Помоги проекту - поделись книгой:
Гескон исходил из того, что если переправить в Африку всех наемников сразу, то это может привести к очень негативным последствиям. Во-первых, большое скопление вооруженных людей в одном месте уже само по себе представляет опасность, а во-вторых, карфагенскому правительству будет гораздо проще выплатить деньги наемникам по частям, а не всю сумму разом. Гескон полагал, что, как только первая партия прибывших воинов высадится в Карфагене, власти с ними рассчитаются и отправят по домам. Поэтому комендант Лилибея отправлял войска из Сицилии по частям и с достаточно большими промежутками. Он и предположить не мог, что глупость и жадность соотечественников разрушат все его разумные начинания.
После окончания войны с Римом Карфаген находился в крайне сложном положении, его казна была полностью истощена. Тем не менее при желании можно было найти средства для того, чтобы расплатиться с наемниками, особенно с учетом того, как грамотно действовал Гескон. Трудно сказать, кому первому из членов карфагенского правительства пришла в голову безумная мысль, что если все наемники соберутся в Карфагене, то они добровольно откажутся от некоторой части причитающихся им денег. Остальные представители правящей элиты с энтузиазмом ухватились за предложенную идею, но при этом даже не подумали, как этот бред можно воплотить в жизнь. Неужели финансовые воротилы Картхадашта не знали, что человек редко отказывается от денег по собственной воле, а тем более – если они заработаны собственным потом и кровью? Знали, не могли не знать. Тем не менее правительство проявило удивительную политическую близорукость, граничившую с откровенной глупостью. Члены совета даже не потрудились проанализировать ситуацию, чтобы понять, к каким катастрофическим последствиям может привести их погоня за прибылью и чем может обернуться для страны подобная безответственность.
Отряды наемников один за другим прибывали в Карфаген и располагались на постой в городских предместьях. Это сразу же породило массу проблем, поскольку толпы вооруженных людей без дела шатались по улицам столицы, задирали горожан и провоцировали различные конфликты. Пьянство и драки были среди наемников обычным явлением, и чем дольше они находились в городе, тем больше накалялась обстановка. Резко усилилось количество грабежей и разбойных нападений, которые теперь происходили не только по ночам, но и при свете дня. Карфагеняне боялись выходить на улицы, прятались по домам и в итоге были вынуждены потребовать от властей навести порядок в Карфагене. Командиров наемников вызвали на заседание совета и предложили покинуть Картхадашт. Им предлагалось увести войска в город Сикка[70] и там дожидаться, когда будет собрана необходимая сумма денег для выплаты жалованья. А чтобы воины не чувствовали себя обиженными, власти Карфагена выдадут солдатам деньги на необходимые нужды. Военачальников такое предложение полностью устроило, и они отправились сообщить об этом своим людям.
Наемникам уже надоел Карфаген, и они с радостью восприняли идею покинуть опостылевший город. Но теперь возникла новая проблема, потому что солдаты решили оставить в Карфагене как все свое добро, так и свои семьи. Исходили из того, что все равно скоро придется возвращаться за деньгами. В правительстве реально опасались, что в этом случае, многие воины либо быстро вернутся обратно в город, либо не захотят его покидать вовсе. Поэтому власти настояли на том, чтобы воины забрали с собой как нажитое непосильным трудом барахло, так и своих домашних. Пусть и с неудовольствием, но наемники выполнили это предписание, и вскоре горожане с облегчением наблюдали с крепостных стен Картхадашта, как на горизонте исчезают последние колонны разноплеменного воинства.
Впрочем, беды карфагенян еще только начинались. Если в столице наемники еще как-то старались держать себя в руках, то в Сикке эта братия разгулялась не на шутку. Воины отложили в сторону оружие и стали предаваться всем доступным в городе удовольствиям. Тем более что таковые там присутствовали в изобилии: «
Ничего так не подрывает армейскую дисциплину, как длительное безделье и ничегонеделание (пьяные оргии и загулы не в счет). Не стали здесь исключением и наемные войска Карфагена. В некогда грозной армии начался стремительный процесс разложения, усугубляемый неясностью ситуации с выплатой обещанных денег. Не имея достоверной информации от совета о своих финансовых делах, многие наемники стали самостоятельно высчитывать причитающиеся им суммы. В результате количество денег, которое им задолжали, выросло в несколько раз, а воины свято уверовали в то, что пунийцы заплатят им ровно столько, сколько они сами себе насчитали. Многие говорили о том, что во время боев на Сицилии карфагенские полководцы не раз обещали солдатам щедрые подарки, и теперь, когда война закончилась, пришло время их получить. Как и должно было произойти, планы карфагенских олигархов убедить наемников отказаться от причитающихся им денег потерпели крах. Мало того, солдаты теперь рассчитывали на более значительные суммы. Как известно, скупой платит дважды, и правительство Картхадашта не стало здесь исключением из общего правила.
Ситуация в Сикке была очень тревожной, когда в городе объявился наместник карфагенской Ливии Ганнон. Наемники возрадовались, поскольку решили, что сейчас им будут выплачены все долги, и, когда посланец взял слово, стали его внимательно слушать. Но чем дольше говорил Ганнон, тем большее недоумение отражалось на лицах ветеранов, а когда наместник закончил свою речь, на него смотрели как на дурачка. Солдаты не могли поверить в то, что стоявший перед ними человек только что пытался убедить их отказаться от честно заработанных денег в пользу Карфагена, потому что город находится в очень сложном финансовом положении и не может удовлетворить всех требований наемников. Но когда воины поняли, что Ганнон все-таки в здравом уме и не шутит, их настроение резко изменилось. Наемники стали собираться по группам и племенам, чтобы обсудить слова карфагенского уполномоченного, они спорили до хрипоты, решая, как поступить в сложившейся ситуации. Ганнону не доверяли, поскольку он на Сицилии не воевал, ничего солдатам не обещал, и поэтому его визит теперь рассматривался как провокация. Если воины могли потребовать исполнения своих обязательств от Гамилькара, то от Ганнона в этом вопросе не было никакого толку. Он мог просто сказать, что не знает, кто и чего пообещал солдатам во время войны.
Но и Ганнон проявил себя не с самой лучшей стороны. Наместник не был полиглотом, не владел языками и поэтому был вынужден вести переговоры с наемниками через их командиров. И здесь все зависело от того, какие цели преследовали военачальники и насколько сильно они искажали слова Ганнона. Многие действительно не понимали речей карфагенского уполномоченного, поскольку могли говорить только на своем родном языке, но некоторые из командиров сознательно придавали словам Ганнона совершенно противоположный смысл. В итоге договаривающиеся стороны так и не поняли друг друга. Возникли взаимные претензии, ситуация вновь накалилась до предела. В лагере начались разброд и шатание, солдаты стали требовать от своих командиров решительных действий в отношении карфагенского правительства. Долго тлевшие угли мятежа вспыхнули ярким пламенем, и 20 000 наемников покинули Сикку, выступив на Карфаген. Когда армия восставших разбила лагерь около Тунета, над столицей нависла смертельная угроза.
Только теперь до карфагенских властей дошло, какую чудовищную ошибку они совершили, когда пошли на поводу у своей жадности и отвергли разумные советы Гескона. Оставалось только сожалеть о том, что наемники ушли со всем своим добром и семьями, лишив карфагенян ценных заложников. Но пунийцы сами заставили их это сделать, что при сложившихся обстоятельствах еще больше усугубляло ситуацию, поскольку никаких рычагов влияния на восставшую армию у властей Карфагена не было. Мало того, в городе практически не осталось боеспособных войск, которые могли бы подавить мятеж. Поэтому карфагенянам пришлось договариваться с восставшими.
Из города в лагерь наемников зачастили многочисленные посланцы, целью которых было составить перечень требований солдат и удовлетворить их по мере возможности. Когда из Карфагена стали поступать товары первой необходимости, то наемники стали покупать их по цене, назначенной ими самими. И здесь произошло самое худшее из того, что могло случиться: видя, что пунийцы их боятся, мятежники стали выдумывать все новые и новые требования, а перепуганные насмерть власти спешили их исполнить. Лавина сорвалась и покатилась вниз, а остановить ее уже не было возможности. По свидетельству Полибия, наемники потребовали, чтобы им заплатили за павших во время войны лошадей, а также за хлеб, который не был своевременно доставлен в расположение. Причем расчеты должны были производиться по ценам, установленным в военное время (Polyb. I, 68). Но карфагенское правительство проглотило и эту выходку разбушевавшихся воинов. Солдаты искренне полагали, что раз они ушли с Сицилии непобежденными после долгих лет войны с римлянами, то вряд ли теперь в регионе найдется сила, способная оказать им сопротивление. Карфагенское правительство оказалось загнано в угол и не придумало ничего лучше, как доверить ведение переговоров с восставшими одному из военачальников, воевавших на Сицилии. Человеку, которого солдаты знали и уважали. Проблема заключалась в том, что сделать это надо было значительно раньше. К тому же солдаты не хотели видеть в качестве посла Гамилькара Барку, они были раздражены тем, что он по доброй воле отказался от командования армией, бросил их на Сицилии и уплыл в Карфаген. Идеальной кандидатурой для ведения переговоров представлялся комендант Лилибея Гескон, к которому наемники относились с большим уважением, помня его заботу о них во время эвакуации армии в Африку.
Понимал ли Гескон, на какое опасное дело идет? Не мог не понимать. Но он был храбрым человеком, любил Карфаген и как солдат был готов исполнить любой приказ. Сказано договариваться с мятежниками – значит, так тому и быть. Прибыв в окрестности Тунета с крупной суммой денег, Гескон собрал командиров наемников и провел с ними переговоры. Разъяснив сложившуюся ситуацию, военачальник пообещал выплатить все долги и посоветовал не обострять отношения с карфагенянами, от которых зависит финансовое положение солдат, после чего приступил к выплатам денег. Причем повел дело очень хитро, раздавая жалованье по племенам, а не армии в целом, упорядочив таким образом довольно сложную и трудно контролируемую в сложившейся ситуации процедуру.
И действительно, дело пошло на лад, и казалось, что конфликт будет исчерпан, но неожиданно в процесс вмешались другие силы. В рядах наемников был некий италик Спендий, бывший раб, родом из Кампании, человек исключительной храбрости. Спендий был силен как Геракл, но, при всех своих несомненных достоинствах, исходил из того, что собственная жизнь дороже общих интересов. Он был римским перебежчиком, а к перебежчикам квириты относились с исключительной жестокостью и при заключении мирного договора всегда требовали их выдачи. Полибий ничего не пишет о том, что пункт о перебежчиках имел место в соглашении между Римом и Карфагеном после окончания Первой Пунической войны. Но это не значит, что его не было, поскольку греческий историк излагает эти события очень кратко. У Спендия были все основания тревожиться за свое будущее, потому что карфагеняне могли его выдать римлянам. Поэтому он стал сеять раздор между наемниками и Гесконом, прилагая максимум усилий, чтобы примирение между сторонами не состоялось. В этом деле у него нашелся достойный помощник.
В смутные времена всегда появляются личности, желающие половить рыбу в мутной воде и добиться для себя определенной выгоды. Именно к таким людям и относился ливиец Матос, типичный солдат удачи. Будучи в отличие от Спендия свободным человеком, он принимал самое активное участие в мятеже и больше всех агитировал за восстание против Карфагена. Но когда увидел, что враждующие стороны пришли к согласию, а правительство стало выплачивать наемникам деньги, не шутку испугался. Опасаясь, что когда все закончится, то с него спросят по всей строгости карфагенских законов, Матос примкнул к Спендию и стал подстрекать ливийцев к дальнейшему мятежу. Он говорил соотечественникам, что, как только армия будет распущена и большинство наемников вернутся на родину, то карфагеняне покарают ливийцев за учиненные беспорядки. Эти слова падали на благодатную почву, поскольку ливийцы больше всех страдали от произвола карфагенских властей.
В результате провокационных действий Спендия и Матоса среди наемников снова начались волнения, Гескона стали упрекать в том, что он задерживает выплаты за хлеб и утерянных лошадей. Ливийцы устроили очередное собрание, к ним присоединились остальные племена и отряды, а затем перед возбужденной толпой стали выступать Матос и Спендий. Их агитация имела успех среди солдат, и когда слово взяли командиры, не желавшие конфликта с карфагенянами, Спендий с Матосом дружно заорали: «
Гескон понимал, к чему все идет, но как-то повлиять на события уже не мог. У него была еще возможность спастись, но он поступил иначе и решил исполнить свой долг до конца. Что греки, что римляне всегда были негативно настроены по отношению к карфагенянам, но в этот раз Полибий отдает должное мужеству коменданта Лилибея: «
Аппиан пишет, что инициаторами мятежа оказались галлы и ливийцы: «
Восставшие понимали, что предстоят тяжелые бои и им необходима база, откуда они могли бы получать пополнение, снаряжение и продовольствие. Полибий не пишет о том, кому из предводителей наемников пришла в голову идея привлечь к восстанию племена ливийцев, но скорее всего это был Матос, ливиец по происхождению. Если бы это удалось сделать, то стратегическая ситуация в регионе радикально бы изменилась в пользу мятежников. Во время войны с Римом правительство Карфагена вело очень жесткую политику по отношению к подвластному ливийскому населению, у жителей сельской местности забирали половину урожая, а налоги на горожан увеличили в два раза. Как заметил Полибий, «
В ливийские города отправились посланцы Матоса, и результаты превзошли все ожидания: местное население практически поголовно поддержало восставших. Узнав о том, что появилась сила, способная сокрушить могущество ненавистного Карфагена, ливийцы дали друг другу клятвы оказать всяческое содействие наемникам и добровольно отдавали драгоценности и дорогие вещи в казну мятежников. Спендий и Матос воспользовались этим обстоятельством и раздали солдатам деньги, чем еще больше укрепили свой авторитет в войсках. Восставшие не только получили средства для дальнейшего ведения войны, теперь в их лагерь стало регулярно поступать продовольствие. Со всех сторон подходили отряды ливийцев, армия Матоса и Спендия росла с каждым днем и вскоре уже насчитывала 70 000 человек (Polyb. I, 73). Ядром этой армии и самыми боеспособными ее частями были наемники, прошедшие через горнило Первой Пунической войны. Служа под командованием Гамилькара Барки, эти воины не уступали римским легионерам на поле боя и были способны решать любые поставленные перед ними задачи. Но их локальное выступление неожиданно переросло в восстание ливийцев и теперь угрожало самому существованию Карфагенской державы. Однако в столице до поры до времени не понимали размеров нависшей опасности и не осознали, что положение дел изменилось в худшую сторону.
Вскоре руководители восстания перешли к активным действиям. Во избежание различных непредвиденных случайностей наемники сильно укрепили свой лагерь в окрестностях Тунета, после чего разделили войска и взяли в осаду Утику и Гиппакрит, города, имеющие стратегическое значение. Местное население отказалось присоединиться к мятежу и теперь было вынуждено отсиживаться за крепостными стенами в ожидании помощи из Картхадашта.
Но шансов на то, что карфагеняне в ближайшее время выручат осажденные города, практически не было, потому что и столица находилась в критическом положении. Карфаген оказался отрезан от внешнего мира со стороны суши, отряды мятежников периодически перекрывали перешеек между озером и морем, по которому можно было попасть в город. Наемники закрепились на позициях около Утики и Тунета, иногда приближаясь к столице на безопасное расстояние. В Карфагене царила паника, слухи один другого страшнее будоражили воображение горожан.
Главная проблема заключалась в том, что власти Карфагена оказались совершенно не готовы к такому повороту событий. Они смирились с мятежом наемников и стали готовиться к его подавлению, но восстание ливийского населения застало их врасплох. Военный потенциал восставших увеличился в несколько раз, а среди правящей элиты Карфагена воцарилась растерянность, поскольку положение складывалось хуже некуда. Полибий просто блестяще обрисовал то катастрофическое положение, в котором оказалась Карфагенская держава: «
В эти трудные времена правительство наконец-то взялось за ум. Поскольку в данный момент государство не располагало боеспособными вооруженными формированиями, то в армию призвали всех граждан, пригодных для воинской службы. Все корабли, уцелевшие в битвах Первой Пунической войны, были оснащены заново и укомплектованы командами гребцов, но, поскольку пентер не хватало, то флот усилили большими лодками. Командиры день и ночь тренировали отряды пехоты и городской конницы, в столицу морем прибывали новые отряды наемников, набранные в областях, не затронутых восстанием. В самом Карфагене находилось около двух сотен боевых слонов, что значительно усиливало ударный потенциал новой армии. Но войскам требовался командующий, и на эту должность был назначен Ганнон, имевший некоторый опыт войны против ливийских племен и нумидийцев. Выбор оказался на редкость неудачным, поскольку, будучи прекрасным организатором, Ганнон оказался бездарным военачальником: «
2. Битва при Утике. 240 г. до н. э
Карфагенская армия выступила на помощь осажденной Утике. Впереди мчалась кавалерия, следом топали боевые слоны, а замыкали движение отряды тяжеловооруженной пехоты и мобильные войска. Ганнон в окружении телохранителей ехал в середине колонны и с гордым видом обозревал марширующие ряды пехотинцев. Командующий был уверен в победе: по его мнению, атакующие Утику банды должны были разбежаться при одном виде карфагенских боевых слонов, что, собственно, и произошло: мятежники, узнав о прибытии армии Ганнона, не рискнули вступать с пунийцами в открытый бой, а укрылись в укрепленном лагере.
Ганнон, убедившись, что противник не собирается атаковать его войска, велел разбивать лагерь, а сам отправился в город. Раздуваясь от чувства собственной значимости, командующий проехал по улицам Утики и важно прошествовал на заседание городского совета. Там он заявил, что, поскольку противник засел за укреплениями и не собирается их покидать, то без штурма не обойтись. Поэтому карфагенянам понадобятся метательные машины, которые в большом количестве стоят на стенах Утики. По приказу Ганнона воины гарнизона стали разбирать баллисты и катапульты, перевозить их в карфагенский лагерь, где технику собирали заново и выкатывали на позиции. Весь остаток дня пунийцы готовились к предстоящей атаке на лагерь мятежников, и только когда на землю опустилась ночь, в расположении карфагенян воцарилась тишина.
Рано утром Ганнон построил войска в боевой порядок и начал наступление на позиции восставших. Метательные машины дали дружный залп, град тяжелых стрел и камней громыхнул в лагерные ворота и опрокинул на землю тяжелые створы. Баллисты и катапульты не переставая били по валам, где толпились мятежники, в конце концов прогнав их с укреплений внутрь лагеря. Наемники сбежались к воротам, прикрылись большими круглыми щитами и выставили копья, приготовившись отразить атаку. Ганнон выехал перед строем пехоты, покрасовался на глазах подчиненных и картинно указал мечом на вражеские позиции. Послышались команды погонщиков, и боевые слоны устремились к воротам лагеря. Наемники пришли в ужас, но не успели что-либо предпринять, как серые исполины врезались в ряды солдат и моментально втоптали их в землю. Защищавший ворота отряд был полностью уничтожен, в течение нескольких минут превратившись в груду растоптанных и растерзанных мертвых тел. К этому времени командиры восставших построили посреди лагеря войска в боевые порядки, но это никаким образом не повлияло на ситуацию. Слоны шли через лагерь, сокрушая все на своем пути, давя палатки рядовых и сминая шатры командиров. Балеарские пращники и лучники осыпали приближающуюся элефантерию градом метательных снарядов, но погонщики еще быстрее погнали слонов, и разъяренные животные вломились в строй наемных солдат, произведя среди них страшное опустошение.
Сражение превратилось в бойню, зажатые на узком пространстве мятежники не смогли разомкнуть ряды и понесли чудовищные потери. Слоны неистовствовали, поражая бивнями и топча ногами вражеских солдат, рев животных заглушал лязг оружия и крики сражающихся. В это время через валы перевалила карфагенская пехота и с ходу вступила в бой. Не выдержав столь сокрушительного натиска, наемники бросились прочь из лагеря. Толпы охваченных паникой солдат стали разбегаться по окрестностям, и командирам мятежников с большим трудом удалось остановить и вновь собрать свои войска. Восставшие закрепились на высоком холме, густо заросшем растительностью. Воины смогли отдышаться и привести себя в порядок, в то время как их военачальники решали, что делать дальше.
Совсем иначе повел себя Ганнон. Командующий объехал вражеский лагерь, заваленный телами убитых и раненых врагов, долго смотрел вслед убегающим наемникам, после чего развернул коня и поехал в Утику. Небрежно бросив через плечо командирам, чтобы они проследили за порядком в войсках и увели с поля боя слонов, Ганнон покинул место сражения. Прибыв в город, командующий сбросил запыленные доспехи, принял ванну и вскоре с кубком вина в руках рассказывал представителям городского совета Утики о том, как он храбро сражался против восставших. Отцы города почтительно кивали головами и со всем вниманием слушали плавно текущую речь великого человека. Время летело незаметно, и не один кубок был опорожнен за пиршественным столом, когда в зал неожиданно ворвался карфагенский командир и доложил изумленному Ганнону, что его армия разбита и бежит к Утике. Военачальник так резво выскочил из-за стола, что опрокинул на свою белую одежду кубок с вином. Не обращая на это внимания, Ганнон поспешил на улицу, вскочил на коня и помчался к городским воротам.
К этому моменту ситуация на поле боя изменилась радикально. Пока карфагенский военачальник праздновал победу, командиры наемников действовали быстро и решительно. Заметив, что карфагенские солдаты после победы расслабились, перестали соблюдать дисциплину и разбрелись в поисках добычи, они приказали своим людям идти в атаку. Мятежники лавиной скатились с холма и ударили по ничего не подозревающим карфагенянам. Ни о каком сопротивлении даже речи не было: побросав щиты и копья, пунийцы обратились в бегство. Боевые слоны и конница в это время уже находились в карфагенском лагере, и поэтому прикрыть убегающих пехотинцев было некому. Наемники отбили свой лагерь и продолжили наступление, захватив все метательные машины пунийцев.
У ворот Утики царила страшная давка, тысячи карфагенских воинов пытались как можно скорее попасть в город и оказаться под защитой крепостных стен. Ганнон резко осадил коня перед толпой и попытался призвать подчиненных к порядку, но вид командующего в залитой вином праздничной одежде не внушал солдатам никакого уважения. Поток перепуганных беглецов продолжал неудержимо вливался в Утику и растекаться по городским улицам. Спрыгнув с коня, Ганнон быстро поднялся на крепостную стену, чтобы посмотреть, не приближается ли неприятель к городу. Но наемники, отбив свой лагерь и завладев метательными машинами карфагенян, не стали больше в этот день искушать судьбу и прекратили боевые действия. Ганнон шумно вздохнул и вытер вспотевший лоб. В этот раз ему крупно повезло, и боги были явно на его стороне, но кто знает, долго ли это везение будет продолжаться?
Но на этом беды Ганнона и карфагенян не закончились. Через некоторое время военачальник привел в порядок свое потрепанное воинство и вновь выступил против восставших, желая взять реванш за обидный разгром. Спустя несколько дней около города Горза он мог дважды разгромить мятежников и оба раза упустил такую возможность.
Битва при Утике закончилась серьезным поражением карфагенской армии, и виноват в этом был только один человек – Ганнон. Хотя у пунийцев изначально было больше шансов одержать победу, чем потерпеть неудачу, но карфагенский командующий ее упустил «
О том, какова была численность противоборствующих войск, информации нет. С уверенностью можно говорить только о том, что под Утикой действовала примерно треть мятежной армии. Часть солдат оставалась в лагере под Тунетом, часть осаждала Гиппакрит, а остальные пытались овладеть Утикой. Поэтому и здесь Ганнону повезло. Однако воспользоваться таким неожиданным подарком судьбы у карфагенянина не хватило ни предусмотрительности, ни воинского таланта.
Наемники очень грамотно использовали свой успех. По приказанию Матоса на перешейке, соединяющем Карфаген с материком, был выстроен укрепленный лагерь, где засел сильный гарнизон, и теперь мятежники контролировали единственный сухопутный путь в город. На столицу надвигалась катастрофа.
3. Гамилькар наступает. 240–239 гг. до н. э
Катастрофа под Утикой заставила карфагенское правительство пересмотреть свои взгляды на многие вещи, речь уже шла о самом существовании государства, и члены совета больше не имели права на ошибку. Ведение войны против наемников было решено возложить на Гамилькара Барку и вновь назначить его командующим армией. Гамилькар не стал разыгрывать перед посланцами совета обиженную добродетель и демонстративно отказываться от командования, а сразу ответил согласием. Барка любил Карфаген и понимал всю сложность ситуации, в которой оказалась страна. Главные силы армии под начальством Ганнона бесцельно маневрировали где-то в окрестностях Утики, поэтому правительство смогло выделить в распоряжение Гамилькара лишь 10 000 конных и пеших воинов гражданского ополчения Картхадашта и 70 боевых слонов. Но командующего это не смутило, он сразу же перешел к активным действиям.
Наибольшая трудность, по мнению Гамилькара, заключалась в том, чтобы вывести армию из Карфагена на оперативный простор. Мятежники перекрыли дорогу, связывающую город с материком, причем сделали это очень грамотно. Перешеек, где проходила дорога, был покрыт труднопроходимыми холмами и пересекался полноводной рекой Макора, через которую был один-единственный мост. У этого моста находился укрепленный лагерь, а на возвышенностях Матос расположил сильные отряды, тем самым сделав практически невозможным прорыв карфагенской армии из города. Но теперь противником ливийца был не бездарный Ганнон, а Гамилькар Барка, герой войны на Сицилии.
Полководец очень хорошо знал окрестности родного города, где прошли его детство и молодость, бесчисленное количество раз он охотился в этих местах и поэтому обладал всей полнотой информации об особенностях рельефа местности. Знал такие секреты, о которых его противники не имели ни малейшего понятия. Гамилькар поднялся на одну из исполинских башен укреплений Карфагена, откуда открывался вид на перешеек, и стал обдумывать план предстоящей операции. Атаковать в лоб позиции наемников было бессмысленно, это могло привести к огромным потерям, а положительный результат никто не гарантировал. Совершить обходной маневр возможным не представлялось, узость перешейка мешала это сделать. Переброска армии на кораблях тоже исключалась, поскольку в распоряжении Гамилькара не было транспортных судов для перевозки боевых слонов. А вступать в битву с мятежниками без поддержки элефантерии, по мнению командующего, было самоубийством. Противник превосходил карфагенян численно и просто раздавил бы небольшую армию Гамилькара.
Поэтому полководец действовал иначе. Он знал, что когда ветры дуют в определенном направлении, то устье Макора заполняется песком и тогда в этом месте реку можно перейти вброд. Поэтому Гамилькар вывел войска за линию городских укреплений и стал выжидать подходящего момента. Когда ветер подул в нужную сторону, полководец приказал под покровом темноты покинуть лагерь, вывел армию к устью реки и перешел на противоположный берег. Не только мятежники, но даже жители города не заметили этого маневра, настолько тихо и искусно все было сделано. Армия вышла на оперативный простор.
Для восставших, засевших в лагере и охранявших дорогу через перешеек, появление в тылу войск Гамилькара было полной неожиданностью. Но Спендий быстро сориентировался в обстановке и повел на выручку товарищам 15 000 человек из лагеря под Утикой. Навстречу ему от перешейка выступили 10 000 воинов, и вскоре армия Гамилькара оказалась зажатой между превосходящими силами противника. Перед атакой на пунийцев командиры наемников встретились и вкратце обсудили детали предстоящего сражения. Было решено нанести удар всеми силами по приближающейся карфагенской колонне. И хотя мятежники превосходили карфагенян числом, это еще не гарантировало им победы. Главной проблемой для восставших стало отсутствие человека, имевшего опыт руководства крупными войсковыми соединениями, хотя грамотных командиров младшего и среднего звена среди наемников было предостаточно. Гамилькар же был одним из лучших полководцев эпохи, что и сыграло решающую роль в грядущем столкновении.
Карфагенская армия шла походным строем, впереди двигались боевые слоны, за ними – кавалерия и мобильные войска, замыкали колонну тяжеловооруженные пехотинцы. Когда Гамилькару доложили о том, что мятежники пошли в атаку, то полководец действовал быстро и уверенно. Он сумел по ходу движения перестроить войско, отведя в тыл конницу и слонов, а вперед выдвинул тяжеловооруженную пехоту. Карфагеняне теснее сомкнули ряды, ощетинились копьями и встретили вражескую атаку. Завязалась рукопашная схватка, мятежники наращивали натиск, а Гамилькар тем временем отводил на фланги конницу и элефантерию.
Спендий был храбрым воином и харизматическим лидером, но бездарным военачальником, не сумевшим правильно организовать нападение на вражескую армию. Поэтому наемники атаковали беспорядочно и неорганизованно: пока одни отряды вели бой с пунийцами, другие только приближались к месту сражения. Этой ошибкой воспользовался карфагенский полководец, успевший выстроить в боевой порядок конницу и слонов. И как только построение было закончено, последовала стремительная контратака. Слаженным ударом карфагеняне опрокинули мятежников и погнали их с поля боя. Толпы беглецов налетели на подкрепления, спешившие им на выручку, и в буквальном смысле слова втоптали их в землю. Произошла дикая давка, и бегство стало всеобщим. Слоны и карфагенские всадники преследовали бегущих наемников, производя страшное опустошение среди толпы, в которую превратилось некогда грозное войско. Множество восставших были раздавлены слонами, не меньше народу погибло под копытами лошадей. Всего были уничтожены 6000 мятежников, а 2000 были взяты в плен. Немало беглецов укрылись в лагере на берегу Макора, остальные побежали по направлению Утике. Но Гамилькар их не преследовал, он воспользовался неожиданной победой и приступил к решению более важной стратегической задачи – снятию блокады с Карфагена. Но пока полководец перестраивал войска и готовил атаку на лагерь, командиры наемников решили покинуть расположение и укрыться за стенами Тунета. И когда пунийцы устремились на штурм лагеря, то быстро им овладели. После этого Гамилькар стал зачищать территории вокруг Карфагена, большую часть поселений и небольших городов он взял приступом, остальные сдались на милость победителя. Осада с Утики была снята. Для карфагенян, обескураженных последними поражениями, наконец-то блеснул луч надежды.
Совсем иные настроения царили среди руководителей восстания. После понесенного поражения Спендий и командующий отрядами галлов Автарит настолько растерялись, что не знали, что делать. Матос в это время осаждал Гиппакрит, но, узнав о постигшей восставших неудаче, отправил к Спендию и Автариту гонца с посланием, в котором изложил свои соображения относительно дальнейшего ведения боевых действий. Ливиец рекомендовал товарищам держать свои войска близ вражеской армии, но в то же время избегать равнинной местности, поскольку у Гамилькара огромное преимущество в коннице и боевых слонах. Поэтому им лучше вести армию по крутым холмам и склонам гор, выжидая удобный момент для новой атаки. Матос понимал, что с появлением на театре военных действий армии Гамилькара военное счастье может окончательно изменить наемникам и наличных сил для дальнейшей борьбы с Карфагеном может не хватить. Особенно остро сказывался недостаток конницы, и Матос решил исправить положение дел. Он отправил послов с просьбой о помощи к ливийским племенам и нумидийцам, предлагая совместными усилиями уничтожить господство ненавистных пунийцев.
Одновременно с происходившими в Африке событиями вспыхнуло восстание наемников на Сардинии, где солдаты местного гарнизона убили своего военачальника Бостара и других командиров. Власти Карфагена отреагировали незамедлительно и отправили на остров армию под командованием Ганнона, но эти войска сразу же перешли на сторону мятежников. Ганнона приколотили к кресту, а всех карфагенян на Сардинии вырезали. Остров целиком оказался во власти восставших, что значительно ухудшило положение Карфагенской державы.
В это время Спендий в лагере у Тунета сформировал войско из 6000 отборных бойцов, присоединил к нему галлов Автарита и выступил против Гамилькара. Следуя советам Матоса, он передвигался исключительно по горным склонам, внимательно отслеживал действия противника и напоминал хищника, подстерегающего добычу. И неожиданно удача улыбнулась Спендию. Когда Гамилькар как обычно разбил лагерь на равнине, то неожиданно появились многочисленные отряды ливийцев и нумидийцев, откликнувшихся на призыв Матоса. Армия Спендия быстро спустилась с гор и присоединилась к союзникам, после чего вокруг расположения войск Гамилькара возникло три лагеря – наемников, нумидийцев и ливийцев. Карфагеняне оказались в ловушке.
Можно предположить, что Спендий не хотел встречаться с Баркой в открытом бою и решил просто уморить карфагенян голодом, не давая им возможности добывать продовольствие. Гамилькар осознавал всю серьезность складывающегося положения дел, однако пока не мог найти какое-либо решение. Но неожиданно ситуация вновь изменилась, и теперь уже – в пользу карфагенян. Командир нумидийцев Нарава, происходивший из знатного рода, не питал к Карфагену никакой ненависти: сам храбрый воин, он искренне восхищался Гамилькаром и его талантом военачальника. Мало того, отец Наравы некогда состоял в дружбе с представителями правящей элиты Картхадашта, и теперь эти связи унаследовал сын. В целом же непонятно, как Нарава мог оказаться в кампании Спендия и Автарита, какие причины побудили его пристать к мятежникам. Но, как бы там ни было, молодой человек вскоре одумался.
В один прекрасный день Нарава в сопровождении сотни нумидийцев появился перед воротами карфагенского лагеря и стал подавать стражником знаки рукой. Гамилькар отправил к нумидийцам своего телохранителя, и Нарава объявил посыльному, что желает лично говорить с карфагенским полководцем. В подтверждение своих добрых намерений Нарава отдал свои копья воинам личной охраны, спрыгнул с коня и без оружия отправился в карфагенский лагерь. Стоявший на валу Гамилькар все это видел, восхитился отвагой нумидийца и приказал провести его к себе в шатер. Там и состоялся достопамятный разговор, коротко изложенный Полибием.
Нарава сразу же сказал Гамилькару, что благожелательно относится к карфагенянам и пришел к знаменитому полководцу, «
Трудно сказать, чем руководствовались Спендий и Автарит, когда вопреки советам Матоса решили дать бой Гамилькару на равнине, причем именно в тот момент, когда потеряли конницу. То ли решили, что дурной пример нумидийцев может оказаться заразителен и на сторону Гамилькара перейдут ливийцы, то ли были чересчур уверены в собственных силах. Но, как бы там ни было, сражение стало неизбежно.
В центре боевых порядков Гамилькар расположил тяжеловооруженную пехоту, на флангах построения поставил карфагенскую и нумидийскую конницу, а перед фронтом выдвинул семь десятков боевых слонов. Взревели боевые трубы пунийцев, и армия Карфагена пошла в атаку. Вожаки погнали боевых слонов прямо в центр позиций мятежников, а всадники Гамилькара устремились вперед и стали охватывать фланги противника. Увидев, что враг пошел в наступление, Спендий выбежал перед строем наемников, указал товарищам на приближающего врага и призвал соратников храбро сражаться. Воины ответили командиру дружным боевым кличем, а галлы принялись восторженно колотить мечами по щитам. Выплеснув эмоции, кельты устремились навстречу пунийцам.
Бой был скоротечным и жестоким. Боевые слоны вломились в строй наемников и начали сеять жестокое опустошение в их рядах, а карфагенские и нумидийские всадники ударили по вражеским флангам. Но мятежники не дрогнули и оказали отчаянное сопротивление врагу. Прикрывшись большими щитами и теснее сомкнув ряды, наемники успешно отбивались копьями от наседавшей конницы Гамилькара. Но Нарава был искусным кавалерийским командиром, он видел, что противник стоит крепко, и поэтому быстро отозвал своих наездников назад. Перестроив воинов, он снова повел их в атаку, нумидийцы закидали кельтов дротиками, а затем вновь отступили. Не выдержав молниеносных налетов африканских всадников, галлы сломали строй и бросились на противника. Но нумидийцы в очередной раз повернули коней и рассыпались по равнине, оставив далеко позади своих преследователей. Однако стоило кельтам прекратить погоню и начать возвращаться на позиции, как африканская конница снова кинулась в атаку, поражая галлов в спину дротиками. Автарит не сумел собрать своих людей, и кельты понесли огромные потери.
Ударив по центру, слоны Гамилькара растоптали боевые порядки наемников, а подоспевшая карфагенская пехота довершила разгром. Разъяренные животные крушили все на своем пути, и тщетно воины Спендия пытались остановить их прорыв. Наемники метали в слонов копья, пытались мечами и топорами подрубить им ноги, но все было тщетно. За элефантерией шла тяжеловооруженная карфагенская пехота и добивала тех мятежников, которым удалось уцелеть после слоновьей атаки. Не выдержав этого слаженного натиска, армия Спендия побежала. Разбитого противника преследовали слоны и кавалерия, пехота зачищала поле боя, многие наемники просто складывали оружие и сдавались в плен. Около 10 000 мятежников были убиты, а 4000 сдались на милость победителя (Polyb. I, 78). Пленников привели к Гамилькару, и теперь полководец должен был решить судьбу своих бывших солдат, некогда воевавших под его командованием на Сицилии. Командующий осадил коня около толпы понурых пленников и долго их разглядывал. Некоторых из них он знал лично, награждая за храбрость, проявленную в боях с римлянами, поэтому не хотел проявлять к этим людям жестокость. Но был еще один принципиальный момент. Полководец понимал, что главной причиной мятежа были жадность и глупость карфагенских олигархов. С учетом этих факторов Гамилькар обратился к пленным мятежникам с таким предложением: если кто из них хочет вступить в армию Карфагена и воевать под его командованием, то может сделать это прямо сейчас. Тем, кто не пожелает служить в карфагенской армии, он прощает прошлые преступления и отпускает на все четыре стороны, но если они опять поднимут оружие против Картхадашта, то будут жестоко наказаны. Великодушие Гамилькара поразило пленных воинов, и они с восторгом согласились на все его условия.
Армия Гамилькара одержала вторую победу над наемниками: «
Действительно, не все наемники были такими идейными, как их предводители, и поэтому шансы на то, что они прекратят борьбу и сложат оружие, были велики. Поэтому руководители мятежа пришли к выводу, что необходимо создать такую ситуацию, при которой мир между восставшими и Карфагеном невозможен в принципе. И выход был найден. В плену у мятежников до сих пор находились бывший комендант Лилибея Гескон и другие члены карфагенского посольства. А что может вызвать у противника большую ненависть, чем убийство мирных посланцев? И не просто убийство, а публичная изуверская расправа. Обговорив все детали предстоящей акции, сообщники стали действовать.
Спендий и Автарит созвали воинов на собрание и предъявили им гонца, якобы прибывшего из Сицилии и привезшего некое послание от наемников, в силу ряда причин добровольно оставшихся на острове. В письме говорилось о том, что среди мятежников существует заговор, целью которого является освобождение Гескона. Заговорщики поддерживают связь с карфагенянами и со дня на день попытаются организовать побег пленников, охрану которых необходимо усилить. После того как послание было зачитано, слово взял Спендий. Прежде всего, италик постарался скомпрометировать перед толпой действия Гамилькара: «
Тогда слово взял Автарит. В отличие от многих командиров наемников, галл очень хорошо знал язык карфагенян, поскольку долгое время воевал под знаменами Картхадашта. Его речь была понятна большинству присутствующих на собрании воинов, что и имело решающее значение. Автарит прямо сказал, что те, кто рассчитывает на милость карфагенян, есть предатели общего дела, с которыми и поступать будут соответственно. Галл объяснял слушателям, что в сложившейся ситуации надо полагаться на тех, кто настроен враждебно по отношению к пунийцам. Иначе предатели поведут дело так, что в один прекрасный день выдадут восставших Гамилькару. Что же касается Гескона, то его надо пытать и убить вместе со всеми пленными карфагенянами. Иначе заговорщики освободят всех заложников. На этом галл закончил свою речь и ушел, провожаемый одобрительным гулом толпы.
Все оказалось не так просто, как хотелось бы Автариту и Спендию. Немало наемников относились к Гескону вполне доброжелательно и не желали его гибели. Но, не в силах противостоять подстрекаемому руководителями мятежа большинству, эти люди стали говорить о том, что пленников пытать не обязательно, а надо просто убить. Беда была в том, что, в отличие от Автарита, они говорили каждый на своем родном языке, и поэтому долгое время их никто не понимал, кроме ограниченного числа соплеменников. Когда же до присутствующих дошло, что выступающие требует отменить пытки, кто-то из приближенных Автарита крикнул «
Семь сотен карфагенян, в окружении стражников, звеня цепями, медленно брели к лагерным воротам. Пленники ослабели от голода и лишений, но старались держаться с достоинством среди беснующейся толпы мятежников. Ни Гескон, ни его товарищи не знали, куда и зачем их повели, хотя некоторые надеялись, что сейчас их выкупят или обменяют на попавших в плен наемников. Но когда процессия вышла за лагерные валы на равнину, стало ясно, что именно здесь пунийцы и примут смерть. Пока с Гескона сбивали кандалы, из лагеря принесли тяжелое бревно, к которому подтащили карфагенского военачальника. Два человека крепко держали Гескона, двое солдат вытянули его руки на бревне, и палач, пару раз взмахнув топором, отрубил их по локоть. Кровь хлестнула фонтаном, карфагенянин дико закричал, но наемники продолжили свое дело, кривыми ножами отрезая ему нос и уши. После этого поперек бревна положили ноги Гескона и перебили деревянными палицами. Истекающего кровью карфагенянина подцепили железными крюками, оттащили в сторону и спихнули в яму. Такая же участь постигла и остальных пунийцев. Всю ночь до стоявших на валу дозорных доносился хруст ломаемых костей и нечеловеческие крики умирающих в яме карфагенян. Автарит и Спендий при свете костра внимательно наблюдали за расправой: эти двое сделали выбор не только за себя, но и за всю армию. Пути назад никому из восставших не было.
Полибий за время своей военной карьеры неоднократно сталкивался как с солдатами удачи, так и с их командирами. Хорошо зная тему, историк попытался разъяснить читателям, почему некогда грозное войско превратилось в банду жестоких убийц. Относительно Спендия, Автарита и их подчиненных он пишет следующее: «
На следующий день после зверской казни пленников Спендий и Автарит постановили, что всех взятых в плен пунийцев следует предавать мучительной казни, а их союзникам отрубать руки (Polyb. I, 81). В Карфагене очень быстро узнали о страшной трагедии, жуткая участь Гескона и его товарищей потрясла членов совета. Но в данный момент они ничего сделать не могли, за исключением того, что отправили гонцов к Гамилькару и Ганнону с просьбой отомстить за замученных соотечественников. Также посланцы карфагенского правительства прибыли в лагерь мятежников и стали просить выдать тела замученных карфагенян. Но Спендий ответил отказом и заявил, что пусть пунийцы не шлют больше к ним послов, иначе их постигнет участь Гескона. На чем разговор и закончился.
Случилось то, чего и добивались руководители мятежа. Осознав, что война вышла на новый виток, Гамилькар резко изменил свое отношение к восставшим. Командующий объявил по армии, что отныне пленных брать не следует, а если к нему иногда приводили захваченных мятежников, то Барка приказывал бросать их на растерзание диким зверям. Полибий очень точно подметил суть этой непримиримой войны: «
Гамилькар на правах главнокомандующего вызвал Ганнона и объявил о своем решении объединить войска. Казалось, что в войне наступил перелом и после побед Гамилькара над мятежниками восстание вот-вот будет подавлено. Но этим надеждам не суждено было сбыться, все рухнуло в один миг.
Все началось с того, что после объединения армий Гамилькар и Ганнон насмерть переругались. О причинах конфликта Полибий ничего не говорит, хотя его последствия едва не привели к катастрофе. Пока военачальники выясняли между собой отношения, мятежники активизировались и перешли в решительное наступление. В сложившейся ситуации нужно было что-то предпринимать, и карфагенские власти приняли весьма оригинальное решение – либо Ганнону, либо Гамилькару необходимо покинуть армию, но выбор между ними должно сделать войско. Армия провозгласила своим командующим Гамилькара, и Ганнон был вынужден удалиться в Карфаген, а из столицы заместителем к Барке прибыл военачальник Ганнибал. Казалось, что ситуацию удалось стабилизировать, но беды карфагенян еще не закончились.
Ввиду того, что восстание наемников на Сардинии лишило пунийцев возможности получать продовольствие с этого острова, в районе Малого Сирта был сформирован огромный караван со всеми необходимыми для армии припасами. Однако разыгравшаяся на море буря отправила флотилию на дно, после чего карфагенянам пришлось все начинать сначала. Но самым страшным ударом для пунийцев стал переход на сторону мятежников Утики и Гиппакрита. Причин, почему так случилось, Полибий не разъясняет, а лишь пишет о том, что произошло это «
При таком плачевном положении дел карфагенское правительство было вынуждено просить помощи у соседей. И здесь огромную роль сыграл царь Сиракуз Гиерон II, охотно откликнувшийся на просьбу пунийцев и оказавший им всемерную поддержку. В сложившейся ситуации Гиерон действовал очень мудро, с учетом всех возможных геополитических рисков. Хотя царь и считался другом и союзником римского народа, он не мог не осознавать свое зависимое положение от республики. Гиерон понимал, что пока Карфагенская держава остается сильным и стабильным государством, то в Западном Средиземноморье будет существовать некий баланс сил. И у него будет определенная свобода маневра между Римом и Карфагеном. Чрезмерное усиление Римской республики Гиерон считал крайне опасным для Сиракуз, поэтому, оказывая помощь Карфагену, он действовал исключительно в интересах своего государства.
Сложнее обстояли дела у карфагенян с римлянами. Узнав о войне в Африке, немало италийских торговцев решили на ней заработать и стали регулярно отправлять мятежникам корабли с припасами и снаряжением. Но карфагенский флот стал перехватывать эти транспорты, отводить в свои гавани, и вскоре в тюрьмах Карфагена сидели до пяти сотен италиков. Некоторые суда пунийцы топили в море вместе с товарами и всеми, кто на этих кораблях находился (App. VIII, 5). Такие жесткие меры вызывали бурное негодование римлян, но карфагенские дипломаты указывали на неприемлемость таких действий со стороны италийских купцов. Сенаторы отправили посольство в Карфаген, и по итогам переговоров все арестованные торговцы и команды кораблей были освобождены.
В ответ на это римляне сделали широкий жест и освободили всех пленников-карфагенян, которые находились у них со времен окончания войны. Также было разрешено карфагенским вербовщикам набирать наемников в Италии, хотя это и запрещалось мирным договором (App. VIII, 5). Мало того, сенаторы на официальном уровне запретили италийским купцам и торговцам вести дела с мятежниками и порекомендовали начать снабжение Карфагена всеми необходимыми припасами. Согласно свидетельству Аппиана, сенат решил выступить посредником в деле заключения мира между воюющими сторонами и даже отправил своих представителей в лагерь наемников. Однако эта миссия потерпела неудачу, поскольку руководители восстания предложили римлянам принять их со всеми захваченными городами в подданство (App. VIII, 5). Но в сенате заседали люди, реально смотревшие на мир и не испытывающие никакого желания ввязываться в различные сомнительные авантюры. Особую принципиальность квириты проявили в тот момент, когда граждане Утики обратились к ним с просьбой принять их город в число римских союзников. Это предложение было отвергнуто, но о причинах, почему «отцы отечества» поступили так, а не иначе, можно только гадать. Римляне никогда не упускали возможности поживиться за счет соседей, и если отказались от союза с Утикой, то, значит, на это были очень веские резоны. Возможно, в сенате понимали, что подобный шаг с их стороны моментально приведет к новой войне с Карфагеном, к которой римляне были совершенно не готовы, потому что еще не оправились от последствий Первой Пунической войны. И пусть сейчас пунийцы испытывали серьезные трудности, но они никогда бы не смирились с потерей этого стратегически важного для них города. К тому же после разгрома армии Регула римляне откровенно боялись вести боевые действия в Африке. Несколько иначе обстояло дело с Сардинией, поскольку взбунтовавшиеся на острове наемники тоже звали римских соседей на помощь. Но сенат проигнорировал и этот призыв. Есть большой соблазн говорить о том, что в сложившейся ситуации римляне проявили исключительную порядочность и не воспользовались трудным положением карфагенян, но это будет не более чем иллюзией. Просто квириты не были еще готовы к тому, чтобы принять столь ценный подарок. А когда подготовятся, то сразу же завладеют Сардинией, вопреки всем договорам и обязательствам.
Именно к этому этапу противостояния мятежников и Карфагена можно отнести наблюдение Полибия о самой сути этой войны. Историк пишет, что «
4. Западня. 239 г. до н. э
Первоочередной задачей Гамилькара было снятие осады с Картхадашта. Но баланс сил по-прежнему был не в пользу карфагенян, и в прямом столкновении их шансы на победу были весьма сомнительны. Да, у Гамилькара было преимущество в кавалерии и боевых слонах, но и мятежники стянули к Карфагену главные силы. Поэтому полководец разработал такой план действий, где численное преимущество противника сводилось к нулю, а карфагеняне могли в полной мере использовать свое превосходство в маневренной войне. Гамилькар отправил своего заместителя Ганнибала и зятя Нараву в набеги на окрестности Карфагена, чтобы лишить противника возможности подвозить продовольствие. Командир нумидийцев Нарава превзошел сам себя, и вскоре мятежники оказались в положении осажденных. Как только из лагеря восставших выходил отряд, чтобы отправиться на поиски припасов, словно из-под земли возникала нумидийская конница и атаковала наемников. Лихие наездники забрасывали врагов короткими копьями и дротиками, после чего разворачивали коней и уносились прочь. А затем возвращались вновь и начинали новую атаку. Мятежники несли колоссальные потери, но ничего не могли противопоставить стремительным рейдам африканцев. Закрываясь щитами от летевших со всех сторон нумидийских копий, наемники подбирали раненых и, оставляя на песке убитых товарищей, поспешно отступали в лагерь. Дошло до того, что желающих покинуть укрепления и отправиться на вылазку за продовольствием больше не оказалось. Среди восставших начался голод, поэтому Матос и Спендий решили снять осаду с Карфагена. Огромная армия наемников покинула окрестности города и ушла к Тунету, где теперь находился главный центр восстания. Это был крупный тактический успех Гамилькара. Но полководец понимал, что если противник извлечет из случившегося необходимые уроки и как следует подготовится к новой осаде, то ситуация может сложиться по-другому.
Руководители восстания решили действовать иначе. На совещании они пришли к выводу, что перед тем, как штурмовать Карфаген, необходимо уничтожить войско Гамилькара. Если этого не сделать, то все может повториться. Поэтому Спендий и ливиец Зарза сформировали отборную армию из 50 000 человек (Polyb. I, 84), задачей которой был разгром карфагенян под командованием Гамилькара. Матос с остальными войсками оставался в Тунете и в случае необходимости должен был прийти на помощь товарищам. Во время похода командиры наемников действовали с величайшей осторожностью, поскольку опасались стремительных рейдов нумидийцев и сокрушительных атак боевых слонов Гамилькара. Спендий, уже дважды жестоко битый Баркой и наученный горьким опытом, придерживался той тактики, что некогда рекомендовал Матос. Враждующие армии шли параллельно друг другу, но наемники тщательно избегали равнин, предпочитая двигаться по холмам, склонам гор, ущельям и пересеченной местности.
Именно в этот момент Гамилькар блеснул полководческим талантом. Барка повел дело так, что мятежники оказались в роли дичи, а карфагеняне – в роли охотников. Командующий сознательно спровоцировал противника на активные действия и дал мятежником несколько сражений, нанеся им ряд чувствительных поражений. После этого Гамилькар увел свою армию с равнинной местности и стал подыгрывать неприятелю, создавая у Спендия иллюзию отступления карфагенян. Бывший раб заглотнул приманку и безоглядно устремился в погоню за врагом, чего, собственно, и добивался карфагенский полководец. Гамилькар мастерски заманивал передовые отряды восставших в засады и ловушки, планомерно уничтожая живую силу противника. Несколько раз армия наемников подверглась атакам на марше и понесла ощутимые потери в людях, после чего Гамилькар резко изменил тактику и стал нападать на вражеский лагерь по ночам. В этих боях было захвачено немало пленников, по приказу полководца их растоптали боевые слоны (Diod. XXV, 3). Боевой дух мятежников упал, Спендий, Автарит и Зарза просто не знали, что делать в сложившейся ситуации.
Развязка наступила быстро, когда наемники разбили лагерь в местности под названием Прион. Эта долина со всех сторон была окружена грядой высоких холмов, острые вершины которых отдаленно напоминали пилу. Гамилькар моментально воспользовался ошибкой Спендия и занял войсками высоты, а все выходы из долины перекопал рвами и прикрыл насыпями. Командиры мятежников сначала недооценили размер опасности, а когда спохватились, было уже поздно. Ловушка захлопнулась. Теперь даже до Спендия, Автарита и Зарзы, людей, имеющих довольно смутное представление о стратегии, дошло, в какой опасной ситуации оказались их отряды. В то же время они прекрасно понимали, что, несмотря на численное превосходство их армии, любая попытка прорыва из теснин будет чистой воды самоубийством. Все свои надежды они теперь связывали с Матосом, который должен прийти на помощь. И в этом случае их неудача превратится в победу, поскольку карфагенская армия будет зажата с двух сторон, попадая между молотом и наковальней. Командиры регулярно отправляли гонцов в Тунет в надежде, что хоть один из них доберется до Матоса.
Но время шло, а положение восставших в лучшую сторону не изменилось, наоборот, оно только ухудшилось. Сначала командиры резко сократили нормы выдачи продовольствия, а затем и вовсе прекратили его выдавать, потому что все припасы закончились. Тогда пустили под нож всех лошадей и вьючных животных, но мяса хватило ненадолго. Испытывая жесточайшие муки голода, воины варили и ели кожаные ремни от снаряжения, объедали траву в долине и по склонам холмов. Вскоре и этой еды не осталось. От отчаяния наемники стали поглядывать в сторону пленных карфагенян, а затем не выдержали, зарезали всех пленников и съели. Через некоторое время такая же участь постигла и рабов.
Спендий, Автарит и Зарза, как могли, успокаивали подчиненных, рассказывая им сказки о том, что со дня на день подойдет армия Матоса и коварный враг будет разбит. Однако никто на помощь не приходил, и в войсках начались волнения. Наемники требовали от своих начальников принять какое-либо решение, а те ничего не могли предложить своим людям. Командиры мятежников были уверены, что пробиться силой из теснин у них нет никаких шансов, а о том, чтобы вступить с неприятелем в переговоры, даже речи не было. Спендий и Автарит отдавали себе отчет в том, что Гамилькар спросит с них за страшную смерть Гескона – и спросит так, что мало никому не покажется. Галл и италик откровенно трусили, визит к карфагенскому полководцу мог им присниться разве что в кошмарном сне. Впрочем, явь оказалась гораздо страшнее сна. Наемники, доведенные голодом до отчаяния, наконец-то осознали, что помощь из Тунета не придет, и потребовали от своих вождей вступить с Гамилькаром в переговоры. В противном случае угрожали им расправой. Для Спендия и Автарита эти призывы прозвучали как приговор, и было неизвестно, что хуже – быть растерзанными собственными солдатами или же оказаться в руках Барки. Скрепя сердце командиры наемников отправили посланца в лагерь карфагенян и договорились о встрече с пунийским полководцем.
…Гамилькар направил коня на вершину холма и оттуда наблюдал, как из лагеря восставших вышла группа людей и направилась в сторону карфагенских позиций. За спиной командующего сгрудились военачальники и телохранители, в лучах утреннего солнца ярко сверкали начищенные до блеска шлемы и панцири. По сравнению с карфагенянами с трудом поднявшиеся на холм мятежники являли жалкое зрелище. Без оружия и доспехов, в грязных туниках и осунувшиеся от голода, они совсем не походили на тех бравых воинов, которые чуть было не сокрушили могущество великого Карфагена. Гамилькар как башня высился над этими инстинктивно жавшимися друг к другу людьми. Командующий долго и с презрением смотрел на бывших подчиненных, запятнавших руки кровью его товарища по оружию. Молчание затягивалось, Барка задумчиво перебирал конские поводья, а затем громко произнес: «
Весть о том, что их предводители схвачены карфагенянами, с быстротой молнии распространилась среди наемников. Не разобравшись, что к чему и не догадываясь о том, что командиры арестованы по соглашению с Гамилькаром, воины схватили оружие и устремились к выходу из теснины. Отчаяние охватило десятки тысяч людей, мятежники решили или победить, или умереть. Атака стала неожиданностью и для пунийцев, которые в это время срывали вал и засыпали ров, чтобы согласно букве договора выпустить из ловушки вражеских солдат. Но Гамилькар держал войско в боевой готовности, и когда увидел, что противник пошел на прорыв, велел воинам занять позиции. С вершин холмов на наемников обрушился град камней, стрел и дротиков, выкашивая целые ряды атакующих. По приказу Барки в проход между возвышенностями пошли боевые слоны, а со склонов холмов стала спускаться в долину тяжеловооруженная пехота. Наемники, лишенные командиров и ослабевшие от голода и лишений, не могли оказать достойного сопротивления. Слоны растоптали вражеские отряды, а подоспевшие пехотинцы довершили разгром. Солдаты Гамилькара устали от убийств, земля под их ногами пропиталась кровью. Долина была завалена грудами оружия и мертвых тел, среди которых бродили пунийцы, собирая добычу и добивая раненых наемников.
В теснинах Приона полегла вся отборная армия мятежников. Что же касается Спендия, Автарита и остальных пленников Гамилькара, то их судьбе вряд ли можно было позавидовать. Как философски заметил Полибий, «
Сражение в теснинах Приона стало коренным переломным моментом в войне между Карфагеном и наемниками. Согласно информации Полибия, были уничтожены 40 000 мятежников (I, 85), причем это была лучшая часть их армии. Третья встреча Гамилькара и Спендия на поле боя оказалась для италика роковой. Как командующий бывший раб полностью себя дискредитировал, недаром Полибий главную причину такого тотального разгрома видел в некомпетентности руководителей восстания: «
Гамилькар блестяще использовал ошибки противника и повел дело так, что сама тактика мятежников обернулась против них. Двигаясь по горам и пересеченной местности, наемники думали, что таким образом спасутся от конницы и слонов карфагенян, но все произошло как раз наоборот. Барка превзошел сам себя, совершив серию стремительных маневров и нанеся противнику серьезные потери до решающего столкновения: «
Не исключено, что, как только Барка понял, какую тактику избрал противник, он стал сознательно заманивать армию Спендия в теснины Приона. О том, где находилась местность с таким названием, трудно сказать что-либо определенное. Страбон называет Прионом гору над Эфесом (XIV, 4), но она не имеет никакого отношения к Карфагену и Африке. Полибий, чья «Всеобщая история» является нашим главным источником о войне карфагенян с наемниками, ничего вразумительного по данному вопросу не поясняет: «
Заманив противника в Прион, Гамилькар заблокировал мятежников, предоставив голоду довершить уничтожение вражеской армии. Позиция у карфагенян была идеальная, это понимали и их враги: «
Корнелий Непот кратко подвел итоги блестящей кампании Гамилькара против армии Спендия: «
5. Победа. 238 г. до н. э
Известие о великой победе Гамилькара вызвало взрыв ликования в Карфагене. Несмотря на то, что в Тунете находилась армия Матоса, многие решили, что война уже практически закончилась. Что же касается планов Гамилькара, то перед тем как окончательно покончить с наемниками в Тунете, полководец решил зачистить охваченные восстанием территории. Отложив до поры до времени поход против Матоса, весь свой гнев Барка обрушил на ливийские племена, принимавшие участие в мятеже. При поддержке нумидийской конницы Наравы Гамилькар начал масштабную кампанию против ливийских племен, поддерживающих наемников. Тесть и зять действовали быстро, приведя к покорности множество городов и сельских поселений за очень короткий срок. Действительно, узнав о катастрофе в теснинах Приона, ливийцы сложили оружие и признали власть Карфагена. И только после этого Гамилькар начал наступление на Тунет.
К этому времени в Африке осталось только три крупных очага восстания – Тунет, где засела главная армия мятежников, и Гиппакрит с Утикой. Но два последних города, по мнению Гамилькара, сами по себе не представляли никакой опасности. В случае уничтожения войск Матоса их дальнейшую судьбу было нетрудно предсказать, поскольку Утика и Гиппакрит не располагали необходимыми ресурсами для борьбы с Карфагенской державой. Поэтому Барка и бросил все силы на Тунет. При таком положении дел Матос не рискнул встретиться с противником в открытом бою, а предпочел укрыться за крепостными стенами.
Когда карфагенская армия прибыла под Тунет, Гамилькар решил взять город в тесную блокаду и приказал своему заместителю Ганнибалу с частью войск разбить лагерь с противоположной стороны города. Исходя из условий местности, можно предположить, что одна карфагенская армия заблокировала город с севера, другая – с юга, а пунийский флот осуществлял блокаду с моря. С запада город был защищен озером. Таким образом Гамилькар хотел сделать с армией Матоса то же самое, что и с мятежниками под командованием Спендия в теснинах Прион – уморить голодом. Но сначала полководец попытался выманить противника за городские стены и навязать сражение в выгодных для себя условиях. А заодно показать наемникам, что их ждет в случае поражения. Кровь Гескона взывала к отмщению.
Следуя намеченному плану, Барка устроил показательное зрелище. Карфагеняне вывели Спендия, Автарита и еще восьмерых вражеских командиров за пределы лагеря, сбросили с повозок на землю десять деревянных крестов и приступили к казни. Спендию как командующему армией оказали сомнительную честь и первым пригвоздили к кресту, вторым приколотили Автарита, а дальше уже прибивали всех подряд и без разбора. Мятежники извивались в руках палачей, но все было тщетно, стук молотков заглушал истошные вопли истязуемых. Затем карфагеняне установили кресты вертикально и ушли обратно в лагерь, оставив Спендия с товарищами медленно умирать под палящими лучами солнца. Десять человек корчились от боли на деревянных крестах, а Матос, стоя на крепостной стене, видел, как мучаются его друзья. Но он прекрасно понимал, что Гамилькар только и ждет, когда наемники, разъяренные казнью соратников, сделают вылазку. Барка сознательно провоцировал Матоса на необдуманный поступок, желая покончить с вражеской армией одним ударом. Однако восставшие не поддались на провокацию, и Гамилькар был вынужден вести правильную осаду.
Казалось, что для мятежников все закончено, но не тут-то было! Человек предполагает, а боги располагают, и Гамилькар здесь не стал исключением. Подвел полководца не кто-нибудь, а его заместитель Ганнибал. Матос не собирался сдаваться просто так и установил наблюдение за двумя карфагенскими лагерями. И если в расположении Гамилькара царил образцовый порядок, то у Ганнибала дела обстояли совершенно иначе. Караульная служба велась из рук вон плохо, солдаты расслабились, свалили щиты и оружие у палаток и без дела слонялись по лагерю, периодически прикладываясь к фляжкам с вином. Карфагенский военачальник целыми днями просиживал в своем шатре, и чем он там занимался, было ведомо одним богам. Взвесив все за и против, Матос задумал сделать вылазку и ударить по лагерю Ганнибала. Отобрав для вылазки самых лучших бойцов, Матос решил лично повести их в бой. Выждав момент, когда карфагенские солдаты, плотно пообедав, задремали в своих палатках, ливиец приказал распахнуть ворота и первым устремился к вражескому лагерю.
Атака явилась для пунийцев полной неожиданностью, и мятежники не встретили практически никакого сопротивления. Легко смяв цепь караулов, наемники ворвались в лагерь и стали рубить охваченных страхом карфагенян. Началось повальное бегство, тысячи людей в страхе покинули расположение и рассеялись по окрестностям, весь обоз пунийцев оказался захвачен наемниками. Ганнибал был взят живым и приведен к Матосу. Когда о вражеской вылазке узнал Гамилькар, то уже ничего нельзя было исправить, потому что времени прошло много, а расстояние между двумя карфагенскими лагерями оказалось достаточно велико. Судьба словно смеялось над Баркой, поскольку полководец постоянно одерживал победы, но в силу не зависящих от него причин не мог в полной мере воспользоваться их плодами. Оценив обстановку, Гамилькар приказал покинуть позиции, отвел войска от Тунета к устью реки Макоры и расположился лагерем на берегу моря.
Участь попавшего в плен Ганнибала оказалась страшной: его привели на место казни наемников и подвергли жестоким пыткам. После чего сняли с креста тело Спендия, а на его место приколотили карфагенского военачальника. Но и этого Матосу показалось мало. Озверев окончательно, он приказал зарезать над трупом Спендия три десятка знатных пунийцев, оказавшихся в плену. Тотальная война продолжалась.
Весть о столь неожиданном поражении повергла правительство Картхадашта в состояние шока: «
Но и Матос не терял даром времени. Понимая, что теперь нет никакого смысла сидеть в Тунете, где не было никаких шансов получить подкрепление, он решил отступить на юг. Здесь, на ливийских землях, еще не зачищенных Гамилькаром, он надеялся пополнить свою потрепанную в боях армию. Свою главную ставку Матос сделал около города Лептис, куда стал призывать союзников и стягивать разрозненные отряды мятежников, бродившие по стране. Армия восставших увеличивалась с каждым днем, и Матос вновь почувствовал уверенность в своих силах.
К этому моменту Ганнон и Гамилькар объединили свои армии, призвали войска из дальних и ближних гарнизонов и начали наступление на позиции Матоса в окрестностях Лептиса. Произошел ряд небольших, но кровопролитных стычек, в которых победа осталась за карфагенянами, после чего противники решили сделать ставку на генеральное сражение.
Поделиться книгой: