас не было так благополучно на суше и на море, как до консульства Гая Лутация и Авла Постумия» (XXIII, 13). Ганнон нисколько не лукавил, а называл вещи своими именами.

Уже отмечалось, что при описании последних лет Первой Пунической войны Полибий регулярно прибегает к различным сравнениям и аллегориям. Не удержался историк и на этот раз: «Государства противников уподоблялись породистым дышащим боем петухам. Не раз такие птицы, потеряв от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока, наконец, сами собой не кидаются друг на друга, быстро сцепливаются, и тогда один из них падает замертво. Подобно этому римляне и карфагеняне, утомленные трудами непрерывной борьбы, истощены были вконец, а налоги и расходы, удручавшие их долгое время, подорвали их силы» (I, 58). Очень меткое и яркое сопоставление, совершенно объективно отражающее реальное положение дел. Нужны были решительные действия одной из сторон, чтобы переломить в свою пользу ход затянувшейся войны.

6. Битва при ЭгаДских островах. 10 марта 241 года до н. э

Зашедшая в тупик война на Сицилии вынудила сенаторов вновь побороться за господство на море: «Римляне сохраняли душевную твердость, хотя уже в течение почти пяти лет совершенно отказались от моря частью вследствие понесенных неудач, частью потому, что считали для себя возможным кончить войну только сухопутными силами. Теперь они увидели, что расчеты их не оправдались главным образом благодаря отваге военачальника карфагенян и решились в третий раз попытать счастья в морской войне» (Polyb. I, 58). Как это ни покажется парадоксальным, но если принять данное утверждение Полибия, то получается, что именно Гамилькар своими активными действиями в буквальном смысле слова вынудил врага вновь начать подготовку к морской войне. Результат явно не тот, на который рассчитывал Барка.

Впрочем, по-другому в данной ситуации и быть не могло, сам ход событий подталкивал римлян к такому решению. Они ничего не могли поделать с армией Гамилькара на суше и пришли к выводу, что победить можно только в том случае, если лишить пунийцев подвоза продовольствия и подкреплений со стороны моря. Но для этого надо было уничтожить карфагенский флот. Проблема заключалась в том, что у римлян в данный момент военного флота как такового не было, его надо было возрождать заново. Были корабли грузовые, были корабли транспортные, но толку от них в сражениях было немного. И тогда сенат принял историческое решение о постройке 200 квинквирем.

Полибий очень хорошо понимал психологию своих римских друзей. Поэтому он правильно указал на единственный фактор, благодаря которому Рим одержал победу над Карфагеном в Первой Пунической войне, – это высочайший боевой дух квиритов (Polyb. I, 59). Именно готовность римлян принести любые жертвы на алтарь победы, а не абордажные мостики изменила ход мировой истории. Разгром при Дрепане и последующие события наглядно показали, что если карфагенским флотом командуют компетентные и хорошо подготовленные люди, то шансов у римлян на море нет никаких.

Приняв решение вновь бросить вызов пунийцам на море, квириты со свойственной им последовательностью стали претворять его в жизнь. Беда была в том, что в римской казне не было денег. Но государство обратилось с призывом к гражданам оказать содействие в строительстве боевых кораблей. В зависимости от доходов каждый гражданин Рима в одиночку или в складчину с товарищами оснащал одну квинквирему, причем в случае гибели флота средства частным лицам не возвращались. Однако столь жесткие условия римлян не смутили, и корабли были построены в довольно короткий срок. Образцом для этих судов послужил корабль Ганнибала Родосца, захваченный в бою у Лилибея и восхитивший римлян своими отменными ходовыми качествами (Polyb. I, 59). Консулами на 242 год до н. э. были выбраны Гай Лутаций Катул и Авл Постумий Альбин. Причем ведение войны с Карфагеном возлагалось на Катула, поскольку великий понтифик Луций Цецилий Метелл, некогда разгромивший пунийцев при Панорме, запретил Авлу Постумию покидать Рим. Связано это было с тем, что Альбин был фламином Марса, которому воспрещалось оставлять свои святыни без присмотра (Liv. Per.19).

В 242 году до н. э. Гай Лутаций Катул во главе нового флота появился у берегов Сицилии и неожиданным налетом захватил гавани Дрепана и Лилибея. В бою у Дрепана консул лично возглавил атаку, сражался как простой легионер, получил тяжелую рану в бедро и с трудом был спасен телохранителями, вытащившими командира из боя (Oros. IV, 10, 5). Несмотря на ранение командующего, для римлян это был очень крупный успех. И стал он возможным только потому, что пунийский флот покинул Сицилию и вернулся в Картхадашт, а карфагенское командование на местах откровенно расслабилось и совершенно не ожидало нападения со стороны моря. Вряд ли такое было возможно, если бы на своих постах оставались Артабал и Гимилькон. Но проблема подготовленных кадров всегда была ахиллесовой пятой военной организации Карфагена, не стал исключением и этот случай.

Гамилькар очень быстро отыграл одну позицию у Катула: «Барка, полководец пунийцев, когда наши осаждали с моря и с суши Лилибей в Сицилии, показал издали часть своего военного флота; когда при виде его наши выплыли, он с остальными кораблями, скрытыми ранее, занял гавань Лилибея» (Frontin. III, 10.9). Эскадра Гамилькара была невелика, но для выполнения поставленной задачи ее возможностей вполне хватило. Однако Гай Лутаций не унывал, оставил под Лилибеем все как есть и основные усилия направил на взятие Дрепана. Город был окружен кольцом укреплений, а с учетом того, что и гавань находилась под контролем римлян, положение осажденных стало критическим. В такой ситуации взятие Дрепана становилось лишь вопросом времени.

Все это понимал и Катул, но консул знал и то, что рано или поздно на помощь городу придет карфагенский флот. Поэтому, не желая, чтобы корабли простаивали без дела, а их личный состав пребывал в праздности, консул стал устраивать ежедневные маневры, повышая выучку экипажей и слаженность действий кораблей в составе флота. Гай Лутаций не щадил ни себя, ни других, зато и достигнутые результаты были весьма впечатляющими. Теперь римский флот был великолепно подготовлен, а его моряки могли похвастаться отличной выучкой.

Ну а что же карфагеняне? Чем они собирались ответить римлянам? Как это ни покажется парадоксальным, но положение дел у пунийцев на флоте сложилось катастрофическое. И виноваты в этом были не римляне, а правительство Картхадашта: «Дело в том, что к морским силам римлян они относились весьма пренебрежительно и никак не рассчитывали, что римляне попытаются снова утвердиться на море» (Polyb. I, 60). Пусть это и прозвучит несколько пафосно, но можно говорить о том, что победа при Дрепане и последующие успехи на море убили карфагенский флот. Он оказался в полнейшем небрежении, и когда римские корабли появились у берегов Сицилии, то члены совета растерялись и в буквальном смысле слова не знали, что предпринять. Причина такой паники была проста – боевые корабли стояли в военной гавани Карфагена, но не могли выйти в море, поскольку личный состав на них отсутствовал. Вообще.

Все это выглядело настолько дико, что вряд ли поддается логическому объяснению. Создается очень нехорошее впечатление, что завоевав господство на море, карфагеняне решили, что победили в войне. Да, на Сицилии шли боевые действия, но Лилибей и Дрепан успешно оборонялись, а Гамилькар сковал главные силы врага. Картхадашту ничего не угрожало. Настроение карфагенского правительства победить римлян на суше быстро улетучилось, члены совета предпочитали заниматься своими повседневными делами, а не думать о войне. Все было пущено на самотек и шло само собой. И вдруг как гром среди ясного неба – весть о том, что новый римский флот атакует Лилибей и Дрепан! Надо было срочно снаряжать корабли, готовить экипажи и отряды морской пехоты, но времени на это уже не оставалось. Поэтому карфагенские военачальники набрали во флот самую разношерстную публику: «Гребцы их были совсем не обучены и посажены на корабли лишь в минуту опасности; воины их были новобранцы и совершенно не испытанные в трудностях и опасностях войны» (Polyb. I, 60). Командующим флотом был назначен некий Ганнон (не тот, что овладел Гекатомпилом), но не это стало главной бедой.

Полибий вкратце обрисовал сложившуюся ситуацию: «Получив неожиданное известие, что римский флот находится в море и снова господствует на нем, карфагеняне тотчас снарядили свои корабли. Нагрузив их хлебом и всеми нужными припасами, они немедленно отправили флот свой в море, будучи озабочены тем, чтобы войско на Эриксе ни в чем не терпело недостатка» (I, 60). Возникает закономерный вопрос: почему члены совета Карфагена не были «озабочены» снабжением армии Гамилькара до момента появления римского флота? Возможно, убаюканные сознанием полного превосходства карфагенян на море, они постоянно откладывали это дело, а может быть, думали, что Барка сам каким-либо образом решит эту проблему. В распоряжении Гамилькара имелась небольшая эскадра, и не исключено, что с ее помощью полководец доставлял войскам необходимые припасы. При таком положении дел правительство в Картхадаште могло вообще ничего не делать. Но теперь ситуация резко изменилась.

Карфагенское командование совершенно бездарно спланировало предстоящую операцию, решив одним выстрелом убить двух зайцев – снабдить армию Гамилькара всем необходимым, а заодно и разгромить римский флот. Были поставлены цели, взаимоисключающие друг друга, хотя в теории все выглядело очень гладко и пристойно. Пунийские корабли должны были принять на борт запасы продовольствия, снаряжения и деньги для уплаты наемникам. Затем прибыть к Эриксу, разгрузиться, взять на борт Гамилькара с отборными воинами и только после этого атаковать римский флот. Бестолково и бездарно, поскольку карфагенские военачальники забыли учесть самую малость – флот Катула, который вряд ли позволил бы им осуществить эти сложные маневры. Мало того, у Эрикса не было удобных и безопасных гаваней, и, чтобы выполнить все хитрые манипуляции, задуманные высшим командованием, суда пунийцев должны были подойти к самому берегу. И в случае появления римских квинквирем никаких шансов не то что на победу, но и на то, чтобы спастись бегством, у карфагенян не было. Поэтому посылать в такой рискованный рейд перегруженные суда, укомплектованные неподготовленными экипажами и воинами-новобранцами, было смерти подобно! Даже если исходить из того, что в Картхадаште ничего не знали о том, в каком отличном состоянии, благодаря стараниям Катула, находится римский флот. По большому счету, карфагенские корабли должны были плыть в никуда. И нет никакого сомнения, что среди тех, кто разрабатывал сей шедевр стратегической мысли, не было таких грамотных командиров, как Артабал и Карталон, иначе столь глупый план никогда бы не получил одобрения. Пунийцы действовали вопреки логике и здравому смыслу.

Перед тем как отправлять караван с припасами к Гамилькару, карфагенянам надо было уничтожить вражеский флот. Любой ценой и любыми средствами, не жалея для этого ни материальных ни людских ресурсов. Потому что решалась судьба войны, ставки в предстоящей битве взлетели до небес, и в случае очередного поражения римлян на море война могла закончиться в пользу Карфагена. И здесь даже здорового римского патриотизма могло не хватить на строительство очередного флота. Но для этого карфагенскому руководству надо было со всей серьезностью отнестись к предстоящей операции, а оно этого не сделало. Особенно удивляет тот факт, что в отряды морских пехотинцев не взяли солдат из армии Ганнона, которые после взятия Гекатомпила предавались безделью. В отличие от римских сенаторов, власти Картхадашта не сделали ровным счетом ничего, чтобы грядущее столкновение завершилось победой пунийского флота. С неопытными гребцами и воинами, перегруженные сверх всякой меры продовольствием и воинской амуницией, карфагенские корабли отправились навстречу судьбе.

* * *

Отплыв из Карфагена, пунийский флот подошел к Эгадским островам и занял позиции около островка Гиеры[67]. Ганнон выжидал благоприятного ветра, чтобы незаметно для римлян подплыть к Эриксу, разгрузить корабли и принять на борт бойцов Гамилькара во главе с их командиром. Возможно, что командующему флотом не стоило здесь задерживаться, а надо было на веслах сразу идти в пункт назначения. Потому что расстояние было невелико, а Катулу требовалось время на подготовку к битве. Но Ганнон остался на месте, и римляне в скором времени были извещены о том, что у Эгадских островов находится карфагенский флот.

Полибий пишет о том, что Гай Лутаций разгадал намерения Ганнона относительно Эрикса. Но это могло произойти только в одном случае – если римский флотоводец наверняка знал о планах карфагенского командования, а также о том, что вражеские суда перегружены и на них находятся воины-новобранцы. И если это действительно так, то можно только восхититься Катулом, сумевшим организовать хорошую службу разведки, обеспечившую сбор сведений на вражеской территории. В пользу этого предположения свидетельствует и тот факт, что римский командующий действовал настолько уверенно, будто заранее знал, что предпримет враг.

Накануне битвы Гай Лутаций сформировал корпус морской пехоты, в состав которого вошли отборные легионеры, и распределил их по судам, тем самым сделав ставку не только на маневренность кораблей, но и на абордажный бой. Катул хотел бить противника всеми доступными средствами. Закончив приготовления к битве, римский командующий перевел квинквиремы к острову Эгусе[68], находившемуся напротив Лилибея. Там флотоводец собрал военный совет и обратился к командирам и кормчим с призывом храбро сражаться с карфагенянами, а затем объявил, что битва с пунийцами состоится на следующий день. Военачальник приказал подчиненным удалить с квинквирем весь ненужный груз, бесполезный для морского сражения, и тем самым значительно повысить маневренность кораблей.

А что же Ганнон? Он по-прежнему оставался на позициях около Гиеры, выжидая попутного ветра и пытаясь выполнить безумный план стратегов из Картхадашта. Не исключено, что именно эта задержка и оказалась роковой. Когда же карфагенский командующий решился и отдал приказ плыть к Эриксу, то было уже поздно, потому что навстречу его кораблям шли римские квинквиремы. Впрочем, сражение в этот день могло и не состояться, поскольку тот самый ветер, что надувал паруса карфагенских кораблей, теперь активно мешал римлянам. На море было большое волнение, но Гай Лутаций настоял на сражении, хотя и проявил при этом определенные колебания. Однако у него не было другого выхода, римскому военачальнику приходилось выбирать между плохим развитием событий и очень плохим. Катул отдавал себе отчет, что «если решится на бой невзирая на бурю, то будет иметь дело с Ганноном, только с его войсками и с флотом, нагруженным хлебом. Если, напротив, он будет выжидать погоды и медлительностью своею допустит, чтобы неприятель переправился и соединился с сухопутным войском, то будет сражаться против кораблей быстрых, не имеющих на себе груза, против отборнейшей части сухопутных войск и, что самое главное, против отважного Гамилькара: более грозной опасности тогда не было» (Polyb. I, 60). Все эти соображения подвигли Гая Лутация рискнуть и дать врагу бой, несмотря на неблагоприятные погодные условия. Напасть на пунийцев в тот момент, когда они к этому меньше всего готовы. Тем более что Катул побаивался встречи с Гамилькаром в открытом бою и хотел решить дело в отсутствие талантливого карфагенского полководца.

Несмотря на тяжелую рану в бедре, Гай Лутаций решил лично повести корабли в бой. Но поскольку он не мог стоять на ногах, то был вынужден руководить сражением, лежа на носилках (Val. Max. II, 8.2), а все команды передавать через претора Квинта Валерия Фальтона. Когда Катулу доложили, что вражеский флот на всех парусах идет к Эриксу, он приказал перекрыть ему путь и построить квинквиремы в одну линию, носами в сторону неприятельских кораблей. Отлично вымуштрованные экипажи быстро и уверенно осуществили этот маневр, и изумленные карфагеняне увидели надвигающийся на них римский флот. Поняв, что боя не избежать, Ганнон приказал убрать паруса и атаковать противника. Так началась битва при Эгадских островах.

Сражение было яростным и скоротечным. Квинквиремы как стая волков накинулись на пунийский флот и в нескольких местах разорвали его боевую линию. Римляне искусно делали «проплыв» вдоль карфагенских кораблей, ломая весла и сдирая бортовую обшивку, били бронзовыми таранами в борта, забрасывали вражеских моряков и гребцов копьями и дротиками. Абордажные мостики с грохотом падали на палубы пунийских пентер и тетрер, легионеры перебирались на неприятельские корабли и вступали в бой с карфагенскими воинами. В завязавшихся схватках римляне ударами тяжелых щитов сбрасывали в воду пунийских новобранцев, а остальных загоняли на корму и вынуждали сложить оружие.

Римляне действовали слаженно и грамотно, Катул сделал ставку на искусный маневр и теперь бил карфагенян их же оружием. Легкие и подвижные квинквиремы таранили неуклюжие пунийские суда, которые камнем шли на дно. Карфагенские кормчие пытались уйти от этих разящих ударов, но их корабли были сильно перегружены, а плохо обученные гребцы не могли слаженно выполнять команды, требующие быстроты и сноровки. Строй карфагенских кораблей развалился, каждый капитан теперь действовал сам по себе. Квинквиремы кружили вокруг сбившихся в кучи вражеских судов, выбирая себе жертву, наносили разящий удар, а затем быстро отплывали, чтобы атаковать другое судно. Гай Лутаций прочно завладел инициативой и не собирался ее отдавать.

Но карфагеняне не собирались сдаваться, кормчие разворачивали корабли и шли в атаку на римлян. Увлекшись боем, командиры квинквирем не всегда замечали опасность, и тогда мощные удары пунийских таранов крушили вражеские суда. Лучники и пращники обрушили на корабли римлян град метательных снарядов, убитые и раненые легионеры падали в воду, где их безнаказанно добивали карфагеняне. Несколько квинквирем не смогли вытащить тараны из пробитых бортов вражеских кораблей, лишились маневренности и были потоплены пунийцами. Однако преимущество римлян было велико и потери карфагенян быстро росли.

Увидев, что никаких шансов на победу нет и что к Эриксу прорваться невозможно, Ганнон приказал подать сигнал к отступлению. На уцелевших кораблях карфагеняне поспешно поднимали паруса и уходили обратно к Гиере. Внезапно ветер изменил направление и помог беглецам оторваться от устремившихся в погоню квинквирем, но римляне не особенно усердствовали в преследовании, они сосредоточились на уничтожении вражеских кораблей, попавших в окружение. Вскоре все было закончено. Лишь остовы разбитых судов, обломки дерева, обрывки снастей и тысячи мертвых тел покачивались на волнах. Как напоминание о величайшем морском сражении, в котором решился исход Первой Пунической войны.

* * *

Битва при Эгадских островах произошла 10 марта 241 года до н. э., об этом мы узнали благодаря Евтропию: «Случилось это за 6 дней до ид марта» (II, 27). По мнению Тита Ливия, среди побед, одержанных римлянами на суше и на море во время Первой Пунической войны, «вершиной успеха была победа консула Гая Лутация над пунийским флотом при Эгадских островах» (Per.19). Анней Флор рассказал об этой битве так, как будто песню пропел: «При консуле Лутации Катуле у Эгадских островов был положен конец войне: произошло самое крупное морское сражение. Флот врага был перегружен войсковыми обозами, войском, осадными башнями и оружием, словно на нем уместился весь Карфаген; это и принесло ему гибель. Римский флот, удобный, легкий, надежный и в некотором роде походный, вступил как будто в конное сражение: веслами действовали словно поводьями, и на любые удары подвижные ростры отзывались словно живые. В самое короткое время разбитые вражеские суда покрыли своими обломками все море между Сицилией и Сардинией. Победа была такова, что не возникло необходимости в разрушении вражеских стен. Казалось излишним сокрушать крепость и стены, когда Карфаген уже был побежден на море» (I, XVIII). Но если отбросить лирику, то все сказанное выше будет верно.

Не менее красочно поведал о сражении при Эгадских островах и Павел Орозий: «Пунийцы с флотом в четыреста кораблей и с огромной армией подступают к Сицилии. Лутаций оказался не более медлителен, а напротив, с удивительной скоростью он упреждает замыслы пунийцев. После того как ночью у Эгадских островов корабли обоих [флотоводцев] подошли друг к другу настолько близко, что чуть не переплелись их якоря, на рассвете первым дал сигнал к сражению Лутаций. Побежденный в ожесточенном сражении Ганнон развернул корабль и возглавил бегство. Некоторая часть его войска устремилась с ним в Африку, другие бежали в Лилибей» (IV, 10, 6–7). Что же касается Евтропия, то он лишь подчеркнул масштабы битвы и храбрость римлян: «В консульство Гая Лутация Катула и Авла Постумия Альбина на двадцать третий год Пунической войны на Катула было возложено ведение войны против африканцев. Он отправился с тремястами кораблями в Сицилию; африканцы снарядили против него четыреста [кораблей]. Никогда не сражались на море такие великие силы. Лутаций Катул взошел на корабль больным; в предыдущей битве он был ранен. У Лилибея, города в Сицилии, [римляне] сражались с великой римской доблестью» (II, 27). Аврелий Виктор в несколько раз увеличивает количество потерянных карфагенянами кораблей и делает командиром карфагенского флота не Ганнона, а Гамилькара: «Гай Лутаций Катул, выступив в Первой Пунической войне против карфагенян с тремястами кораблей, частью потопил, частью захватил у Эгатских островов, расположенных между Сицилией и Африкой, шестьсот вражеских судов с продовольственным и прочим грузом под командой Гамилькара и положил этим конец войне» (XLI).

При описании битвы у Эгадских островов античные авторы называют совершенно разные цифры как участвовавших в битве флотов, так и понесенных ими потерь. Орозий пишет о том, что флот Катула насчитывал 300 кораблей (IV, 10, 5), а армада Ганнона – 400 (IV, 10, 6). Потери римлян, по его мнению, составили всего 12 кораблей, а у карфагенян 63 судна были захвачены, 125 отправлены на дно, 32 000 человек попали в плен, а 14 000 убиты. Евтропий также исчисляет римский флот в 300 боевых кораблей, а карфагенский – в 400 судов (II, 27), его данные полностью совпадают с цифрами Орозия, так же как и сведения о потерях сторон в битве, за тем исключением, что количество пленных пунийцев Евтропий определяет в 13 000 человек (II, 27).

Обратимся к Диодору Сицилийскому: согласно тексту его «Истории», Катул привел к берегам Сицилии 300 боевых кораблей и 700 грузовых судов, которые не должны были принимать участие в битве. Флот Ганнона насчитывал 250 военных кораблей, количество транспортников историк не называет. Согласно Диодору, пунийцы потеряли в битве 117 судов, причем 20 из них были захвачены вместе с командами. Потери римлян историк определяет в 80 кораблей, из которых 30 утонули, а остальные более или менее пострадали. В плен попали от 4040 до 6000 пунийцев (Diod. XIV, 11).

Полибий не приводит данных о численности римского и карфагенского флотов, а лишь отмечает, что квириты построили 200 новых квинквирем (I, 59). Согласно его данным, 50 карфагенских кораблей было потоплено, а 70 захвачено вместе с командами, причем пленных оказалось «немного меньше десяти тысяч человек» (Polyb. I, 61). Если же говорить о том, какие из приведенных выше данных о потерях являются достоверными, то я отдал бы предпочтение цифрам Диодора Сицилийского. Орозий и Евтропий явно брали свои сведения из одного источника, где присутствует очень заметный перекос в пользу римлян. Полибий и Диодор в данной ситуации лица незаинтересованные, им нет никакого смысла приукрашивать подвиги квиритов. Но, в отличие от Полибия, сицилиец предоставляет более подробную информацию, ссылаясь при этом и на других историков, в частности на Филина.

Подведем итоги. Картхадашт потерпел сокрушительное поражение в решающем сражении Первой Пунической войны, причем главными виновниками катастрофы в большей степени были не римляне, а карфагенские власти. Свято уверовав, что после победы при Дрепане господство на море принадлежит Карфагену, они оставили в небрежении флот и жестоко за это поплатились. Подобная безответственность в разгар войны не могла привести ни к каким иным результатам, кроме тех, к которым привела. Карфагенские солдаты и моряки сражались храбро, и не их вина, что правительство приложило максимум усилий к тому, чтобы битва при Эгадских островах закончилась так, как закончилась, а не иначе.

Дион Кассий пишет о том, что после разгрома Ганнон бежал в Карфаген, но был схвачен, осужден и приколочен к кресту. В самом начале противостояния один Ганнон сдал римлянам Мессану и в значительной мере поспособствовал неудачному исходу войны, а другой Ганнон проиграл решающее сражение и тем самым поставил в нем жирную точку. Участь обоих была одинакова.

7. Мир. 242–241 гг. до н. э

После победы при Эгадских островах Катул атаковал город Эрицину и овладел им после кровопролитного штурма, во время которого были убиты 2000 пунийцев (Oros. IV, 10, 8). Эта катастрофическая череда неудач заставила карфагенское правительство начать мирные переговоры. Несмотря на то, что многие члены совета требовали продолжения войны, никто не знал, как это сделать. А может, и не хотели знать. На море господствовал флот Катула, Лилибей и Дрепан были в тесной осаде. Правда, Гамилькар еще сражается на Эриксе, но как долго он там продержится без припасов и подкреплений? В распоряжении правительства была армия Ганнона, однако проблема заключалась в том, как ее перебросить на Сицилию. Единственным вариантом для карфагенян было строительство нового флота, но государственная казна была пуста. Обращаться же к народу, как это сделали сенаторы в Риме, члены совета не стали. На Сицилию был отправлен корабль с посланцами совета, которые должны были наделить Гамилькара Барку неограниченными полномочиями для заключения мира с Римской республикой.

Как отнесся к этому Гамилькар? Полибий приводит свою версию развития событий: «Барка исполнил долг военачальника честно и разумно, именно: до тех пор пока положение дел допускало какую-нибудь надежду на успех, он не останавливался ни перед какими усилиями и опасностями и, как подобает военачальнику, испытал все средства, обещавшие победу. Но когда положение ухудшилось и у него не оставалось более никакой надежды на спасение вверенных ему воинов, Барка сознательно и благоразумно покорился обстоятельствам и отправил к римлянам послов для переговоров об окончании войны и заключении мира. От вождя требуется, чтобы он умел одинаково верно определять моменты как для победы, так и для отступления» (I, 62).

Несколько иначе изображает настроение Гамилькара Корнелий Непот: «Он, горя желанием сражаться, решил все же хлопотать о мире, поскольку понимал, что отечество, истощившее свои средства, не в состоянии более выносить превратности войны; но при этом он уже тогда лелеял мысль возобновить борьбу при первых же благоприятных обстоятельствах и биться с римлянами до тех пор, пока они не победят в честном бою или не поднимут руки вверх в знак поражения. С таким намерением он и заключил мир, проявив при этом особое упорство: когда Катулл настаивал на том, что война может быть прекращена только при условии, если Гамилькар и его люди, занимавшие Эрикс, удалятся из Сицилии, сдав оружие, тот заявил, что отечество его согласно подчиниться, но сам он скорее умрет, чем возвратится домой с таким позором, ибо недостойно его чести выдать противнику то оружие, которое родина вручила ему на битву с врагом. И Катулл уступил его непреклонности» (Nep. Ham.1). В изображении Корнелия Непота Гамилькар предстает бесстрашным воином, полководцем, который не считает себя побежденным. Человеком, готовым сражаться за свою честь и честь страны до конца, несмотря на то, что шансы на победу были минимальные. Лично мне трактовка Непота нравится больше, чем рассказ Полибия.

Катул с радостью ухватился за мирные инициативы Барки. Римский полководец знал, насколько республика истощена войной и что если борьба вспыхнет с новой силой, то ее исход предсказать будет трудно. С другой стороны, Гай Лутаций понимал, что ему представился уникальный шанс победоносно закончить эту войну и навеки вписать свое имя в историю. Скоро должен был прибыть новый консул и сменить Катула на посту командующего, поэтому военачальник справедливо опасался, что лавры победителя могут достаться другому человеку. Исходя из этих соображений, Гай Лутаций согласился заключить мирный договор с Карфагеном и выполнил все требования Барки.

Что касается Гамилькара, то для него война с Римом будет продолжаться до самой смерти. Пусть и в несколько другой форме.

* * *

Полибий в общих чертах приводит текст вышеупомянутого договора: «На нижеследующих условиях, если они угодны будут и народу римскому, должна быть дружба между карфагенянами и римлянами: карфагеняне обязаны очистить всю Сицилию, не воевать с Гиероном, не ходить войною ни на сиракузян, ни на союзников их; карфагеняне обязаны выдать римлянам всех пленных без выкупа; карфагеняне обязаны уплатить римлянам в продолжение двадцати лет две тысячи двести эвбейских талантов серебра» (I, 62). Условия соглашения были достаточно мягкими и вызвали в Риме справедливое возмущение. На Сицилию отправилась комиссия из десяти сенаторов, чтобы на месте разобраться в ситуации и принудить пунийцев к миру на более выгодных для римлян условиях. Но толку от этого было немного, поскольку, ознакомившись с положением дел на острове, уполномоченные оставили суть договора без изменений и ужесточили только некоторые пункты. Например, сократили срок выплаты контрибуции до десяти лет и потребовали от карфагенян очистить все острова между Италией и Сицилией. Рим был крайне измучен войной и находился не в том положении, чтобы загонять противника в угол.

О том, в каком плачевном положении находилась республика, свидетельствует один показательный факт. Тит Ливий пишет, что в начале Первой Пунической войны «цензоры проводят перепись с очистительными жертвами; граждан насчитано 382 234 человека» (Per.16). После 249 года до н. э. историк сделает запись несколько иного свойства: «граждан по переписи насчитано 241 212 человек» (Per.19). Ситуация для римлян выглядит крайне удручающей, и было бы странно, если бы они рискнули радикально изменять условия мирного договора в свою пользу. Его дополненный текст мы также находим во «Всеобщей истории» Полибия: «Карфагеняне обязуются очистить Сицилию и все острова, лежащие между Италией и Сицилией. Союзники той и другой стороны должны быть обоюдно неприкосновенны. Ни одна сторона не вправе во владениях другой приказывать что-либо, возводить какое-либо общественное здание, набирать наемников, вступать в дружбу с союзниками другой стороны. В десятилетний срок карфагеняне обязуются уплатить две тысячи двести талантов и теперь же внести двести. Всех пленников карфагеняне обязуются возвратить римлянам без выкупа» (Polyb. II, 27).

Со слов Аппиана, договор выглядел следующим образом: «Условия, на которых они договорились, были следующие: пленников из числа римлян и перебежчиков, сколько их ни было у карфагенян, тотчас отдать римлянам и отказаться в пользу римлян от Сицилии и других меньших островов, которые находились около Сицилии; карфагеняне не должны начинать войны с сиракузянами или с тираном Сиракуз Гиероном, не должны набирать наемников в Италии, обязаны внести как контрибуцию римлянам за войну две тысячи эвбейских талантов в двадцать лет, привозя в Рим взнос каждого года. Эвбейский же талант имеет семь тысяч александрийских драхм» (V, 2). Как видим, историк из Александрии просто объединил первоначальный и дополненный тексты договоров в один.

Некоторые подробности добавляет Евтропий: «Пленные римляне, которыми владели карфагеняне, были возвращены. Также карфагеняне запросили, чтобы им было позволено выкупить пленных из числа тех африканцев, которыми владели римляне. Сенат повелел отдать без выкупа тех, кто был под общественной охраной; тех же, которыми владели частные лица, вернуть в Карфаген, выплатив владельцам выкуп большей частью из казны, а не [за счет] карфагенян» (II, 27). Аврелий Виктора просто свалил все в кучу, когда рассказывал об условиях, которые Катул выдвинул побежденным карфагенянам: «По просьбе пунийцев он предоставил им мир на следующих условиях: уступить [римлянам] Сицилию, Сардинию и прочие острова, расположенные между Италией и Африкой, очистить Испанию до Эбро» (XLI). Сардинию римляне захватят только через несколько лет, а что касается Испании, то здесь историк явно подразумевал соглашение между Римом и карфагенским полководцем Гасдрубалом Красивым, заключенное в 222 году до н. э.

Как оценивать данный договор? Отказ карфагенян от Сицилии лишь зафиксировал существующее положение дел, поскольку весь остров, за исключением Лилибея и Дрепана, был уже захвачен римлянами. А после поражения пунийского флота при Эгадских островах падение этих городов становилось лишь вопросом времени. Как и капитуляция армии Гамилькара. Контрибуцию тоже нельзя было назвать слишком большой, особенно по сравнению с той, какую римляне наложат на державу Селевкидов в 188 году до н. э., – 15 000 талантов! По сравнению с этой астрономической суммой 3200 талантов, которые должны были выплатить карфагеняне, выглядят весьма скромно. При этом сквозь заключенный договор просматривается главное – Карфаген сохранил статус великой державы. И пусть он потерпел в войне поражение, это не значило, что он от нее не оправится, удар, нанесенный Римом, не был смертельным. Противоречия между двумя державами не получили должного разрешения, и вопрос дальнейшего выяснения отношений просто откладывался до лучших времен, что делало новую войну неизбежной.

Так почему же в Первой Пунической войне при практически равных возможностях победил Рим, а не Карфаген? Причин можно назвать несколько, но главной будет только одна: «То, что римлян наибольше побуждало к войне, был воинственный дух их» (Polyb. I, 59). Члены карфагенского совета могли сколько угодно сотрясать воздух воинственными заявлениями после поражения у Эгадских островов и громко требовать продолжения боевых действий, но что было толку от этих криков? В схожей ситуации сенаторы обратились к гражданам Рима за помощью и получили ее, а в Карфагене мы ничего подобного не наблюдаем. Возможно, в правительстве знали, что толку от такого призыва не будет. Да и карфагенских олигархов могла обуять жадность, поскольку затраты на создание нового флота легли бы и на них. По большому счету, практически со всеми встававшими перед ними во время войны проблемами карфагеняне успешно справлялись. Когда некомпетентность высшего командного состава пунийской армии стала просто зашкаливать и возникла угроза самому существованию государства, появился спартанец Ксантипп, резко изменивший ход войны. А затем пришли командир гарнизона Лилибея Гимилькон и Гамилькар Барка, показавшие римлянам, что и карфагеняне умеют хорошо воевать на суше. Аналогичная ситуация сложилась и в войне на море. После унизительных поражений при Милах и мысе Экном, происшедших в результате самоуверенности и ошибок пунийских флотоводцев, карфагеняне сделали правильные выводы. Бездарных командиров сменили талантливые военачальники Атарбал и Карталон. Они противопоставили грубой римской силе маневр и профессионализм карфагенских моряков, что привело к блистательной победе у Дрепана, а затем и к отказу квиритов от борьбы за господство на море. Но роковую роль сыграла безответственность правительства Картхадашта, оставившего флот в небрежении. И здесь мы вновь подходим к тому, что Полибий назвал «воинственным духом». Если римляне сознательно пошли на огромные затраты ради достижения победы и пожертвовали личные средства на строительство флота, то карфагеняне этого решающего шага не сделали. По мнению Полибия, финал был вполне закономерен: «Как бы то ни было, в описанной выше войне оба государства оказались равносильными как по смелости замыслов и могуществу, так в особенности по ревнивому стремлению к господству; но что касается граждан, то во всех отношениях римляне проявили большую доблесть» (I, 63). С этим мнением невозможно не согласиться.

Итоги Первой Пунической подвел Полибий: «Такой конец имела война из-за Сицилии между римлянами и карфагенянами, и таковы были условия мира. Длилась она непрерывно двадцать четыре года и была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны нам в истории. Не говоря о прочих битвах и средствах вооружения, о чем рассказано нами выше, в одном из сражений противники выставили больше пятисот, а в другом – немного меньше семисот пятипалубных судов. В этой войне римляне потеряли до семисот пентер, считая и погибшие в кораблекрушениях, а карфагеняне – до пятисот» (I, 63). В похожем духе высказался и Аппиан: «Этим окончилась первая война римлян и карфагенян из-за Сицилии, продолжавшаяся двадцать четыре года. Во время этой войны у римлян погибло семьсот кораблей, у карфагенян – пятьсот. Таким образом, римляне овладели большей частью Сицилии, которой целиком раньше владели карфагеняне; на жителей острова они наложили подати и, распределив морские повинности между городами, стали посылать в Сицилию на каждый год претора. В вознаграждение за ту помощь, которую сиракузский тиран Гиерон оказал им в этой войне, они сделали его другом и союзником» (V, 2).

Именно для Гиерона установление римского господства над островом было наибольшей проблемой, поскольку ни о какой самостоятельной внешней политики Сиракуз теперь даже речи не было. С карфагенянами царь мог торговать и воевать, заключать договоры и разрывать их, а с римлянами ему оставалось только одно – подчиняться. И если самого Гиерона такое положение дел в какой-то мере устраивало, то его подданных – нет. Что и проявилось после смерти царя во время Второй Пунической войны.

Но еще большие последствия первая война с Карфагеном имела для Римской республики: «Отсюда ясно, что римляне не случайно и бессознательно, как думают о том некоторые эллины, но с верным расчетом и по изощрении своих сил в столь многочисленных и важных битвах не только возымели смелую мысль о подчинении и покорении мира, но и осуществили ее; доказать это мы поставили себе целью с самого начала» (Polyb. I, 63). По мнению греческого историка, именно с этой победы начался путь квиритов к всемирному владычеству, для них эта война стала лишь очередной ступенькой наверх.

* * *

Огромную роль в том, что Первая Пуническая война закончилась в пользу Рима, сыграл Гай Лутаций Катул. Именно он смелой атакой захватил гавань Дрепана и заблокировал город, благодаря его неустанным стараниям римский флот превратился в грозную силу. Грамотное руководство Катула в битве при Эгадских островах привело к разгрому пунийской армады. Гай Лутаций проявил себя как талантливый организатор, храбрый воин и толковый военачальник. Его заслуги перед Римом были бесспорны, и отрицать их было глупо. Но неожиданно разразился скандал.

Слово предоставляется Валерию Максиму: «Есть смысл рассказать о судебном процессе, на котором триумфальное право оспаривалось и победило в прениях между самыми высокопоставленными людьми. Консул Гай Лутаций и претор Квинт Валерий уничтожили крупный пунийский флот близ Сицилии, и в связи с этим сенат постановил предоставить триумф консулу Лутацию. Когда же Валерий запросил для себя то же право, Лутаций ответил, что нечестиво для триумфа ставить на один уровень более высокую и более низкую ветви власти. Дебаты настойчиво продолжались. Валерий призвал Лутация к торжественной клятве, что пунийский флот действительно был уничтожен под его командованием. Лутаций не колеблясь подтвердил это. Судьей в их споре был назначен Атилий Калатин, и при нем Валерий сообщил, что раненый консул все сражение пролежал на носилках, а ответственность за командование принял на себя он. Тогда Калатин, прежде чем Лутаций поведал свою версию, сказал: “Ответь, Валерий, если вы двое, имея разные мнения, спорите насчет того, кому следует приписать успех битвы, то, как по-твоему, что ценится выше: команды консула или претора?” Валерий ответил, что он не оспаривает первенство консульских полномочий. “А теперь так, – сказал Калатин, – допустим, ты получил два взаимоисключающих предсказания, какому из них ты скорее последуешь?” “Конечно, консульскому”, – ответил Валерий. “Вот теперь понятно, – сказал Калатин, – раз уж я взялся рассудить вас насчет того, чьи команды и предсказания первичны, и ты признался, что в обоих случаях консульские, для меня сомнений не осталось. Поэтому, Лутаций, хотя ты еще ничего не сказал, я склоняюсь в твою пользу”. Удивительным образом был решен этот открытый спор: судья добился права высочайшей чести для более достойного Лутация, но и на Валерия не легло пятно бесчестия, хоть он и домогался награды за храбрую и успешную битву не совсем законным путем» (II, 8.2).

И все-таки Фальтон триумф получил. Торжественное вступление в столицу Гая Лутация состоялось 4 октября 241 года до н. э., а через два в триумфальном шествии по Риму прошествовал и Квинт Валерий.

V. Карфаген

1. Восстание. 241–240 гг. до н. э

Карфагенская армия покидала Сицилию. Пунийцы оставили лагерь на Эриксе и прибыли в окрестности Лилибея, где Гамилькар неожиданно сложил с себя обязанности главнокомандующего и уплыл в Африку. Полководец не мог смириться с тем, что карфагенское правительство, вместо того чтобы продолжать борьбу, решило заключить с римлянами позорный мир. Армия Гамилькара Барки не была побеждена на поле боя, наоборот, ситуация в Сицилии складывалась так, что в любой момент мог наступить перелом в войне. Гамилькар знал, насколько был истощен Рим и каких трудов стоило сенату собрать деньги на строительство нового флота. Если бы командующий карфагенским флотом Ганнон проявил чуть больше предусмотрительности, то все могло сложиться по-другому. Мало того, Гамилькар полагал, что и после поражения у Эгадских островов ничего потеряно не было. Просто правительству и гражданам Карфагена надо было проявить ровно столько же стойкости и самоотверженности, сколько проявили их враги в Риме. Однако карфагеняне смалодушничали и решили капитулировать. Гамилькар не желал больше участвовать в национальном позоре и поэтому поспешил покинуть Сицилию.

Эвакуацией карфагенской армии в Африку занялся комендант Лилибея Гескон. Это был умный и дальновидный человек, хорошо знающий, что представляют собой наемные солдаты. Военачальник умел разговаривать с этим разношерстным воинством и пользовался определенным уважением среди солдат удачи. Это было особенно важно ввиду того, что армия была многонациональной: «Войска состояли частью из иберов и кельтов, частью из лигистинов и балеарян, и лишь немного было полуэллинов[69], большею частью перебежчики и рабы; самую многолюдную долю наемников составляли ливияне» (Polyb. I, 67). Как видим, публика была самая разнообразная.