Первая Пуническая война

Узнав о постигшей римлян чудовищной катастрофе, в Карфагене приободрились и решили воспользоваться удобным моментом. В очередной раз пунийцы пополнили флот новыми кораблями и переоснастили старые суда, потрепанные в сражении у Гермесова мыса. Мастеровые в доках трудились не покладая рук, и вскоре карфагенский флот пополнился на две сотни новых кораблей. Полководец Гамилькар, успешно действовавший в Мавретании и Нумидии, получил значительные подкрепления, в том числе 130 боевых слонов, после чего удачно переправил свою армию на Сицилию. В окрестностях Лилибея карфагеняне разбили лагерь, и командующий принялся безжалостно муштровать свои войска, готовясь к решающему сражению за Тринакрию[57].

В Риме царили похожие настроения. Известие об очередной катастрофе очень сильно огорчило квиритов, однако не выбило сенаторов из рабочей колеи. Хотя было отчего впасть в панику, когда с таким трудом снаряженный флот неожиданно пошел ко дну вместе с многотысячной армией. Но «отцы отечества» не стали предаваться пустой скорби, а сразу же занялись делом. Было принято решение возродить флот и спешно построить 220 кораблей. Полибий пишет о том, что эта судостроительная программа была выполнена за три месяца, но насколько верна данная информация, сказать трудно, поскольку сам историк сомневается в ее правдивости (Polyb. I, 38). Но как бы там ни было, вскоре римская армия погрузилась на корабли и под командованием консулов 254 года до н. э. Гнея Корнелия Сципиона Азины (того самого, что побывал в карфагенском плену) и Авла Атилия Калатина отплыла в Мессану. Там к римскому флоту присоединились 80 судов, уцелевших после кораблекрушения у Камарины. Таким образом, под командованием консулов оказалось 300 боевых кораблей.

В этот раз римские полководцы решили нанести врагу удар на Сицилии, отказавшись на время от заморских экспедиций. Главной целью предстоящей военной кампании был выбран город Панорм, один из главных оплотов карфагенян на острове. Недаром Полибий подчеркивает его стратегическое значение: «в карфагенской части Сицилии это был самый значительный город» (I, 38). Захватив Панорм, римляне могли полностью контролировать все северное побережье Сицилии и постепенно оттеснять противника в западные районы острова.

В сложившейся стратегической обстановке шансы на успех у консулов были минимальными, поскольку в окрестностях Лилибея находилась армия Гамилькара, а Панорм был очень хорошо укреплен. При разумном ведении боевых действий пунийцы могли создать римлянам массу проблем, зажав легионы между Панормом и карфагенской армией. Но для этого необходимо было грамотно спланировать предстоящую операцию, а с этим у Гамилькара были проблемы. В очередной раз дала себя знать дикая некомпетентность карфагенских военачальников. Ошибки, которые они допускали во время этой войны, были вопиющими и не находили оправдания. Не просто так Ксантипп появился в Карфагене и не случайно после его отъезда римляне вновь разбили пунийцев в Африке, хотя ими и командовали целых два Ганнона. Армия была та же, но полководцы другие, и поэтому результат получился для карфагенян отрицательный. Сицилийский театр военных действий в этом отношении тоже не стал исключением.

В течение двух месяцев римляне тщетно штурмовали Панорм, но Гамилькар так и не удосужился прийти на помощь осажденному городу. Гарнизон Панорма сражался на пределе возможностей, однако карфагенская армия так и не покинула свой лагерь в окрестностях Лилибея. Осадная техника римлян крушила городские укрепления, атака следовала за атакой, и шансов на успешный исход осады у защитников становилось все меньше. Развязка наступила, когда легионеры разрушили башню, стоявшую на берегу моря, и через образовавшийся пролом проникли в город. Какое-то время бои продолжались на улицах Панорма, а затем карфагеняне отступили в крепость, решив дать захватчикам бой на второй линии обороны. Но шансов на помощь со стороны Гамилькара не было, и поэтому командир гарнизона решил сдать Панорм. Консулы оставили в городе гарнизон, а сами, посчитав кампанию законченной, отплыли в Рим.

В 253 году до н. э. консулы Гней Сервилий Цепион и Гай Семпроний Блез решили сделать набег на африканские владения Карфагена. Римский флот отплыл от Сицилии, достиг Африки и прошел вдоль побережья до Малого Сирта[58]. Римляне часто высаживались на сушу, подвергая грабежам прибрежные территории, но дальше этого дело не шло, поскольку консулы опасались карфагенского флота. Но он так и не появился. Ничто не предвещало беды, когда ситуация неожиданно изменилась не в пользу римлян. Их флот проходил около острова Менинг[59], множество кораблей заплыли на мелководье, а когда начался отлив, то они неожиданно сели на мель. Полибий пишет, что произошло это «по незнанию» (I, 39), однако даже такая постановка вопроса не снимает ответственности с римского командования. Получается, что во время длительных рейдов вдоль побережья Цепион и Блез так и не удосужились ни расспросить местных рыбаков об особенностях этих вод, ни обзавестись лоцманом, что в очередной раз подтверждает тезис о том, что в морской войне римляне были так же малокомпетентны, как и карфагеняне – в боевых действиях на суше.

Ситуация усугублялась тем, что в любой момент мог появиться флот пунийцев, и тогда оказавшиеся на мели римские корабли стали бы легкой добычей врага. Начался отлив, но суда Цепиона и Блеза настолько крепко засели на мелководье, что даже не тронулись с места. И тогда консулы приказали выбросить за борт весь груз, в том числе и захваченную добычу. Столь радикальные меры возымели действие, флот наконец-то сумел выйти в открытое море, однако консулы отказались от продолжения кампании и решили вернуться на Сицилию. Как пишет Полибий, отступление римлян походило на паническое бегство (I, 39). Достигнув острова, Цепион и Блез не повели корабли через Мессинский пролив, а обогнули Лилибей и вышли к Панорму. Оттуда флот отплыл к Остии.

Мы не знаем, предупреждали кормчие в этот раз начальство об опасности плавания в открытом море или нет, но даже если и пытались что-то объяснить консулам, то безуспешно, потому что вновь грянула страшная буря, 150 римских кораблей пошли ко дну (Polyb. I, 39), а тысячи жизней гребцов и легионеров забрал Нептун. Так бесславно закончилась очередная попытка квиритов нанести удар по карфагенянам в Африке. В отличие от текста Полибия, рассказ Павла Орозия об этой кампании более информативен и дает четкую привязку к месту, где произошла очередная катастрофа римского флота: «В третий год – как всегда, необузданная ярость скоро забыла об опасностях – консулы Сервилий Цепион и Семпроний Блез, переправившись на двухстах шестидесяти кораблях в Африку, подвергли опустошению все морское побережье, которое омывается Сиртами, и, поднявшись выше, где они захватили и разграбили многие города, доставили на корабли огромную добычу. Когда же они отправились оттуда назад в Италию, разбитые о скалы возле мыса Палинур, который выступает в море близ Луканских гор, они потеряли сто пятьдесят грузовых кораблей и славную, омытую кровью добычу» (IV, 9, 10). Похожую информацию приводит и Евтропий (II, 23).

Прибыв в Рим, горе-флотоводцы доложили обо всем сенату, и «отцы отечества» были вынуждены отказаться от дальнейшей борьбы за господство на море. За короткий срок римский флот понес поистине катастрофические потери, а для снаряжения новых кораблей у сенаторов не было ни средств, ни желания. Военные действия перемещались на сушу, поэтому было спущено на воду лишь 60 транспортных судов, которые должны были доставлять припасы для действующих на Сицилии армий (Polyb. I, 39). Павел Орозий очень емко и точно прокомментировал сложившееся положение дел: «На некоторое время чрезмерность несчастий победила у римлян нечестивую жадность: ибо патриции, которым уже пристыло мореплавание, решают, что для защиты Италии следует иметь флот не более чем из шестидесяти кораблей; однако, подталкиваемые необузданной жадностью, они тут же нарушили это постановление» (IV, 9, 12). Флавий Евтропий солидарен с Павлом Орозием. По его мнению, именно регулярная гибель огромного количества кораблей во время буйства стихий послужила причиной отказа сенаторов от морской войны: «Так как непрерывные бедствия были неприятны римлянам, сенат постановил уклоняться от морских сражений, а уцелевшие шестьдесят кораблей оставить для защиты Италии» (II, 23). Так карфагеняне без особых усилий со своей стороны завоевали господство на море.

Именно к этому периоду противостояния относится рассказ Аппиана о том, как карфагеняне попытались занять денег у Птолемея Филадельфа, и неудачной попытке египетского царя помирить враждующие стороны: «Когда и римляне, и карфагеняне стали нуждаться в деньгах, то первые, истощенные военными расходами, не стали больше снаряжать флотов, но, набирая пешее войско, они каждый год посылали его в Ливию и Сицилию, карфагеняне же отправили посольство к Птолемею, сыну Птолемея, сына Лага, царю Египта, желая занять у него две тысячи талантов. У Птолемея же была дружба и с римлянами, и с карфагенянами, поэтому он попытался примирить их друг с другом. Потерпев неудачу, он сказал, что следует помогать друзьям против врагов, но не против друзей» (V, 1). Война на истощение сил продолжалась.

О кампании 252 года до н. э. какой-либо внятной информации нет, за исключением краткого сообщения Орозия: «Консул Котта, переправившись в Сицилию, провел на земле и на море множество битв против пунийцев и сицилийцев и оставил по всей Сицилии непогребенными груды тел как врагов, так и союзников» (IV, 9, 13). Но что это были за битвы, где противники понесли такие большие потери, мы вряд ли когда узнаем. Зато существует информация несколько иного свойства, касающаяся Гая Аврелия Котты, командующего римскими легионами на Сицилии. Речь идет о том, какие меры принимал консул для поддержания дисциплины в армии: «Аврелий Котта, когда явилась необходимость, приказал всадникам вступить в дело, но некоторые из них уклонились от исполнения приказа. Он пожаловался цензорам и добился, что на них наложили взыскание. Затем он добился указа сената, чтобы им не шло прежнее жалованье; народные трибуны внесли о том же законопроект в народное собрание, и благодаря всеобщему единодушию дисциплина была восстановлена» (Frontin. IV, I, 22). Честно говоря, данный рассказ трудно привязать к какому-либо конкретному месту действия. Впрочем, как и следующий: «Консул Котта в Сицилии наказал розгами знатного военного трибуна Валерия из рода Валериев» (Frontin. IV, I, 30). Но Фронтин порадовал и в подробностях поведал еще об одном интересном случае из полководческой карьеры Гая Аврелия Котты: «Он же, собираясь переправиться в Мессану для проведения ауспиций и поручив руководство осадой Липарских островов близкому ему по крови П. Аврелию, когда была сожжена стена и лагерь захвачен, приказал наказать Аврелия розгами, перевести в рядовые пехотинцы и заставить выполнять черную работу» (IV, I, 31). Об этом же писал и Валерий Максим: «Гай Котта наказал плетьми и поставил служить простым пехотинцем своего кровного родственника Публия Аврелия Пекуниолу, ответственного за осаду Липары, когда тот перешел в Мессану за новыми ауспициями, в результате чего лагерный вал был подожжен, а сам лагерь почти захвачен» (II, 7, 4). В лице Гая Аврелия перед нами предстает истинный римлянин той далекой эпохи, о которой так сильно сокрушались последующие поколения писателей, – не военный гений, но хороший солдат, командир, ратующий за железную дисциплину в армии и не дающий никаких поблажек своим родственникам.

Котте удалось достигнуть некоторого успеха. На Липарских островах был взят уже упоминавшийся Фронтином и Валерием Максимом город Липары, а также захвачены Фермы Гимерские, расположенные на северном берегу Сицилии. Однако данная кампания выявила и серьезные проблемы в действующей армии: «Когда среди римлян распространилась молва о том, как слоны в ливийской битве разорвали боевую линию и растоптали множество воинов, они были так напуганы, что в продолжение двух лет, следовавших за этими событиями, они у Лилибея ли то, или в окрестностях Селинунта строились в боевой порядок на расстоянии пяти-шести стадий от неприятеля и в страхе перед нападением слонов ни разу не отважились ни начать битву, ни спуститься в равнину» (Polyb. I, 39). По словам Полибия, в римских легионах царили упадок духа и уныние, поэтому в сенате стали подумывать о том, а не начать ли снова войну на море (I, 39).

IV. Море

1. Битва при Панорме. Июнь 251 г. до н. э

В 251 году до н. э. на Сицилии действовали армии консулов Луция Цецилия Метелла и Гая Фурия Пацила. Карфагенские войска на острове возглавил Гасдрубал, не исключено, что смена командующего произошла из-за неспособности его предшественника предотвратить падение Панорма. Впрочем, Гасдрубал по-прежнему оставался с армией в окрестностях Лилибея и лишь внимательно наблюдал за всеми передвижениями противника. Карфагенский военачальник знал о царивших в легионах настроениях и выжидал удобного момента, чтобы нанести по врагу разящий удар. Хотел быстро сокрушить римское господство на Сицилии и освободить остров от присутствия квиритов. И когда лазутчики доложили Гасдрубалу о том, что Гай Фурий с половиной легионов вернулся в Италию, пуниец понял, что пришел его час. Карфагенская армия выступила в поход к Панорму, где в это время находился Луций Цецилий Метелл. Приближалось время сбора урожая, и консул решил защитить регион, чтобы спасти его от возможных вторжений пунийцев. Нумидийская конница могла вытоптать засеянные пшеницей поля и тем самым создать определенные проблемы со снабжением для римлян и их союзников в Панорме. Но Гасдрубалу не было никакого дела до продовольственных проблем противника, для него главной целью были легионы Метелла. Пунийская армия остановилась на границе земель Панорма, разбила лагерь, и лазутчики Гасдрубала отправились в город выяснять обстановку. Сам же карфагенский военачальник был уверен в победе. Под его командованием было 30 000 всадников и пехотинцев, плюс 130 боевых слонов (Oros. IV, 9, 14), на которых Гасдрубал возлагал главные надежды. Он прекрасно понимал, что такой ударной мощи римляне ничего противопоставить не могут. Но это знал и Цецилий Метелл.

Консул и его штаб решили свести к минимуму превосходство карфагенян в ударных войсках и разработали очень искусный план предстоящей операции. В этой многоходовой комбинации предусматривалось буквально все, в том числе и самоуверенность пунийского полководца. Скрепя сердце Метелл решил пожертвовать урожаем, надеясь, что в случае победы его легионы легко добудут продовольствие на территориях, подвластных Карфагену. По приказу консула вокруг Панорма был выкопан широкий и глубокий ров, после чего римляне засели в городе. Метелл сознательно отдавал врагу инициативу, поскольку хотел увидеть карфагенскую армию под стенами Панорма.

Но Гасдрубал не заметил подвоха. Свято уверовав в то, что консул его боится, он повел войска прямо на город, по пути опустошая поля, вырубая сады и разоряя деревни. Но Луций Цецилий был верен себе и по-прежнему держал легионы в Панорме. Безнаказанность словно подстегнула карфагенского полководца, и он, забыв про всякую осторожность, перевел армию через реку, протекающую недалеко от городских стен. Метелл этого ждал и, как только пунийцы закончили переправу, отправил в атаку отряд легковооруженных воинов.

Велиты забросали карфагенян дротиками, затем быстро отступили, но через некоторое время вернулись и вновь напали на вражеское войско. Атаки повторялись с завидной регулярностью, Гасдрубал не выдержал и приказал армии разворачиваться в боевые порядки. Луций Цецилий наблюдал за разворачивающимися у реки стычками с крепостной башни, оттуда маневры вражеского военачальника были хорошо видны. Метелл спешно собрал командиров и объяснил план предстоящей битвы, после чего отдал приказ войскам занять позиции у рва, а на помощь велитам отправил несколько отрядов легковооруженных воинов. С крепостных стен спускали на веревках связки копий и дротиков, к бойницам подносили стрелы и камни. У ворот замерли принципы и триарии, а гастаты вышли за линию городских укреплений и построились в несколько рядов. Теперь их отделял от пунийцев только широкий ров.

Сражение разгоралось, атаки легковооруженной римской пехоты становились все яростнее. Гасдрубал проехал вдоль строя ливийских копейщиков, переговорил с военачальниками, после чего направил коня в сторону Панорма. Карфагенский командующий до рези в глазах разглядывал городские стены и башни, однако, кроме незначительного количества дозорных, ничего подозрительного не увидел. Недалеко от подножия стен замер плотный строй легионеров, но численность отряда была невелика, и Гасдрубал решил уничтожить его одним могучим ударом. Изучив обстановку, военачальник вернулся к войскам и приказал выдвинуть вперед элефантерию.

Погонщики слонов решили выслужиться перед Гасдрубалом и сразу же погнали животных в атаку. От их топота задрожала земля, от трубного рева гигантов заложило уши. Увидев, что на них надвигается лавина разъяренных слонов, велиты не стали вступать в безнадежный бой, а сразу же обратились в бегство. Увидев, что противник стремительно отступает, Гасдрубал приказал перейти в наступление всей армии, и карфагеняне дружно пошли вперед. К этому моменту велиты успели добежать до рва и спрыгнуть в него, а гастаты приготовились к отражению атаки и изготовили копья к броску.

Слоны приближались. Когда до римских рядов оставалось совсем недалеко, на башне Панорма пропела труба, и пустые стены города внезапно ожили, явив изумленному Гасдрубалу множество воинов. Легковооруженные пехотинцы, укрывшиеся за парапетом и зубцами, поднялись во весь рост, и воздух загудел от сотен дротиков, пущенных умелыми руками. За первым броском последовал второй, третий… Эхо от рева раненых животных прокатилось по улицам Панорма, отразившись от стен домов и храмов. В это время элефантерия приблизилась к гастатам, и только теперь погонщики заметили, что дальнейший путь им преграждает ров. Возникла заминка, которой римляне и воспользовались. Послышались команды центурионов, и легионеры метнули пилумы, целя в слонов и погонщиков. Вновь раздалась команда, и гастаты сделали новый бросок. По приказу Метелла у подножия стен было сложено множество копий, поэтому римляне безнаказанно поражали противника, сами оставаясь для него недосягаемыми. Метательные снаряды градом сыпались со стен на элефантерию, сея сумятицу и панику в ее рядах. Мало того, укрывшиеся во рву велиты метали дротики в столпившихся на краю широкой траншеи животных и многих из них поранили.

Большинство слонов были ранены, многие погонщики погибли. Истекающие кровью звери пришли в исступление, перестали слушать команды и бросились прочь, подальше от стен и рва. Бегущие слоны врезались в ряды наступающей карфагенской армии и произвели там страшное опустошение. Передние ряды ливийских копейщиков были растоптаны, их строй прорван в нескольких местах, обезумевшие животные давили людей десятками, круша и сметая все на своем пути. Пехотинцы побросали оружие и обратились в бегство, спасаясь от разъяренных исполинов. Карфагенские всадники, увидев разразившуюся катастрофу, запаниковали, развернули коней и стали уходить с поля боя.

За всеми этими событиями Метелл по-прежнему следил с башни. Когда слоны побежали и смяли центр карфагенских позиций, консул резво сбежал вниз по каменным ступенькам и приказал открывать ворота. Взревели римские боевые трубы, тяжелые створы со скрипом распахнулись, и консул лично повел в атаку принципов и триариев. Из соседних ворот выплеснулась в поле римская кавалерия, она быстро перешла ров по заранее перекинутым деревянным мосткам и устремилась в бой. Десяток слонов погонщики сумели развернуть и направить на римлян, но легионеры окружили их со всех сторон и забросали копьями, уничтожив животных вместе с вожаками. Бегство карфагенян стало всеобщим, боевой клич легионеров заглушал рев слонов и истошные крики разбегающихся в разные стороны пунийцев. Римляне убивали врагов сотнями, многих захватили в плен. Пленников вязали веревками и гнали к городским воротам, длинные вереницы карфагенских солдат со скрученными за спиной руками понуро брели в сторону Панорма. Множество слонов, оставшись без погонщиков, бродили по полям, римские всадники брали их в кольцо и сгоняли в одно место. Сражение при Панорме закончилось, жалкие остатки карфагенской армии разбежались по окрестностям и стали пробираться на запад. Гасдрубал загнал коня и укрылся за крепкими стенами Лилибея, где стал лихорадочно придумывать различные оправдания своим действиям в проигранном сражении.

После этой победы для римской армии открылась прямая дорога на Лилибей и Дрепан.

* * *

Грандиозная битва при Панорме завершилась сокрушительным разгромом карфагенской армии. Было две причины, почему сражение так убедительно закончилось в пользу римлян, – военный талант Луция Цецилия Метелла и полная безграмотность его карфагенского оппонента. Метелл проявил себя как блестящий тактик, сумел навязать противнику свою волю и в итоге заставил врага совершить массу ошибок. Причем ошибок грубейших и непростительных для командующего уровня Гасдрубала. Судя по всему, карфагенский полководец даже не удосужился как следует осмотреть место предстоящей битвы, удовлетворившись беглым обзором. Об этом свидетельствует тот факт, что он не заметил выкопанный римлянами ров. Сам ход сражения подтверждает эту догадку, поскольку если бы командующий пунийской армией знал о траншее, то никогда бы не бросил слонов в безумную атаку. Метелл обманул Гасдрубала как ребенка. В очередной раз неподготовленность и некомпетентность высшего командного состава привела карфагенскую армию к позорному и необязательному поражению. Но до конца войны пунийцы так и не сумеют справиться с этой напастью. Пройдет много лет, прежде чем Гамилькар Барка сумеет воспитать достойные кадры и вырастит целую плеяду выдающихся военачальников, способных бить в открытом бою непобедимые римские легионы.

Наиболее четкое описание битвы при Панорме дает Фронтин: «Консул Л. Метелл, ведя войну в Сицилии против Гасдрубала, был очень осторожен ввиду наличия у противника большего войска и 130 слонов. Сделав вид, что он не уверен в себе, он удерживал войска в Панорме и устроил впереди своей стоянки огромных размеров ров. Обозрев затем войско Гасдрубала, где на первой линии стояли слоны, он приказал гастатам пустить дротики в зверей и немедленно ретироваться за укрепления. Раздраженные такой издевкой, вожаки погнали слонов в самый ров: как только они туда попали, воины часть их убили копьями, часть погнали назад на своих, расстроив ряды неприятеля. Тогда Метелл, только этого и ждавший, вырвался со всем войском вперед и, напав на пунийцев с фланга, разгромил их и завладел даже слонами» (Frontin. II, V, 4). В дальнейшем Фронтин добавит еще один штрих: «Римляне, защищавшие Панорм, когда Гасдрубал начал осаду, нарочно поставили на стенах мало защитников. Когда, учитывая их малочисленность, Гасдрубал неосторожно подступил к стенам, римляне совершили вылазку и разбили его» (Frontin. III, XVII, 1). Римский полководец сумел убедить карфагенского командующего в том, что боится встречи с его армией в полевом сражении, и тем самым внушил Гасдрубалу уверенность в легкой победе. Отказавшись от тщательной разведки местности, пунийский военачальник был нещадно бит Метеллом. Умелые и продуманные действия римского полководца явились для Гасдрубала полной неожиданностью, и он не сумел на них адекватно ответить.

В рассказе Павла Орозия указывается как численность карфагенской армии, так и количество убитых пунийцев: «В консульство Л. Цецилия Метелла и Г. Фурия Плацида Гасдрубал, новый главнокомандующий карфагенян, подплыл из Африки к Лилибею со ста тридцатью слонами и более чем с тридцатью тысячами всадников и пехоты и тотчас же при Панорме вступил в сражение с консулом Метеллом. Однако Метелл, прежде испугавшийся огромной силы зверей, проведя важное совещание, [в начавшейся битве] кого-то из них обратил в бегство, кого-то обрек на смерть и в результате без труда, хотя сила врагов и была велика, одержал победу. Двадцать тысяч карфагенян пало в сражении, двадцать шесть слонов было убито, сто четыре были захвачены и, проведенные по Италии, явили италийским народам великое зрелище. Гасдрубал бежал с немногими [воинами] в Лилибей и заочно был приговорен нумидийцами к смерти» (IV, 9, 14). Орозий вновь обращает внимание читателей на тот страх, что испытывали римляне перед боевыми слонами Карфагена. Гасдрубал же был приговорен к смерти не нумидийцами, а правительством Карфагена, здесь Орозий просто ошибся.

Полибий никаких данных о количестве убитых и раненых с обеих сторон не приводит. Он лишь констатирует, что десять слонов вместе с погонщиками были захвачены во время сражения, а остальных животных, оставшихся без вожаков, поймали после битвы римские всадники (I, 40). Евтропий краток, главное внимание историк акцентирует на потерях карфагенской армии: «В консульство Луция Цецилия Метелла и Гая Фурия Плацида Метелл в Сицилии одолел африканского полководца, который прибыл со ста тридцатью слонами и большим войском; Метелл перебил двадцать тысяч врагов, захватил двадцать шесть слонов, а остальных слонов, которые разбежались, с помощью нумидийцев, союзников римлян, собрал и провел по Риму в пышной процессии; тогда 130 слонов заполонили все дороги» (II, 24). Несколько иную информацию приводит Тит Ливий, у него количество слонов, проведенных в триумфе несколько меньше: «Цецилий Метелл, удачно воевавший против пунийцев, справляет пышный триумф, проведя в нем 13 вражеских вождей и 120 слонов» (Liv. Per. 19). Скорее всего, здесь прав Ливий, поскольку маловероятно, чтобы в устроенной Метеллом бойне не был убит ни один слон.

Особняком стоит рассказ Диодора Сицилийского. По мнению Диодора, Гасдрубал разбил лагерь около Панорма, но проявил беспечность и не стал окружать его укреплениями. В довершение всех бед галлы устроили грандиозную пирушку, в результате чего на некоторое время полностью утратили боеспособность. Данным обстоятельством воспользовался Метелл, организовавший нападение на расположение противника. Карфагеняне были разбиты, а римляне захватили 60 боевых слонов (XXIII, 21).

Анней Флор пишет о битве при Панорме в самых превосходных тонах: «Когда при консуле Метелле пунийцы еще более воспрянули духом и в Сицилии возобновилась война, римский народ наголову разбил врагов у Панорма, и они больше не помышляли нападать на этот остров. Свидетельство огромной победы – захват около сотни слонов – столь великая добыча, как если бы он захватил это стадо не на войне, а на охоте» (I, XVIII). Действительно, римлянам было чем гордиться.

Подводя итоги, можно сказать, что изначально все шансы на победу были на стороне карфагенян. Судя по всему, под командованием Метелла была классическая консульская армия численностью до 20 000 пехоты и 2400 всадников (Polyb. III, 107). Гасдрубал имел преимущество не только за счет боевых слонов, но и численный перевес в целом. Однако все превосходство карфагенян было сведено к нулю бестолковым командованием.

Пунийская армия на Сицилии была уничтожена. Другим не менее важным итогом победы стало то, что у легионеров исчез панический страх перед карфагенскими боевыми слонами, появившийся после битвы при Баграде: «Этой удачей Цецилий, по общему мнению, восстановил бодрость духа в сухопутных войсках римлян, которые теперь снова отваживались овладеть полем сражения» (Polyb. I, 40). В дальнейшем Полибий еще раз подчеркнет этот принципиальный момент: «Когда в Рим прибыла весть об этой победе, римляне ликовали не столько потому, что с потерею слонов силы неприятеля были ослаблены, сколько потому, что победа над слонами ободрила собственных их граждан» (I, 41). Что же касается Метелла, то в конце лета он вернулся в столицу и 7 сентября отпраздновал заслуженный триумф.

* * *

Многие римские историки пишут о том, что после поражения при Панорме карфагеняне обратились к сенату с мирными инициативами. Местная традиция связывает эти переговоры с именем консула Марка Атилия Регула, оказавшегося в пунийском плену после битвы при Баграде. Вот как выглядит данная ситуация в изложении Аппиана: «Карфагеняне, дважды потерпев за это время поражение на суше и дважды на море, где они считали себя намного превосходящими римлян, и уже испытывая недостаток и в деньгах, и в кораблях, и в людях, стали просить у Лутация перемирия и, получив его, отправили в Рим послов для переговоров о мире на умеренных, насколько это возможно, условиях; с послами они отправили и консула Атилия Регула, бывшего у них пленником, чтобы он уговорил своих сограждан заключить мир на этих условиях. Он прибыл как пленник, одетый по-финикийски, и, отстав от послов в помещении сената, объяснил сенаторам, что дела карфагенян находятся в плачевном состоянии, и убедил их или решительно продолжать войну, или заключить мир на более выгодных условиях» (II, 24). В дальнейшем Аппиан продублирует эту информацию: «Именно его немного спустя карфагеняне, устав от войны, послали в Рим вместе со своими послами с тем, чтобы он добился для них перемирия или же вернулся; и Атилий Регул, убедив при тайной встрече высших магистратов римлян твердо продолжать войну, вернулся на ожидавшую его гибель» (VIII, 4). В аналогичном духе высказался и Евтропий: «После этого несчастья карфагеняне попросили полководца Регула, которого они захватили, чтобы он отправился в Рим, добился мира у римлян и произвел обмен военнопленных» (II, 24). Аврелий Виктор добавляет существенный штрих: «Он был послан в Рим в качестве посла для переговоров об обмене пленными, дав клятву, что снова вернется в плен, если не добьется успеха. В сенате он убедил [римлян] отказаться от предлагаемого условия и, отстранив жену и детей, вернулся в Карфаген» (De vir. Ill. XL, 4). Таким образом, перед нами предстает некий идеальный образ римлянина старой закалки, являющегося примером для грядущих поколений квиритов.

Именно в этом контексте и следует рассматривать рассказ Аннея Флора, воспевшего мужество и честность Регула: «Но он стойко выдержал такое бедствие и не был сломлен ни пунийской тюрьмой, ни тем, что карфагеняне использовали его на переговорах с Римом. Естественно, что его мнение было противоположно тому, что поручал [ему] враг: он был против заключения мира и обмена пленниками. И величие Регула не было обесславлено ни добровольным возвращением к врагам, ни жесточайшим наказанием тюрьмой и крестом. Замечательнее всего было то, что он оказался победителем победителей; и хотя ему не поддался Карфаген, он достиг триумфа над самим воинским счастьем. А римский народ намного яростнее и ревностнее стремился к мести за Регула, чем к победе» (I, XVIII).

Павел Орозий придает событиям, разыгравшимся после битвы при Панорме, поистине эпический и героический характер: «После этого истощенные таким множеством бед карфагеняне решили, что необходимо просить у римлян мира. Для этого они решили отправить среди прочих послов также Атилия Регула, прежде римского военачальника, которого уже пять лет как держали в плену; его, когда мир достигнут не был, возвратившегося из Италии, «…отрезали ему ресницы, лишив привязанного на помосте сна, [и тем самым] убили» (IV, 10, 1). Но здесь возникает некая проблема, связанная с достоверностью всех этих рассказов.

Не меньше вопросов вызывает и казнь Регула. Даже сами римляне толком не знали, как это произошло, и высказывали различные версии по данному поводу. Но все соглашались с тем, что смерть Марка Атилия не была легкой. Евтропий не стал вдаваться в подробности смерти Регула и просто отметил, что, «вернувшись в Африку, он был предан жесточайшим пыткам» (II, 25), а Анней Флор полагал, что римского военачальника приколотили к кресту (I, XVIII). Аврелий Виктор копнул глубже: «Он был посажен в деревянный ящик, внутри которого были вбиты гвозди, и (погиб), замученный болью и невозможностью спать» (De vir. Ill. XL, 4). О том, что бывшего консула лишили сна, пишет и Цицерон: «Его умерщвляли, не давая ему спать» (De off. III, 100). Ящик с гвоздями в свидетельстве Цицерона отсутствует, зато присутствует в рассказе Аппиана: «Когда он добровольно вернулся в Карфаген, карфагеняне убили его, набивши повсюду железных гвоздей в доски, между которыми он стоял, так, чтобы он не мог нигде прислониться» (II, 24). В дальнейшем историк вновь заострит внимание на этом моменте: «карфагеняне казнили его, посадив в клетку с торчащими отовсюду гвоздями» (VIII, 4).

Авл Геллий приводит две взаимоисключающие друг друга версии смерти римского полководца. Версия первая: «Славный [рассказ] об Атилии Регуле прочли мы недавно в книгах Тудитана: когда Регул, захваченный в плен, выступал в сенате, убеждая [римлян] не совершать обмена пленными с карфагенянами, он добавил также, что карфагеняне дали ему яд, не мгновенный, но действующий день ото дня, чтобы он был жив, пока совершается обмен, а после постепенно угас от медленно действующего яда» (VII, 4). Итак, бывший консул умер от медленно действующего яда.

Версия вторая: «О том же Регуле Туберон в “Истории” рассказывает, что он вернулся в Карфаген, и пунийцы подвергли его неслыханным видам пыток: “Они запирали его в глубокую подземную темницу и спустя длительное время, когда солнце казалось наиболее раскаленным, внезапно выводили и держали, поставив прямо против солнечных лучей, принуждая смотреть на небо. А для того чтобы он не мог опустить веки, они пришивали их, разведя вверх и вниз”. Тудитан же говорит, что его умертвили, долгое время не давая спать, и когда об этом узнали в Риме, то сенат передал знатнейших пунийских пленников детям Регула, и те также довели их до гибели бессонницей, поместив в ящик, утыканный крюками» (VII, 4). Здесь все смешано в кучу – ящики с крюками, бессонница и прочее, прочее, прочее…

Но наиболее экзотическую версию умерщвления Регула поведал Диодор Сицилийский. Согласно его рассказу, пленному консулу отрезали веки, чтобы его глаза все время были открытыми, после чего бросили под ноги разъяренному слону, который и затоптал римлянина (XXIII, 16).

Как бы там ни было, римские историки и писатели на все лады восхваляли Регула. Не стал исключением и знаменитый оратор Цицерон, посвятивший Марку Атилию проникновенный панегирик: «Он по собственной воле, без всякого принуждения, кроме того слова, которое он дал врагу, вернулся в Карфаген, и даже тогда, когда подвергали его пытке голодом и бессонницей. Он участвовал в великих войнах, дважды был консулом, удостоился триумфа и все же не считал всю эту предшествующую славу столь же прекрасной и столь же великой, как сей последний подвиг, совершенный во имя верности и стойкости; и когда мы слушаем об этом, он может показаться нам достойным жалости, сам же он, претерпевая все это, испытывал наслаждение» (De finib. 65). Трудно сказать, какое наслаждение получал Регул, когда его терзали палачи, но Цицерон был человеком творческим и ради красивого оборота мог исказить реальное положение дел.

Подводя итоги изложенным выше свидетельствам, вывод можно сделать следующий: рассказ о том, что Регул по воле карфагенян ездил в Рим и вел там некие переговоры с соотечественниками, а затем, верный данному слову, вернулся в Картхадашт, где и принял жестокую смерть, является красивой легендой, выдуманной римскими историками-патриотами. Ведь Полибий, человек, в общем-то, в данной ситуации нейтральный, ни о чем подобном не пишет. Рассказ о Регуле, как и байка об убийстве карфагенянами Ксантиппа, нес определенную смысловую нагрузку, поскольку подчеркивал, с одной стороны, честность и благородство римлян, а с другой стороны – низость и коварство пунийцев. При этом нельзя отрицать ни попытку карфагенян выступить с мирными инициативами в 250 году до н. э., ни факта мучительной казни Регула во вражеском плену. Можно предположить, что Марка Атилия приговорили к смерти как раз из-за того, что переговоры между Римом и Карфагеном завершились ничем, и знатный пленник перестал представлять для пунийцев какую-либо ценность. Но это только предположение.

2. Оборона Лилибея. 250 г. до н. э

В консульство Гая Атилия Регула Серрана и Луция Манлия Вульсона Лонга римляне решили захватить Лилибей, а также вновь попытать счастья в морской войне. Было спешно изготовлено и снаряжено к плаванию пять десятков новых боевых кораблей, в Италии проведен новый воинский набор (Polyb. I, 39). У Серрана и Лонга это было уже второе консульство. Именно Луций Манлий был коллегой Марка Атилия Регула и принимал участие в злосчастной экспедиции в Африку, закончившейся сокрушительной катастрофой. Но в тот раз ему повезло, поскольку сенаторы отозвали консула в Рим. И теперь Луцию Манлию вновь предстояло в роли командующего встретиться на поле боя с врагами республики.

Главной целью римлян в этой кампании стали карфагенские города-крепости Лилибей и Дрепан. В Дрепане базировался карфагенский флот, поэтому стратегическое значение города трудно было переоценить: «Удобства местоположения и высокие достоинства дрепанской гавани побуждали карфагенян неослабно заботиться об охране местности. От Лилибея отстоит она стадий на сто двадцать» (Polyb. I, 46). Не меньшее значение имел и Лилибей, после падения Панорма главный оплот карфагенского господства на Сицилии. Город располагался на полуострове в форме треугольника, с двух сторон омывался морем, а с третьей, западной, был защищен мощнейшей каменной стеной: «Он был укреплен сильными стенами, окружен глубоким рвом и лагунами; через лагуны идет путь к гаваням, требующий, однако, большой опытности и навыка» (Polyb. I, 42). Глубина крепостного рва, по свидетельству Диодора Сицилийского, была 40 локтей[60] в глубину и 60 – в ширину (XXIV, 1). В этом свете информация Страбона о некоторых особенностях местоположения города представляется весьма интересной: «Самый короткий переезд от Лилибея до Ливии в окрестностях Карфагена составляет 1500 стадий. На этом расстоянии с наблюдательного пункта какой-то человек с острым зрением, говорят, сообщал лилибейцам число кораблей, выходящих в море из Карфагена» (VI, II, 1). Трудно сказать, насколько соответствовал истине рассказ о человеке с острым зрением, но одно представляется несомненным – несмотря на то, что Лилибей был расположен на Сицилии, он все равно защищал Карфаген от вторжений из Италии.

В 277 году до н. э. царь Эпира Пирр, один из лучших полководцев античности, пытался овладеть городом, но потерпел неудачу. Исходя из того, что Лилибей имеет огромное стратегическое значение, карфагенское правительство держало в городе сильный гарнизон из 10 000 воинов, способный отразить любую атаку римлян. Ядро защитников города составляли греческие наемники (Polyb. I, 42), военные профессионалы высокого класса, остальные войска были представлены отрядами галлов. На счастье карфагенян и на беду римлян комендантом Лилибея был Гимилькон, один из немногих пунийских военачальников, хорошо зарекомендовавших себя в боях на сухопутном театре военных действий. Командир гарнизона очень хорошо подготовил город к обороне, и прибытие двух консульских армий общей численностью в 110 000 воинов его нисколько не смущало, хотя под командованием Гимилькона было всего лишь 7000 пеших бойцов и 700 кавалеристов (Diod. XXIV, 1). Но в Карфагене понимали размер опасности, и правительство было готово бросить все имеющиеся в наличии силы на помощь Лилибею, чтобы помешать осуществлению планов противника.

Планы же у римлян были грандиозные. В сенате решили покончить с затянувшейся войной, и взятие Лилибея было первым шагом в этом направлении. После падения города римляне планировали вновь перенести войну в Африку и довести до конца дело, начатое Марком Атилием Регулом. Поэтому все ресурсы республики были направлены на Сицилию. Огромное количество грузовых судов под прикрытием 240 квинквирем и 60 кораблей легкого типа под командованием консулов вышли из гавани Остии и прибыли в Панорм (Diod. XXIV, 1). Оттуда армада отплыла к Лилибею, где легионы Гая Атилия и Луция Манлия соединились с войсками, уже действовавшими на острове, и взяли город в осаду. Шел четырнадцатый год войны.

У Лилибея консулы разбили два лагеря и соединили их между собой системой укреплений, включавших ров, вал и частокол, после чего римские инженеры занялись сооружением осадной техники. Главный удар Лонг и Серран планировали нанести по южной башне, стоявшей на самом берегу моря, и уже оттуда развивать дальнейшее наступление в глубь города. Именно на этот участок фронта римляне подтаскивали тараны и навесы, подвозили баллисты и катапульты. И когда началась массированная атака, то башня не выдержала и обрушилась. После этой небольшой победы римляне начали продвигаться вдоль стен, круша таранами городские укрепления и превращая тактический успех в успех стратегический. Римская настойчивость приносила плоды, каждый день под страшным натиском рушилась или приходила в негодность одна из башен. Вскоре на прилегающем к морю участке стены было снесено еще шесть башен крепости. После этого консулы решили, что пришло время начинать генеральный штурм, и легионы пошли на приступ.

Первый блин получился комом. Римляне атаковали приморские укрепления Лилибея, легионеры наступали вдоль берега, и Гимилькон решил сбросить противника в море. Карфагеняне устремились на вылазку, однако консулы оперативно ввели в дело свежие войска и не только загнали противника в город, но и овладели участком стены (Diod. XXIV, 1). Тогда Гимилькон воспользовался тем, что неприятель скучился в одном месте, и атаковал его с разных направлений. Множество легионеров были перебиты, остальные спаслись бегством (Diod. XXIV, 1).

Через некоторое время Лонг и Серран повторили атаку. Но Гимилькон вновь оказал врагам достойное сопротивление. Выдвинув вперед греческих гоплитов и галльских мечников сдерживать врага, он приказал горожанам строить новый рубеж обороны. И как только укрепления были закончены, за ними укрылись воины гарнизона. Консулы распорядились продолжать атаки, и по улицам Лилибея медленно поползли стенобитные орудия, чтобы разрушить недавно возведенные стены. На других участках фронта, где городские укрепления еще не были разрушены, Гимилькон распорядился вести подкопы под вражеские осадные башни и насыпи, с помощью которых римляне планировали прорваться в Лилибей с других направлений.

Но командир гарнизона не собирался отсиживаться за стенами, а применял тактику активной обороны. Карфагенские отряды регулярно делали вылазки за линию городских укреплений и пытались нащупать брешь в боевых порядках противника. Ожесточенные рукопашные схватки, во время которых обе стороны несли тяжелые потери, происходили каждый день. Но все попытки пунийцев поджечь вражескую осадную технику заканчивались неудачей, поскольку им ни разу не удалось сбить римлян с позиций.

Неожиданно ситуация в Лилибее резко обострилась. И произошло это не потому, что римляне приложили для этого какие-либо титанические усилия, а потому, что командиры наемников составили заговор с целью передачи города римлянам. Но заговорщики допустили серьезную ошибку, поскольку не выяснили досконально настроение своих людей, а сразу же под покровом ночи отправились в римский лагерь, где и встретились с консулами. Но пока предатели обсуждали с Лонгом и Серраном детали предстоящей операции, о заговоре узнал Гимилькон.

К командиру гарнизона явился ахеец Алексон[61], пользовавшийся большим уважением среди греческих наемников, и рассказал об измене. Гимилькон не растерялся и быстро вызвал к себе оставшихся в городе командиров наемных отрядов. На встрече он вкратце обрисовал сложившуюся ситуацию, после чего предложил военачальникам большие деньги и ценные подарки. Гимилькон сам себя превзошел в красноречии и сумел убедить солдат удачи сохранить верность Карфагену. Склонив на свою сторону командный состав, Гимилькон решил заняться простыми воинами. Договариваться с эллинами отправился Алексон, а с галлами – военачальник Ганнибал, сын того самого Ганнибала, который потерпел поражение в битве при Милах и затем был казнен своими воинами. Ганнибал, сын Ганнибала, некогда воевал вместе с этими кельтами, и поэтому они прислушивались к его словам. Посланцы Гимилькона обратились к наемникам от имени командира гарнизона, поручились за щедрое вознаграждение с его стороны и без труда убедили солдат оставаться верными взятым на себя обязательствам. Когда наутро к стенам Лилибея подошли бежавшие в римский лагерь командиры наемников и обратились к своим людям с призывами открыть ворота римлянам, то получили в ответ только брань и оскорбления. Затем с укреплений полетели камни и стрелы, после чего предатели поспешно скрылись. Угроза захвата Лилибея с помощью измены миновала.

К этому времени в Карфагене было принято решение послать в осажденный город подкрепление в количестве 10 000 воинов. Была снаряжена эскадра из 50 кораблей, командиром которой был назначен военачальник Ганнибал, сын Гамилькара. Полибий называет его триерархом, очевидно, подразумевая под этим, что Ганнибал командовал соединением из нескольких десятков кораблей. Историк добавляет, что этот человек был лучшим другом Атарбала, командующего карфагенским флотом в Дрепане. Из этого следует, что Ганнибал был морским офицером, воевал под началом старшего товарища и хорошо знал свое дело. Все свои лучшие профессиональные качества командир эскадры продемонстрировал во время прорыва в гавань Лилибея.

Карфагенские корабли подошли к Эгадским островам, находившимся недалеко от Лилибея, и стали дожидаться попутного ветра. Ганнибал знал, что вход в гавань стережет римский флот, но не сомневался в успехе, делая ставку на лучшее качество своих кораблей и высочайшее мастерство карфагенских моряков. И как только задул нужный ветер, Ганнибал приказал сниматься с якоря, поднимать паруса и держать курс на Лилибей. Карфагенские воины, изготовившись к бою, замерли на палубах, гребцы изо всех сил налегали на весла, и корабли, как выпущенные из лука стрелы, полетели по направлению к гавани.

Римское командование оказалось застигнуто врасплох, на многих квинквиремах просто не было личного состава, поскольку моряки и морские пехотинцы сошли на берег. Командиры остальных судов банально испугались и не вышли в море, опасаясь, что сильный ветер загонит их корабли во вражескую гавань. Ганнибал не ошибся в своих предположениях, и римляне могли только со злобой смотреть, как карфагенский флот на всех парусах стремительно входит в порт Лилибея. Зрелище было впечатляющее. Столпившиеся на стенах горожане и воины гарнизона приветствовали эскадру радостными криками и рукоплесканиями, восхищаясь мастерством кормчих и гребцов. Десятки кораблей искусно маневрировали в гавани, моряки быстро убирали паруса и готовились к высадке войск. Вскоре по улицам Лилибея по направлению к казармам маршировали колонны ливийских копейщиков, а Гимилькон принимал Ганнибала и прибывших с ним командиров.

На следующий день командир гарнизона собрал военный совет. Он учитывал, что в данный момент боевой дух среди наемников необычайно высок, а прибывшие из Карфагена воины рвутся в бой. Поэтому Гимилькон решил вернуться к своему прежнему плану и повторить, но в гораздо более крупных масштабах, попытку уничтожения римской осадной техники. Командиры частей одобрили это решение, и тогда военачальник созвал воинов на собрание. Гимилькон вновь блеснул искусством оратора, говорил ярко и убедительно, периодически напоминая наемникам то о наградах и денежных выплатах, то о воинской славе и подвигах на поле брани. Его речь имела большой успех, кельты и греки били рукоятками мечей по обитым железом краям щитов и требовали, чтобы их немедленно вели против римлян. Подняв боевой дух наемников, Гимилькон похвалил их за храбрость и усердие, после чего приказал отдыхать и готовиться к битве. Сам же отправился во дворец, где собрались командиры и военачальники. На военном совете Гимилькон объявил время атаки, указал места сосредоточения войск и наметил те пункты вражеской оборонительной линии, по которым необходимо нанести удар. На чем и закрыл совещание.

Перед рассветом распахнулись крепостные ворота, и карфагеняне с нескольких направлений атаковали римские позиции. Битва за Лилибей началась. Но консулы предполагали, что, получив подкрепление из Карфагена, Гимилькон перейдет к активным действиям, и поэтому держали свои войска в полной боевой готовности. Вражеское наступление не оказалось для римлян неожиданностью. Стоя на валу, легионеры забросали карфагенян копьями, вытащили из ножен мечи и приготовились к рукопашной. Но пунийцев было не остановить. Греческие гоплиты попрыгали в ров и подняли над головой щиты, по которым устремились на вал галльские мечники. Кельты мощным натиском смели с насыпи гастатов и ворвались в римское расположение. В бой вступили принципы, а затем Лонг и Серран ввели в дело триариев. Но из Лилибея подходили все новые и новые отряды, а когда на вал вскарабкались греческие наемники, дела римлян стали совсем плохи. Двадцать тысяч воинов Гимилькона неудержимо рвались вперед, сметая все на своем пути. Взошло солнце и осветило картину побоища. Сражение шло жесточайшее, поскольку обе стороны бросили в битву все свои силы. Гимилькон лично вел своих людей вперед, пытаясь прорваться к вражеским осадным сооружениям, а консулы во главе отборных манипул пытались остановить этот натиск. Оба войска перемешались, боевые порядки нарушились, и каждый теперь сражался сам по себе, битва превращалась в серию затяжных поединков. Бились на валу, у рва, среди навесов и таранов, у городских ворот и подножия крепостных стен. Все пространство от укреплений Лилибея до палаток легионеров было заполнено сражающимися людьми. В одном месте наступали римляне, оттесняя своих врагов обратно в город, в другом месте пунийцы прорвались к метательным машинам и приступили к их разрушению. В руках галлов и эллинов замелькали факелы, и вскоре столбы черного дыма потянулись к ярко-синему сицилийскому небу.

Кельты неистовствовали, рубя римлян направо и налево длинными мечами, ливийцы кололи врагов копьями, гоплиты сбивали легионеров с ног ударами тяжелых круглых щитов и добивали на земле ударами кописов. Но гастаты, принципы и триарии стояли насмерть, предпочитая умереть, но не отступить с позиций. Римляне отчаянно защищали свою осадную технику, и после продолжительного боя яростный натиск карфагенян постепенно стал ослабевать. Гимилькон видел, что его войска понесли большие потери, устали, а вражеские осадные машины все еще не уничтожены. Урон, который карфагеняне сумели нанести инженерным сооружениям врага, был незначительный. И если так будет продолжаться дальше, то командир гарнизона Лилибея рискует остаться без войска. Поэтому Гимилькон приказал трубить отступление и стал отводить войска в город. Битва закончилась так же внезапно, как и началась.

Консулы с облегчением вздохнули, когда увидели, что карфагеняне уходят в Лилибей, они уже не надеялись отстоять лагерь и осадную технику. Серран и Лонг не стали искушать судьбу и преследовать отступающего противника, а приступили к наведению порядка в лагере. Легионеры начали восстанавливать разрушенные укрепления, чинить метательные машины, заново сколачивать тараны и навесы. Поэтому вскоре Гимилькон вновь столкнулся с проблемами, которые доставляли гарнизону осадные работы римлян. Исходя из того, что судьба Лилибея должна была решиться в боях на суше, командир эскадры Ганнибал решил перевести свои корабли в Дрепан, где базировался карфагенский флот под командованием Атарбала.

* * *

С обороной Лилибея связана одна очень интересная история. После того как эскадра Ганнибала передислоцировалась в Дрепан, связь между Карфагеном и осажденным городом прервалась. Правительство пребывало в неведении о ходе боевых действий, что в свою очередь могло привести к очень негативным последствиям. Но там, где государство оказалось бессильным, на выручку пришла частная инициатива. Некий знатный карфагенянин по имени Ганнибал, по прозвищу Родосец прибыл на заседание совета и предложил свои услуги в деле прорыва информационной блокады Лилибея. Он хотел на своем корабле проникнуть в городскую гавань, получить от Гимилькона необходимые сведения и вернуться в Карфаген. Члены совета полностью поддержали предложение Ганнибала, который в скором времени снарядил пентеру и отплыл в Лилибей.

О том, кто такой был Ганнибал Родосец, можно говорить только предположительно. Полибий пишет, что это был «знатный гражданин» (I, 46), хотя само прозвище – Родосец – может говорить о том, что он либо долгое время жил на этом острове, либо имел там какие-либо дела. Не исключено, что Ганнибал был купцом и вел активную торговлю с Родосом. Или же был капитаном корабля, совершающим регулярные плавания в этот регион. Но это будет лишь предположением.

Предприятие, которое задумал храбрый карфагенянин, было очень опасным, поскольку римские корабли постоянно дежурили у входа в гавань Лилибея. Однако Ганнибала это не смутило. Незаметно подойдя к расположенным недалеко от Лилибея островам, он дождался попутного ветра и устремился вперед. Карфагенский корабль на всех парусах пролетел мимо римских трирем, несущих сторожевую службу, и под восторженные крики воинов гарнизона вошел в городскую гавань. Встретившись с Гимильконом и получив от него всю необходимую информацию, на следующий день Ганнибал отплыл в Карфаген.

Но и римляне не дремали. Консулы пришли к выводу, что прорыв пунийского корабля в Лилибей произошел только потому, что для охраны входа во вражескую гавань было выделено недостаточное количество сторожевых судов. Ошибку исправили, и на следующий день уже десять трирем сторожили корабль Ганнибала, переместившись как можно ближе к лагуне. Но Родосец только посмеялся над усилиями своих врагов. Прирожденный моряк, он очень хорошо знал прибрежные воды Лилибея, все отмели и подводные течения, а команда его корабля состояла из высочайших профессионалов своего дела. Рассчитав все до мелочей, Ганнибал повел свой быстроходный корабль на прорыв и выскочил в открытое море на глазах у изумленных римлян, не успевших даже сняться с якорей. Отплыв на небольшое расстояние, Родосец, издеваясь над противником, приказал остановить судно и «вызывающе» (Polyb. I, 46) поднять одно весло. Римляне не могли состязаться в скорости гребли с моряками Ганнибала, и вскоре одинокий парус скрылся за линией горизонта. Командиры трирем получили звонкую пощечину от своего карфагенского оппонента и решили приложить все силы, чтобы поймать и достойно покарать наглеца.

Ганнибал был неуловим. Родосец регулярно совершал стремительные рейды из Карфагена в Лилибей и обратно, извещая членов совета о нуждах осажденного гарнизона. Своей смелостью и искусством морехода Ганнибал внушал карфагенянам надежду на победу, а у римлян вызывал лишь бессильные приступы злобы. Полибий сохранил описание маневра, с помощью которого Родосец проникал в гавань Лилибея: «Проплыв открытое море и показавшись перед гаванью, он делал такой поворот, как бы выходил из Италии, и направлялся к приморской башне так, что эта последняя прикрывала собою все прочие башни, обращенные к Ливии; только этим способом и можно было попасть при попутном ветре в устье гавани» (I, 47). Но римляне сдаваться не собирались и прилагали массу усилий, чтобы покончить с этими дерзкими рейдами. Результат получился прямо противоположный, поскольку в Карфагене нашлись другие добровольцы, на свой страх и риск выходившие в открытое море. Уже не только Родосец курсировал на своем корабле между осажденным городом и столицей. Таким образом, благодаря инициативе Ганнибала, связь между Лилибеем и Карфагеном стала регулярной и постоянной.

От отчаяния римляне решили заблокировать вход в гавань и затопили на фарватере пятнадцать кораблей, набитых камнями (Diod. XXIV, 1). Но не помогло. Тогда они начали возводить у входа в гавань плотину, чтобы лишить карфагенян возможности вообще выходить в море из Лилибея. Однако глубина оказалась значительной, а волны и быстрые течения уносили прочь все строительные материалы, которые римские инженеры сбрасывали в воду. С большим трудом им все-таки удалось в одном месте возвести плотину, но это не решало проблему, поскольку в гавань можно было прорваться и с других направлений. И здесь Фортуна наконец-то улыбнулась квиритам. Карфагенская тетрера, попытавшаяся ночью выйти из гавани, неожиданно врезалась в эту плотину, села на мель и была захвачена римлянами. На беду пунийцев это был очень искусно построенное судно, по своим ходовым качествам не уступающее кораблю Родосца. Римское командование это оценило, отобрало лучших гребцов со всего флота и отправило их на захваченную у карфагенян тетреру. Экипаж был усилен отрядом морской пехоты, чтобы в случае прямого столкновения с кораблями противника римляне имели численное преимущество. Охота на Ганнибала Родосца началась.

Главный виновник переполоха и не подозревал, какие усилия прикладывают римляне для его поимки, поэтому действовал как всегда уверенно. Прибыв ночью в Лилибей и получив необходимые сведения от Гимилькона, Ганнибал поутру покинул гавань. При этом Родосец обратил внимание то, что одновременно с его судном в море устремился римский корабль. Приглядевшись, он узнал тетреру из Лилибея, недавно уплывшую в Карфаген. Осознав всю серьезность положения, Ганнибал приказал гребцам налечь на весла, но тетрера не только не уступала в скорости кораблю Родосца, но и превосходила ее. Расстояние между двумя судами медленно, но верно сокращалось, и тогда Ганнибал решил атаковать врага. Однако и здесь карфагенянину не повезло. Как только корабли сошлись, исход дела решили римские морские пехотинцы, в буквальном смысле слова задавившие противника численностью. Ганнибал сражался до конца и попал в плен. О том, как сложилась в дальнейшем судьба этого храброго человека, информации нет. Римляне захватили у карфагенян второй прекрасный корабль, ввели его в состав своего флота и с тех пор пресекали все попытки пунийцев поддерживать связь между Лилибеем и Карфагеном. Но на дальнейший ход событий это не оказало ровным счетом никакого влияния.

* * *

Римские метательные машины продолжали бомбардировать Лилибей, круша городские укрепления, но Гимилькон не отказался от попыток уничтожить вражескую осадную технику. Командир гарнизона выжидал, когда римские полководцы допустят очередную ошибку и можно будет нанести противнику новый удар. И дождался. Внезапно налетевшая буря причинила осадным сооружениям римлян чудовищный урон, деревянные башни были повалены, навесы и тараны опрокинуты, баллисты и катапульты разрушены. В это время к Гимилькону пришли командиры греческих наемников с предложением воспользоваться ситуацией и напасть на римский лагерь, чтобы довершить то, что не закончила стихия. Командующий предложение оценил и распорядился готовить вылазку.

Чтобы ввести консулов в заблуждение, Гимилькон решил атаковать врага с трех направлений. Ночью городские ворота распахнулись, и колонны карфагенской тяжеловооруженной пехоты ударили по расположению римлян. Многие воины несли с собой факелы и глиняные сосуды с зажигательной смесью. И, пока ливийцы вели бой с подоспевшими легионерами и морскими пехотинцами, их товарищи поджигали осадную технику римлян. В этот момент на руку карфагенянам было буквально все – внезапность нападения, растерянность римского командования, сильный ветер, дующий в направлении вражеского лагеря, и даже то, что дерево, из которого были выстроены осадные приспособления римлян, давно высохло. Все, что бросали карфагеняне в сторону противника, – стрелы, копья, факелы – летело точно в цель, а метательные снаряды легионеров и велитов относило порывами ветра далеко в сторону. То, что помогало пунийцам, шло во вред римлянам.

Полыхнуло так, что ночь превратилась в день. Огонь моментально распространился по окрестностям, горела не только осадная техника, но и лагерные укрепления римлян. И тщетно легионеры пытались остановить распространение огня: дувший в сторону лагеря сильный ветер сводил на нет все их усилия. Прибежавшие на помощь своим товарищам по оружию моряки тоже оказались бессильны перед разбушевавшейся огненной стихией, поскольку за клубами черного дыма не могли понять, что и где происходит. Задыхаясь от едкого смрада, покрытые хлопьями сажи и осыпаемые дождем из искр, римляне десятками гибли среди бушующего пламени и вскоре были вынуждены отступить под натиском огня и карфагенской пехоты. Все осадные сооружения консулов превратились в дым и пепел. Наутро, оценив причиненный ущерб, Луций Манлий и Гай Атилий решили прекратить попытки взять Лилибей штурмом. От безысходности римские военачальники приказали окружить город рвом и валом, на котором поставили частокол. Боевой дух легионеров был сломлен, и консулы, чтобы исключить в дальнейшем какие-либо неприятные неожиданности, решили вести вялотекущую осаду.

Как пишет Полибий, во время ночной атаки на лагерь римляне потеряли очень много народу. Но историк не уточняет количество погибших, а просто говорит о том, что после этого поражения сенаторы были вынуждены набрать во флот 10 000 моряков и отправить их на Сицилию (I, 49). Полибий избегает каких-либо критических оценок деятельности Серрана и Лонга на посту командующих. Зато Павел Орозий в выражениях не стесняется и делает неутешительный для римлян вывод: «Позже другой Атилий Регул и Манлий Вульсон (они оба являлись консулами вторично) с флотом из двухсот кораблей и с четырьмя легионами отправляются к Лилибею; они пытаются осадить эту крепость, расположенную на мысе, но терпят поражение, побежденные Ганнибалом, который приходился сыном Гамилькару; когда погибла большая часть их войска, сами они едва спаслись бегством» (IV, 10, 2). Орозий ошибается, называя командира гарнизона Ганнибалом, но сути дела это не меняет. Можно констатировать, что активная фаза осады Лилибея закончилась для римского командования полным провалом. Мало того: в лагере римлян возникли перебои с продовольствием, воины начали голодать, по армии быстро распространились болезни, и много народу умерло. Дошло до того, что консулы всерьез обсуждали вопрос о снятии осады, но положение спас царь Сиракуз Гиерон, отправивший союзникам большое количество провианта (Diod. XXIV, 1).

В Лилибее царили совсем иные настроения. Успех превзошел все ожидания, враг не просто лишился осадных сооружений и метательных машин, но и потерпел серьезное поражение. Пользуясь пассивностью противника, карфагеняне спокойно восстановили разрушенные укрепления и были готовы продолжать борьбу. Из прошедших боев Гимилькон сделал соответствующие выводы и отправил всю свою конницу в Дрепан, поскольку считал, что на пространстве, ограниченном римскими укреплениями, от нее будет мало толку. В целом командир гарнизона Лилибея показал себя очень грамотным военачальником, способным принимать правильные решения исходя из сложившейся обстановки. Удача улыбнулась карфагенянам, и они не собирались ее упускать.

3. Битва при Дрепане. 249 г. до н. э

В 249 году до н. э. консулами стали Публий Клавдий Пульхр и Луций Юний Пулл. Публий Клавдий был человеком взбалмошным и неуравновешенным, но при этом оставался строгим поборником дисциплины, не дававшим поблажки подчиненным и практиковавшим в армии телесные наказания (Diod. XXIV, 3). Прибыв в лагерь под Лилибеем, Пульхр раскритиковал Серрана и Лонга за бестолковое ведение боевых действий, обвинив их в пьянстве и разгульной жизни. Новый консул энергично взялся за дело, но не придумал ничего нового и продолжил попытки своих предшественников перекрыть вход в гавань Лилибея дамбами и насыпями. Но каких-либо существенных успехов на этом направлении консул не добился, поскольку море разрушило все возведенные сооружения. Тогда Публий Клавдий решил до поры до времени оставить Лилибей в покое, а главный удар нанести по Дрепану. Командующий собрал легатов и трибунов на военный совет, где заявил примерно следующее: «Вождь карфагенян Атарбал, состоящий в городе начальником, не приготовлен к нападению, ничего не знает о прибытии римской команды и пребывает в том убеждении, что римляне вследствие понесенных при осаде потерь не в силах выйти в море со своим флотом» (Polyb. I, 49). Подчиненные единогласно поддержали своего начальника.

Кроме отрядов морской пехоты, Пульхр распорядился принять на борт дополнительные воинские подразделения, куда вошли отборные воины со всей армии. Для предстоящей операции консул задействовал свои лучшие силы, причем легионеры с энтузиазмом откликнулись на его призыв принять участие в рейде на Дрепан. Объяснялось это тем, что от римского лагеря до конечной цели похода расстояние было невелико, а также надеждой взять в захваченном городе богатую добычу. Публий Клавдий готовился к атаке на Дрепан очень тщательно и закончил погрузку войск на корабли около полуночи, чтобы сохранить отплытие флота в тайне. Не замеченные карфагенскими лазутчиками, римские корабли отчалили от берега и взяли курс на север. Темнота помогала консулу в осуществлении планов, и до самого рассвета его флот беспрепятственно продвигался вдоль побережья. В городскую гавань Дрепана было два входа, и Пульхр приказал кораблям заходить в порт через ближайший проход. О том, чтобы заблокировать второй выход, он как-то не подумал.

Когда в предрассветной дымке передовые римские корабли приблизились к городу, их заметили и немедленно доложили командующему карфагенским флотом Атарбалу. Военачальник не спал, а вместе с командиром гарнизона Дрепана обсуждал, какие меры следует принять на случай осады города римлянами. Получив весть о приближении римского флота, Атарбал приказал поднять по тревоге экипажи кораблей и воинов гарнизона, а сам облачился в панцирь, перекинул через плечо перевязь меча и, запахнувшись в плащ, поднялся на стоявшую у входа в гавань башню. Командующий понимал, что римляне его застали врасплох, что шпионы, следившие за вражеским лагерем, с поставленной задачей не справились и что времени на принятие правильного решения осталось слишком мало. Поглаживая унизанными драгоценными перстнями пальцами ухоженную бороду, Атарбал внимательно наблюдал за перемещениями вражеских кораблей. Наконец, просчитав все возможные варианты развития событий, военачальник принял решение атаковать вражеский флот. Он вовсе не желал доводить дело до осады города и не собирался отдавать противнику стратегическую инициативу. По мнению Атарбала, в данный момент римляне меньше всего ожидали нападения. Флотоводец спустился с башни и обратился к собравшимся на площади морякам и солдатам. Вкратце обрисовав сложившуюся ситуацию, он внушил подчиненным уверенность в грядущей победе и отдал приказ грузиться на корабли. Пунийцы ответили Атарбалу победным кличем и поспешили в гавань, где в боевой готовности стоял карфагенский флот. Наблюдая за тем, как быстро идет погрузка на суда, как сноровисто моряки, гребцы и воины занимают свои места на пентерах, военачальник вновь убедился в правильности выбранного решения. Боевой дух карфагенян был высочайший, все, начиная от командующего и заканчивая простым гребцом, горели желанием вступить в битву с ненавистным врагом. Атарбал поднялся на флагманский корабль и отдал приказ к отплытию. Его пентера первой подняла якорь и пошла в открытое море, выходя из гавани через второй проход, который еще не был занят римлянами.

Для Публия Клавдия появление в открытом море карфагенских кораблей стало полной неожиданностью. Ситуация усугублялась тем, что часть римских судов уже вошла в гавань Дрепана, другая часть оказалась у входа в порт, а остальные квинквиремы еще только были на подходе. Но самое плохое заключалось в том, что флагман Пульхра следовал позади остальных кораблей и замыкал движение флота. Консул велел передать на остальные корабли сигнал сделать разворот и покинуть гавань, после чего приказал кормчему править в открытое море, где начал выстраивать левое крыло флота. А заодно приказал жрецам совершить ауспиции[62].

Выполняя приказ консула, находящиеся в бухте Дрепана квинквиремы стали поворачивать назад и двигаться к выходу из гавани. Но здесь они столкнулись с кораблями, не успевшими освободить проход. Хруст сдираемой с бортов обшивки, треск ломаемых весел, громкие крики гребцов и моряков взорвали предрассветную тишину. Командиры квинквирем осыпали своих подчиненных отборной руганью, а гребцы из всех сил налегали на весла, разводя в разные стороны сцепившиеся корабли. Все это наблюдал Публий Клавдий. Консул не на шутку разозлился, когда увидел, как на выходе из гавани сталкиваются корабли и римский флот сбивается в огромную кучу. Но, как на грех, появился авгур и торжественным голосом объявил, что ауспиции неблагоприятны, поскольку священные цыплята не хотят клевать корм. Боги не благосклонны к римлянам и не велят им вступать в сражение. Лицо командующего исказилось от ярости, он оттолкнул жреца и побежал на корму, где стояли клетки со злополучными цыплятами. Прокричав во весь голос: «Пусть они пьют, если не хотят есть!» (Suet. Tib. 2) – Пульхр, к великому ужасу всех присутствующих, побросал клетки в море. Покончив с этим делом, консул победно посмотрел на авгуров и громко расхохотался. Моряки и легионеры со страхом смотрели на своего неистового командира, а Публий Клавдий, не обращая внимания на причитания жрецов, уверенным голосом продолжал отдавать команды подчиненным. Римский флот продолжил выстраиваться в боевой порядок.

В это самое время Атарбал с пятью пентерами промчался мимо левого фланга римлян, обогнул его и со стороны открытого моря развернул корабли носами прямо на вражеские суда. В лучах восходящего солнца хищно блеснули острия бронзовых таранов, нацеленных на квинквиремы. Командующий карфагенским флотом передал на остальные суда, чтобы подходящие из гавани пентеры становились в линию за флагманом и повторяли все его маневры. Артабал искусно маневрировал, выстраивая корабли в линию и одновременно оттесняя римлян к побережью. А Пульхр ничем не мог ему помешать, поскольку не все его корабли покинули гавань. Как следствие карфагенский флот занял идеальную позицию для атаки, а римский оказался прижат к берегу. Атарбал понял, что лучшего момента может не быть, и приказал начинать наступление. Пентеры как стая хищных акул ринулись на врага, а римские корабли все еще продолжали медленно вытягиваться из гавани Дрепана.

Противники сблизились, и Публий Клавдий был вынужден подать сигнал к атаке, хотя не весь его флот был выстроен в боевую линию. Битва началась, квинквиремы устремились вперед, чтобы как можно скорее навязать противнику ближний бой. Но карфагенские кормчие уклонились от столкновения, отошли в открытое море, а затем неожиданно развернули пентеры и ударили со всех сторон по кораблям противника. Ловушка захлопнулась. Используя лучшую позицию, пентеры Атарбала искусно огибали неприятельские корабли и таранили квинквиремы, а римляне ничего не могли этой тактике противопоставить. Тщетно они крутили в разные стороны «вороны», надеясь зацепить неприятельскую пентеру, а затем взять ее на абордаж. Карфагенский флотоводец запретил своим подчиненным делать «проплыв», а велел бить таранами в борта вражеских судов, нападать на противника с разных направлений и приходить друг другу на выручку.

Пунийские экипажи действовали слаженно и грамотно, демонстрируя высочайшее мастерство. Под мощными ударами таранов трещали борта квинквирем и корабли Публия Клавдия один за другим шли на дно. Римские суда были слишком тяжелы и неповоротливы, а их экипажи плохо обучены, чтобы увернуться от быстрых и маневренных карфагенских кораблей. Иногда абордажные мостики все же падали на палубы карфагенских судов, но на выручку попавшим в беду товарищам устремлялись находившиеся рядом пентеры. И вновь трещали борта квинквирем, а легионеры и моряки прыгали за борт, поспешно покидая тонущие суда. Сотни римлян оказались в воде, они отчаянно барахтались среди деревянных обломков, пытаясь стянуть кольчуги и шлемы. Но стоявшие на палубах пентер критские лучники на выбор расстреливали беспомощных людей, пунийцы метали в тонущих врагов копья и дротики. Ухватившись за весла и доски, легионеры плыли к берегу, стараясь не попасть под проплывающие мимо корабли, а вокруг продолжало грохотать сражение.

Шансы Публия Клавдия на победу таяли с каждой минутой. Карфагеняне атаковали его корабли со стороны открытого моря, а римляне, прижатые к берегу, были лишены свободы маневра и возможности отступления. В некоторых местах бой шел у самой береговой линии, и очень часто квинквиремы либо садились на мель и становились легкой добычей пунийцев, либо разбивались о прибрежные скалы. Запертые на узком пространстве, римляне не могли ни подать помощь попавшим в беду товарищам, ни уклониться от разящих ударов вражеских таранов. Несколько кормчих, чтобы спасти экипажи от неминуемой гибели, были вынуждены выбросить свои суда на сушу. Моряки и легионеры поспешно покидали увязшие в песке квинквиремы и быстро уходили в глубь острова, надеясь по суше добраться до лагеря под Лилибеем. На волнах покачивались остовы разбитых кораблей, обломки мачт и весел, прибой перекатывал по берегу сотни мертвых тел. Начался разгром римского флота.

Консул видел, что его корабли терпят поражение, но уже был не в состоянии изменить ситуацию. Осознав, что от него теперь ничего не зависит, Пульхр принял единственное правильное решение – спасаться самому. Приказав кормчему развернуть квинквирему и править вдоль берега, Публий Клавдий распорядился передать на ближайшие суда сигнал следовать за ним. Три десятка кораблей сумели развернуться, выйти из боя из боя и проследовать за флагманом. Крепко вцепившись в борт корабля, консул смотрел, как пентеры Атарбала с разгона таранят его квинквиремы, не давая им выйти в открытое море. Пульхр швырнул на палубу шлем, вытер вспотевший лоб и устало опустился на связку канатов. Он закрыл глаза, чтобы не видеть происходящего, его неотступно преследовала только одна мысль: как доложить в сенат о чудовищной катастрофе? Консульский корабль уходил все дальше от Дрепана, шум битвы постепенно отдалялся, теряясь среди пустынных берегов. Вскоре стихли и победные крики пунийцев, добивающих остатки римского флота.

* * *

В битве при Дрепане Атарбал проявил себя как выдающийся флотоводец, а карфагенские кормчие, гребцы и морские пехотинцы продемонстрировали великолепную выучку. Стоит отметить, что в этом сражении пунийцы мастерски использовали тараны, отказавшись от тактики «проплыва», что не дало римлянам возможности в полной мере использовать абордажные мостики. Одно дело – цеплять вражеский корабль, когда он развернут бортом, и совсем другое – когда он атакует носовой частью. Очевидно, Атарбал учел негативный опыт коллег и сделал из случившегося правильные выводы. И результат не замедлил сказаться. Грамотные действия командующего и хорошая подготовка экипажей плюс высочайшее качество постройки боевых кораблей – вот главные слагаемые победы карфагенян в битве при Дрепане.

Особенно контрастно это выглядело на фоне неумелых действий Публия Клавдия и иже с ним. Пунийцы переиграли римлян по всем статьям. Даже Полибий не удержался и сравнил действия двух командующих флотами: «Такой исход битвы стяжал Атарбалу славу у карфагенян, ибо успех ее они приписывали его личной проницательности и отваге. Напротив, Публий потерял всякое уважение у римлян и подвергся тяжким укорам за легкомысленное и безрассудное поведение, причинившее Риму столь большие потери. Вот почему даже спустя некоторое время он был предан суду, наказан тяжелой пеней, и ему угрожала еще большая опасность» (I, 52).

Тем не менее в защиту Клавдия Пульхра кое-что сказать можно. Прежде всего стоит отметить, что консул был человеком дела, не боявшимся брать на себя ответственность в решительные моменты. Публий Клавдий не боялся ни богов, ни людей и делал то, что считал нужным, не считаясь ни с традициями, ни с религиозными обрядами. История знает немало примеров, когда военачальники, опасаясь неблагоприятных знамений или дожидаясь хороших предзнаменований, упускали победу. Достаточно вспомнить поведение спартанского полководца Павсания в битве при Платеях в 479 году до н. э., когда затянувшееся жертвоприношение едва не привело к разгрому греческой армии. С другой стороны, никакой информации о том, что кто-то из римлян пытался помешать своему командиру выкинуть за борт священных цыплят, в нашем распоряжении нет. Возможно, что перед началом битвы многие военачальники и легионеры были солидарны с консулом и только после того, как дело закончилось разгромом, стали обвинять Клавдия Пульхра в святотатстве. Что касается некомпетентности консула в ведении войны на море, то это не его вина, а его беда. Не каждый рождается великим флотоводцем, так же как и не каждый командующий сухопутной армией становится гениальным военачальником.

Согласно тексту Полибия, после битвы при Дрепане у римлян осталось только 30 кораблей: «Прочими судами в числе девяноста трех завладели карфагеняне, равно как и всею командою их, за исключением лишь тех людей, которые вместе с кораблями выброшены были на берег и спаслись бегством» (I, 51). Аналогичные цифры называет Евтропий: «В консульство Публия Клавдия Пульхра и Луция Юния Клавдий сражался с карфагенянами вопреки знамениям и был побежден. Ибо из двухсот двадцати кораблей тридцать ускользнули с ним, девяносто вместе с участниками боя были захвачены, а остальные пущены ко дну» (II, 26). Более подробные данные приводит Павел Орозий: «Консул Клавдий с флотом в сто двадцать кораблей отправился на врагов к порту Дрепана; там он очень скоро был встречен флотом пунийцев и побежден. Сам же он с тридцатью кораблями бежал в лагерь в Лилибей, а все остальные [корабли], то есть девяносто [единиц], оказались либо захвачены, либо потоплены; как передают, там погибли восемь тысяч воинов и двадцать тысяч захвачены в плен» (IV, 10, 3).

В этом свете представляет интерес информация Диодора Сицилийского, где говорится о том, что сражение при Дрепане карфагеняне выиграли практически без потерь, поскольку у них не было ни одного убитого и лишь незначительное количество раненых (XXIV, 1). И если это действительно так, то воистину Атарбал превзошел сам себя! Численность римского флота Диодор исчисляет в 210 кораблей, а потери – в 117 судов и 20 000 человек. Как ни посмотри, а римляне были разгромлены наголову.

Поражение Клавдия Пульхра при Дрепане вызвало широкий общественный резонанс в Риме, имевший весьма негативные последствия не только для виновника поражения, но и для членов его семьи. Проблема была не только в утопленных цыплятах, хотя такое страшное кощунство и ужаснуло квиритов. Суть дела передает Светоний: «Клавдий Пульхр, у которого в Сицилии при гадании цыплята не хотели брать корм, бросил их в море, как бы в насмешку над знаменьем сказав: “Пусть они пьют, если не хотят есть!” – а сам вступил в морское сражение и был разбит; когда же после этого сенат велел ему назначить диктатора, он, словно опять потешаясь над бедствием государства, назначил своего посыльного Глиция. Женщины из этого рода оставили в памяти столь же несхожие примеры. В самом деле, к нему принадлежали обе Клавдии: и та, которая сняла с мели на Тибрском броде корабль со святынями Иудейской Матери богов, помолившись при всех, чтобы он тогда лишь пошел за нею, если она действительно чиста; и та, которая первой из женщин была обвинена перед народом в оскорблении величества, за то, что она, с трудом пробираясь на повозке сквозь густую толпу, громко пожелала, чтобы ее брат Пульхр воскрес и снова погубил флот, и этим поубавил бы в Риме народу» (Tib. 2). Более подробно, о скандале, связанном с сестрой Аппия Клавдия Пульхра, рассказывает Авл Гелий: «Наказывали не только за действия, но и за развязные речи при народе, ибо считалось, что до такой степени должна быть ненарушима честь римской дисциплины. Ведь дочь знаменитого Аппия Цеца, идущую со зрелищ, которые она смотрела, затолкала стекавшаяся отовсюду и колеблющаяся толпа народа. А выйдя оттуда, она, поскольку с ней плохо поступили, стала говорить: “Что бы со мной теперь сталось и насколько сильнее и теснее меня бы толкали, если бы мой брат Публий Клавдий не погубил в морской битве флот с огромным количеством граждан? Я бы, конечно, погибла, задавленная сейчас еще большим числом людей. О пусть, – сказала она, – оживет мой брат и поведет другой флот на Сицилию и погубит эту толпу, так жестоко затолкавшую меня, несчастную!” За столь дерзкие и жестокие слова этой женщины плебейские эдилы Гай Фунданий и Тиберий Семпроний присудили ее к штрафу в двадцать пять тысяч [монет] в слитках (aeris gravis). Капитон Атей в комментарии к «Об общественных судах» говорит, что это произошло во время Первой Пунической войны в консульство Фабия Лициния и Отацилия Красса» (X, 6).

С не меньшим возмущением поведал об этой истории и Тит Ливий: «Консул Клавдий Пульхр, презревши птицегадания (утопивши цыплят, которые не хотели клевать корм), потерпел от пунийцев поражение в морском бою, а когда сенат отозвал его и велел назначить диктатора, назначил Клавдия Глицию, человека низкородного; хоть его и заставили отказаться от диктаторства, тем не менее он потом, выходя смотреть на игры, надевал окаймленную тогу… Клавдия, сестра того Клавдия, который из-за небрежения птицегаданием потерпел поражение, возвращаясь со зрелищ и попав в давку толпы, сказала: “О, если бы мой брат был жив и опять начальствовал над флотом!” – и за это ей пришлось много выслушать недоброго» (Per. 19). Но много недоброго выслушала не только Клавдия.

Как отмечал Полибий, Пульхр был предан суду. Причем Валерий Максим сомневается, за что именно – за богохульство или за то, что погубил флот. Но, как бы там ни было, Публия спасли именно римские предрассудки, которые бывший консул так презирал. Когда он предстал перед народным собранием и казалось, что уже не избежит заслуженного наказания, неожиданно пошел дождь. Народ решил, что это боги подают знак, поскольку не желают осуждения Публия Клавдия Пульхра, и на данном основании судебное заседание было прекращено. Как язвительно заметил Валерий Максим, водная стихия довела Публия до суда, но она же его и освободила (VIII, I, 4).

Сразу после победы Атарбал всех пленных и захваченные суда отослал в Карфаген, а военачальника Ганнибала с тремя десятками пентер отправил в рейд к Панорму. Пунийцы разграбили окрестности города и захватили огромные запасы зерна, заготовленные для римской армии. Погрузив зерно на корабли, Ганнибал вернулся в Дрепан (Diod. XXIV, 1).

Весть о разгроме римского флота вызвала ликование в Карфагене. Правительство оценило значение победы и, чтобы закрепить успех, прислало в распоряжение Артабала 70 боевых кораблей под командованием Карталона. Карфагеняне планировали полностью завладеть господством на море.

4. Боги гневаются на Рим. 249 г. до н. э

Поражение в битве при Дрепане должно было остудить наступательный порыв римлян, но куда там! Полибий четко обозначил дальнейшие намерения квиритов: «Однако и после этих неудач римляне до того были преисполнены жаждою всемирного владычества, что изыскивали все средства, какие были в их власти, дабы продолжать борьбу без перерыва» (I, 52). И если насчет фантазий сенаторов о всемирном владычестве историк явно погорячился, поскольку время для этого еще не пришло, то по поводу их желания продолжать борьбу он не ошибся. После того как Публий Клавдий был разгромлен Атарбалом, на сцену вышел его коллега, Луций Юний Пулл.

Поскольку римская армия продолжала осаждать Лилибей, то на Луция Юния была возложена обязанность доставить в ее расположение запасы продовольствия и воинского снаряжения. Был сформирован караван из 80 грузовых судов, который должны были прикрывать 60 боевых кораблей, недавно спущенных на воду. Но страх перед победоносным карфагенским флотом был так велик, что когда консул прибыл в Мессану, то приказал увеличить количество судов сопровождения до 120 и только после этого отплыл в Сиракузы (Polyb. 52). Там Пулл узнал, что легионы под Лилибеем испытывают сильную нужду в припасах, и поэтому был вынужден пойти на осознанный риск. Поскольку из Италии еще не доставили весь хлеб, а часть римских кораблей задержалась в Мессане, то консул вместе с кораблями охранения отправил 40 грузовых судов под командованием квесторов в лагерь к Лилибею (Polyb. 52). Согласно Диодору Сицилийскому, римских кораблей было больше восьмидесяти. В отличие от Полибия, Диодор привязывает свой рассказ к конкретной местности, в то время как греческий историк не приводит ни названий городов, ни названий рек, употребляя выражения «к какой-то реке» или «к одному из подчиненных римлянам городков» (Polyb. 53). На мой взгляд, в данной ситуации предпочтение все же стоит отдать Диодору, поскольку он был уроженцем Сицилии и мог знать подробности, не известные Полибию. Но если сопоставить свидетельства обоих историков, то мы увидим довольно четкую картину этих далеких событий.