Первая Пуническая война

Большие каменные ядра разбивали в щепки крепкие римские щиты и валили с ног сразу по нескольку человек. Свинцовые шары балеарцев пробивали шлемы и доспехи легионеров, а стрелы критян находили уязвимые места в защитном снаряжении римлян. Этот смертоносный ливень выкосил несколько рядов гастатов, вскоре они не выдержали и обратились в бегство. Ганнон приказал трубить атаку, и карфагенская тяжеловооруженная пехота пошла в наступление. Пунийцы скатились с валов и устремились за убегающими гастатами. Боевой порядок не соблюдался, одна беспорядочная толпа преследовала другую. На этот раз Аппий Клавдий быстро сориентировался в обстановке на поле боя, консул приказал принципам сместиться налево, а триариям – направо и пропустил в тыл гастатов. После чего ввел в бой резервные войска. Карфагеняне не выдержали слаженного удара легионеров и побежали обратно в лагерь. Ганнон велел распахнуть ворота и пропустить за линию укреплений толпу, в которую превратилась его пехота. Сражение закончилось.

Аппий Клавдий вновь не рискнул штурмовать вражеский лагерь, а предпочел отступить в Мессану. Этой же ночью Ганнон покинул расположение и распустил всех своих воинов по городам где они усилили местные гарнизоны. Пользуясь плодами побед над эллинами и карфагенянами, Аппий Клавдий вторгся во владения Гиерона и подверг их полному разорению. Греки и пунийцы избегали встреч с римлянами в открытом бою, отсиживались за стенами городов и с бессильной яростью наблюдали, как обращаются в дым поля и сады Сицилии. Римская армия подошла к Сиракузам и разбила лагерь в окрестностях города. Однако сил для взятия такого огромного мегаполиса у консула было недостаточно, и вскоре легионы ушли в Мессану. Боевые действия затихли.

Молниеносная и победоносная кампания на Сицилии поразила квиритов: «В 483 году от основания Города, то есть в консульство Аппия Клавдия и Кв. Фабия, римляне отправляют к мамертинцам, чьей [родиной] была Мессана, знаменитый город Сицилии, [для борьбы] с Гиероном, царем сиракузян, и с отрядами пунийцев, примкнувшими к Гиерону, вспомогательные силы, а также консула Аппия Клавдия с войском. Он настолько быстро превзошел сиракузян и пунийцев, что сам царь, устрашенный мощью противника, признал себя побежденным, прежде чем вступил в сражение» (Oros. IV, 7, 1).

Луций Анней Флор в образной форме подвел итоги первой кампании первой войны между Римом и Карфагеном: «При консуле Аппии Клавдии римский народ впервые вступил в пролив, пользовавшийся дурной славой из-за мифических чудовищ, яростный из-за бурного течения. Но он был настолько бесстрашен, что принял в дар само неистовство низвергающихся волн и без промедления разбил Гиерона-сиракузянина с такой стремительностью, что впоследствии сам признавался, что увидел себя побежденным, раньше чем заметил врага» (XVIII). Успешная операция Аппия Клавдия по форсированию Мессинского пролива и его победы над Ганноном и Гиероном были первыми кирпичами, заложенными в фундамент грядущей римской победы.

2. Выбор Гиерона. 263 г. до н. э

Новые консулы Маний Валерий Максим Корвин Мессала и Маний Отацилий Красс привели на Сицилию четыре римских легиона по 4000 пехотинцев и 300 всадников в каждом (Polyb. I, 16). Вместе с контингентами союзников это была очень грозная сила, и сицилийские эллины это быстро прочувствовали. Когда после непродолжительной осады был взят приступом город Гадранион, в консульский лагерь потянулись посланцы от городов, находившихся в подчинении у Гиерона и карфагенян. Вскоре количество таких делегаций возросло до шестидесяти семи (Diod. XXIII, 4), что не могло не порадовать Красса и Мессалу. Евтропий с восторгом пишет об этой кампании: «На следующий год, в консульство Валерия Марка и Отацилия <Красса>, в Сицилии римлянами были совершены великие деяния. Жители городов Тавромений и Катина и, кроме того, еще пятидесяти городов были приняты под защиту Рима» (II, 19). Несмотря на разницу в цифрах Диодора и Евтропия относительно населенных пунктов, куда были введены римские гарнизоны, это был очень большой успех консулов. Владычество карфагенян на острове сильно пошатнулось, но гораздо большее значение имел тот факт, что Гиерон решил радикально пересмотреть свою внешнюю политику.

Царь знал, что римляне вместе со своими новыми сицилийскими союзниками выступили в поход на Сиракузы. Вся надежда Гиерона был на неприступные укрепления столицы, поскольку после неудачной битвы с римлянами в его распоряжении осталось очень мало воинов. В том, что Сиракузы способны выдержать любую осаду, Гиерон не сомневался, но также он понимал, что в одиночку против Римской республики ему не выстоять. А придут или нет на помощь карфагенские союзники, было неизвестно. Заложив руки за спину, Гиерон бесцельно бродил по огромному дворцу, небрежно наброшенный на плечи пурпурный плащ волочился по мраморным полам. От решения, которое царь должен был принять, зависела не только его участь, но и судьба Сиракуз. Из Карфагена и Лилибея не было никаких вестей, Гиерон был предоставлен сам себе.

И царь решился. Он знал, что в городе зреет недовольство, которое раздувают родственники погибших в сражении с римлянами воинов, и что эти волнения очень быстро могут перерасти в опасную смуту. Поэтому решил действовать на опережение, и в римский лагерь отправилось посольство Гиерона с мирными инициативами. Мессала и Красс отнеслись к предложению царя очень благожелательно, для этого у них были все основания. Дело в том, что консулы серьезно озаботились проблемой снабжения армии, поскольку при полном господстве карфагенян на море это было очень нелегко сделать. Но если Гиерон становился другом и союзником римского народа, данный вопрос отпадал сам собой, поскольку римляне теперь могли рассчитывать на его помощь. Другим важным моментом было то, что, лишившись поддержки Сиракуз, Карфаген оставался без союзников в войне с Римом. Все эти соображения и вынудили Красса и Мессалу принять предложения Гиерона, в противном случае Сиракузам была бы уготована незавидная судьба. Римляне славились своим упорством и могли хоть десять лет осаждать город, но все равно добиться своего. Однако царь не сумел предотвратить гибели Сиракуз, а только ее отсрочил, пусть и на долгое время.

Павел Орозий прямо указывает на то, что Гиерон пошел на мир с римлянами только тогда, «когда силы были истощены и утрачена всякая надежда [на успех]» (IV, 7, 1). Царь был просто вынужден это сделать, никакой особой любви к сыновьям волчицы он не испытывал. Карфагеняне допустили большую стратегическую ошибку, когда не оказали своему пусть и временному, но союзнику поддержку в трудное для него время. Расплата за такую непредусмотрительность наступила очень быстро, потому что Гиерон оперативно стал снабжать римлян всем необходимым, чем значительно облегчил им ведение кампании против пунийцев и сильно усложнил жизнь своим бывшим товарищам по оружию. Консулы, в свою очередь, при заключении договора постарались сделать так, чтобы ни в чем не ущемить достоинства и интересов царя. Полибий пишет, что согласно условиям соглашения Гиерон должен был вернуть всех пленных римлян и выплатить контрибуцию в размере 100 талантов серебра (I, 16). Сумма просто смешная по сравнению с теми денежными выплатами, которые римляне будут в дальнейшем накладывать на побежденные державы. Правда, Павел Орозий увеличивает размер контрибуции, уплаченной Гиероном: «Он, после того как в слезах выпрашивал мир, от консула получил в наказание [приказ выплатить] двести талантов серебра» (IV, 7, 1).

Некоторые уточнения вносит Диодор Сицилийский. Согласно его данным, помимо Сиракуз под властью Гиерона остались Тавромений, Мегара Гиблейская, Леонтины, Акры и Гелорий. Также историк пишет о том, что мир между царем и римлянами был заключен на пятнадцать лет, а сумма контрибуции составила 150 000 драхм. (Diod. XXIII, 4). Трудно сказать, насколько это последнее известие соответствует действительности, поскольку 150 000 драхм не соответствуют ста талантам. Но, как бы там ни было, в Риме настолько обрадовались заключенному договору, что было решено посылать на остров только два легиона. Исходили из того что раз теперь Гиерон союзник Рима, то и бремя войны он должен разделить с квиритами. Пусть не только снабжает легионы, но и в случае необходимости помогает войсками.

К этому времени в Карфагене вспомнили о своем союзнике из Сиракуз. Военачальник Ганнибал погрузил армию на корабли и отправился на Сицилию, чтобы оказать всяческую поддержку Гиерону в борьбе против римлян. Но когда пунийцы находились около города Ксифоний, стало известно о том, что Сиракузы заключили союз с Римом (Diod. XXIII, 4). Стратегическая ситуация на Сицилии менялась радикально, и Ганнибал это понимал. В отличие от коменданта Мессаны Ганнона, военачальник не стал заниматься самодеятельностью, а предпочел отступить и отправить в Картхадашт посланца, с подробным отчетом о положении дел на острове.

В Карфагене очень серьезно отнеслись к докладу Ганнибала. Члены совета решили усилить группировку карфагенских войск на Сицилии и отправили вербовщиков за наемниками. Среди набранных бойцов преобладали иберийцы, кельты и лигурийцы (лигистины). Пополнение спешно перебросили на остров, где наемные воины пополнили гарнизон Акраганта. Оборона города была возложена на Ганнибала Старшего (Oros. IV, 7, 5). Именно у Акраганта пунийское командование планировало остановить наступление римлян в глубь Сицилии, мощные укрепления города и условия прилегающей местности давали карфагенянам серьезные шансы на успех. В Акрагант свезли значительные запасы воинского снаряжения и продовольствия, увеличили гарнизон и в случае необходимости могли прислать на помощь войска из Африки. Этот город должен был стать центром сопротивления римской агрессии.

* * *

Описание Акраганта сохранилось у Полибия: «…Город акрагантян превосходит множество других городов не только теми достоинствами, о которых говорено раньше, но также сильным местоположением, больше всего красотою и благоустройством. Город расположен всего в восемнадцати стадиях от моря, благодаря чему пользуется всеми выгодами, какие может доставить городу море, и со всех сторон укреплен превосходно как самою природою, так и искусством, именно: городские стены покоятся на крутой скале с отвесными склонами, частью естественными, частью искусственными, и город омывается реками. Так, с южной стороны протекает река, одноименная с городом, а с западной и юго-западной – другая, именуемая Гипсою. На северо-востоке возвышается кремль, который с наружной стороны огражден непереходимою пропастью, а с внутренней из города доступ к нему существует в одном только месте. На вершине кремля находится святилище Афины и Зевса Атабирия, совершенно как у родосцев, так как Акрагант – колония Родоса, то, вероятно, поэтому божество и носит такое же прозвание, как у родосцев. Вообще город изобилует великолепными храмами и портиками, и хотя храм Зевса Олимпийского не закончен, но по замыслу и размерам он, кажется, не уступит любому храму в Элладе» (IX, 27). Оборонительные сооружения Акраганта представляли для римских военачальников серьезную проблему, но вскоре Мессалу и Красса сменили новые консулы – Луций Постумий Мегелл и Квинт Мамилий Витул. Вот им и пришлось разгрызать этот крепкий орешек.

Луций Постумий и Квинт Мамилий решили все боеспособные части сосредоточить против Акраганта и стали стягивать к городу войска из других районов Сицилии. Заморозив военные действия на других участках фронта, они сосредоточили все силы на направлении главного удара. Легионы подошли к городу, консулы осмотрели местность и приказали разбить два лагеря в восьми стадиях от Акраганта. Один лагерь находился около святилища Асклепия, другой перекрывал дорогу на Гераклею Минойскую (Polyb. I, 18). Храм Асклепия был построен к югу от Акраганта, на полпути между городом и морем, его развалины сохранились до наших дней. Поэтому можно предположить, что римские военачальники хотели хотя бы частично контролировать побережье на случай внезапной высадки вражеского десанта. Гераклея Минойская находилась к западу от Акраганта, соответственно с этой же стороны располагался второй консульский лагерь. С этих позиций римляне держали под наблюдением все входы и выходы из города и надеялись перехватывать идущие на помощь гарнизону подкрепления. Акрагант оказался в блокаде.

До поры до времени Мегелл и Витул действовали грамотно, но в дальнейшем допустили серьезную ошибку – пришло время уборки урожая, и консулы не придумали ничего умнее, как отправить легионеров в поля. Командующие исходили из того, что осада затянется надолго, и поэтому необходимо запасти как можно больше зерна. Мысль в целом правильная, но то, как она была претворена в жизнь, не выдерживало никакой критики, потому что легионеры в буквальном смысле слова разбежались по полям и начали битву за урожай. При этом никому из военачальников даже в голову не пришло, что помимо сторожевого охранения необходимо выставить отряды прикрытия. Расплата наступила незамедлительно.

Выждав момент, когда римляне рассеялись по окрестностям, Ганнибал Старший повел своих людей на вылазку. Ворота Акраганта распахнулись, и тысячи конных и пеших воинов хлынули в поля, где в поте лица трудились легионеры. Половина карфагенян атаковала сторожевые посты врага, а другая напала на жнецов, которые не ожидали нападения, сняли оружие и ловко орудовали серпами. Произошло жуткое избиение римлян, уцелели лишь те, кто успел убежать за лагерные укрепления. Зато воины охранения сражались стойко и умирали там, где стояли, тем самым дав возможность своим товарищам в лагере вооружиться и оказать врагу достойное сопротивление. К этому моменту карфагеняне уже прорвались к линии укреплений и карабкались на валы, где центурионы расставляли вдоль частокола легионеров. Пунийцы с остервенением рубили топорами и расшатывали бревна частокола, поднимали товарищей на щитах и помогали им перелезть через ограду, били тяжелым бревном в створки ворот. Казалось, еще немного, и карфагеняне ворвутся в лагерь.

Все закончилось так же быстро, как и началось. Постумий и Мамилий разобрались в ситуации, и одна консульская армия поспешила на помощь другой консульской армии. Ганнибал заметил, что римляне отрезают его войска от города, и приказал трубить отступление. Отбиваясь от наседавших с двух сторон легионеров, карфагеняне ушли за стены Акраганта, но часть пунийцев римлянам удалось окружить у лагерных валов и уничтожить. На этом бой закончился.

Римские военачальники сделали из случившегося правильные выводы и теперь если и посылали своих людей в поля, то в сопровождении отрядов прикрытия. Мало того, между двумя консульскими лагерями было прокопано два рва, один из которых предназначался для отражения вылазок осажденных, а другой – для отражения атак извне. Между двумя рвами расположились войска охранения, наиболее уязвимые для прорыва места были дополнительно укреплены. Теперь Акрагант был полностью изолирован от внешнего мира, доставить в город продовольствие и подкрепления не было никакой возможности. Что же касается консулов, то они превратили расположенный рядом город Гербес в главную базу снабжения и свезли туда все запасы продовольствия. Сюда же доставляли припасы и римские союзники на острове. Таким образом, легионы были обеспечены всем необходимым и, в отличие от карфагенян, ни в чем не испытывали нужды.

Осада затянулась, но до решающего столкновения дело не доходило, в течение пяти месяцев происходили лишь мелкие стычки, в которых ни одна сторона не имела решающего перевеса. По свидетельству Диодора Сицилийского, всего под Акрагантом было собрано до 100 000 человек, причем большая часть этих людей была задействована Луцием Постумием и Квинтом Мамилием на осадных работах (Diod. XXIII, 7).

Рассказ Полибия об осаде Акраганта достаточно подробен, но некоторые детали историк все же упускает из виду и вспоминает о них как бы мимоходом и совсем по другому поводу. Рассказывая об осаде города Лилибея римлянами, историк упомянет некого ахейца Алексона, «который раньше спас акрагантян, когда сиракузские наемники замышляли измену» (I, 43). Причем, как следует из текста, предательство замышлялось масштабное: «Алексон… своею преданностью спас не только город и поля акрагантян, но самые учреждения их и свободу» (I, 43). Поскольку Алексон служил наемником в гарнизоне Лилибея, где оказал местному командованию большие услуги, вне всякого сомнения, он и в 263 году до н. э. сражался на стороне пунийцев.

В связи с этим информация о заговоре наемников из Сиракуз в Акраганте представляется очень интересной. Судя по всему, сицилийские эллины охотно служили за деньги в армии Карфагена, а Гиерон не препятствовал своим подданным таким способом зарабатывать на жизнь. Но все изменилось после того, как царь стал другом и союзником римского народа. Гиерон прекрасно понимал, что если квириты узнают о том, как граждане Сиракуз сражаются в Акраганте под карфагенскими знаменами, то лично для него это обернется очень большими неприятностями. В том, что царь принял меры предосторожности и через лазутчиков посоветовал эллинам сдать Акрагант римлянам, не было ничего невероятного, могло быть и так, что нити заговора сиракузских наемников тянулись во дворец Гиерона. Но только предположение, все могло быть и по-другому.

Осада продолжалась. Для защитников Акраганта наступили трудные времена, поскольку из-за большого скопления людей, которых насчитывалось не меньше 50 000 человек (Polyb. I, 18), в городе начался голод. Собственными силами командир гарнизона Ганнибал решить эту проблему не мог и поэтому запросил помощи из Карфагена. Посланцы военачальника регулярно прибывали в столицу, где пытались разъяснить членам совета всю величину опасности, нависшей над осажденным городом. И Ганнибала услышали. Для деблокады Акраганта была сформирована большая армия, усиленная отрядами нумидийской конницы и боевых слонов, под командованием военачальника Ганнона. Войска погрузились на корабли и отправились на Сицилию. Но римляне об этом до поры до времени ничего не знали и со свойственной им методичностью продолжали осаду города.

3. Битва при Акраганте. 262 г. до н. э

Карфагенская армия высадилась в Лилибее. Ганнон оказался толковым военачальником, хорошо разбирающимся в стратегии и тактике, что значительно повышало шансы пунийцев на успех. В отличие от остальных карфагенских полководцев, которые сначала совершали какое-либо действие и только потом думали, у Ганнона был прямо противоположный подход к делу. Он сразу же начал знакомиться с обстановкой и быстро составил неплохой поэтапный план освобождения Акраганта от римской осады.

Перебросив войска в Гераклею, Ганнон оказался в непосредственной близости от Акраганта, но не бросился сломя голову в битву, а стал действовать совершенно иначе. Внезапной атакой карфагеняне взяли город Гербес, где захватили склады с запасами продовольствия для римской армии. Полибий не сообщает подробностей этой операции и пишет лишь о том, что город был взят хитростью (I, 18). Диодор Сицилийский намекает, что пунийцы захватили Гербес при поддержке местных жителей, которым, очевидно, надоело римское присутствие (Diod. XXIII, 8). Впрочем, для Мегелла и Витула это не имело уже никакого значения, поскольку у них сразу же возникли колоссальные проблемы со снабжением армии. Ганнон повел дело настолько искусно, что вскоре сами римляне оказались в положении осажденных и консулам стало не до Акраганта. Легионеры голодали, в римской армии не хватало ни метательных снарядов, ни прочего воинского снаряжения, а дело неуклонно шло к тому, что осаду придется снять. И здесь решающую роль сыграл Гиерон. Царь четко выполнял свои обязанности римского союзника, не давая своим новым «друзьям» ни малейшего повода усомниться в своей верности. Пусть и небольшими партиями, но он доставлял в римский лагерь необходимое количество продовольствия и тем самым не позволил консулам с позором уйти от стен Акраганта.

Но Ганнон не унимался. Военачальник видел, что римские лагеря расположены неудачно, в местах, где постоянно вспыхивают болезни, и поэтому пришел к вполне логичному выводу, что в данный момент карфагенская армия сильнее римской. Согласно Диодору Сицилийскому, под командованием Ганнона было 50 000 пехотинцев, 6000 всадников и 60 боевых слонов (Diod. XXIII, 8). Отвергать данную информацию у нас нет никаких оснований, поскольку историк Филин, на которого ссылается Диодор, был как раз родом из Акраганта. Вне всякого сомнения, он был очень хорошо осведомлен обо всех нюансах достопамятной осады.

Ганнон посчитал, что пришла пора атаковать римлян, и решил спровоцировать консулов на сражение. Как пишет Полибий, он покинул Гераклею и выступил против Мегелла и Витула. Карфагенский полководец действовал очень тонко, он сумел навязать противнику свою волю и заставил его принять сражение там, где это было выгодно пунийцам. Нумидийская конница ушла вперед и атаковала вражеские позиции, провоцируя римскую кавалерию вступить в сражение. Консулы попались на эту маленькую хитрость и отправили своих всадников в атаку. Но нумидийцы искусно ушли из-под удара, а затем развернулись и вновь напали на римлян. Таким образом, чередуя атаки и отступления, нумидийцы выманили римскую конницу под удар главных сил карфагенской армии, атаковавшей противника сразу с нескольких направлений. Римляне были разгромлены и обратились в бегство, а неутомимые нумидийские наездники преследовали их до самого лагеря. После этого успеха армия Ганнона промаршировала к Акраганту и встала лагерем на холме Тор, в десяти стадиях от римского расположения. После этого в течение двух месяцев ничего не происходило, за исключением ежедневных стычек дозорных и легковооруженных воинов. Ганнон решил вести с римлянами войну на истощение сил, чтобы заставить Луция Постумия и Квинта Мамилия снять осаду Акраганта без генерального сражения.

Скорее всего, именно к этому периоду кампании на Сицилии относится рассказ Фронтина о военной хитрости Луция Постумия Мегелла: «Консул Постумий, когда его лагерь в Сицилии находился в трех милях от пунического и карфагенские командиры ежедневно выстраивались к бою под самой оградой лагеря, постоянно оборонялся малыми силами, вступая в легкие стычки перед валом. Когда пунийцы, привыкнув к его способу действий, перестали уже с ним считаться, он, подготовив всех остальных на отдыхе внутри лагеря, по-прежнему с небольшим отрядом сдерживал напор противника и задержал его дольше обычного; когда же к шести часам уставшие и изнывавшие к тому же от голода стали возвращаться к себе, он со своими свежими силами обратил в бегство неприятеля, измотанного вышеуказанными трудностями» (Frontin. II, I, 4). Косвенно данная информация подтверждается Диодором Сицилийским. Историк пишет, что Ганнон два раза сражался с римлянами и потерял в этих боях 200 всадников и 3000 пехотинцев. Понесла урон и пунийская элефантерия: восемь слонов были убиты, а тридцать три ранены. В плен попали до 4000 карфагенян (Diod. XXIII, 8). Но это были бои местного значения, до полномасштабной битвы дело пока не доходило.

К этому времени ситуация в Акраганте ухудшилась. Воины и горожане страдали от голода, и поэтому Ганнибал каждый день с помощью сигнальных огней или вестников уведомлял Ганнона о том, что положение в городе критическое. Осознав, что больше ждать нельзя, карфагенский полководец решил дать римлянам генеральное сражение. Он и сам к этому давно стремился, а теперь ситуация складывалась так, что иного выхода просто не было. К решающей битве стремились и консулы. Легионеры и так уже ослабели от голода и болезней, а если организованная Ганнонм блокада продлится дальше, то римская армия вообще могла утратить боеспособность. Таким образом, обе стороны были готовы к встрече на поле боя.

К сожалению, о самой битве информации практически не сохранилось, за исключением невнятного рассказа Полибия: «Противники вывели войска на разделявшее лагеря пространство и ударили друг на друга. Сражение длилось долго, пока наконец римляне не обратили в бегство карфагенских наемников, сражавшихся в первых рядах. Когда бежавшие устремились на слонов и на задние ряды, все войско финикиян пришло в смятение. Бегство сделалось всеобщим, большинство карфагенян были истреблены, и лишь немногие спаслись в Гераклее; римляне захватили большую часть слонов и весь обоз» (I, 18). На таком шатком основании невозможно делать какие-либо выводы, хотя кое-что и можно предположить.

Прежде всего, обратим внимание на то, что Полибий конкретно называет участок фронта, где римляне одержали вверх над карфагенянами, – центр. И это явно не досужее утверждение, скорее всего, так оно в действительности и было. Приведу лишь несколько примеров. Во время Второй Пунической войны карфагенская армия под командованием Гасдрубала Баркида в битве против Корнелия и Публия Сципионов сомнет вражеские фланги, но не удержит центр позиций. Мощный удар легионов в середину пунийского строя приведет к прорыву боевой линии Гасдрубала и полному разгрому карфагенян. Далее. В битве при Треббии в 218 году до н. э. Ганнибал вновь сокрушит римские фланги и возьмет противника в кольцо, но не сумеет парировать атаку легионеров в центре позиций. Около 10 000 римлян сумеют вырваться из ловушки и укрыться за крепостными стенами Плацентии. Через год у Тразименского озера римская армия опять попадет в окружение, и вновь 6000 легионеров лобовой атакой прорвут карфагенский строй. И только в битве при Каннах Ганнибал придумает, как бороться с этой напастью, и его воины не оставят римлянам ни единого шанса вырваться из кольца. Поэтому то, что произошло под Акрагантом, не было исключением из общего правила. Ганнон был первым из карфагенских полководцев, встретившимся с легионами в генеральном сражении на открытой местности, и о многих особенностях ведения боя римлянами мог просто не знать. На наглядных примерах из истории второй войны между Римом и Карфагеном мы уже убедились, что даже лучшие пунийские полководцы долгое время ничего не могли противопоставить сокрушительному натиску легионов. При этом надо учитывать, что Ганнон был одним из самых талантливых карфагенских военачальников Первой Пунической войны. До этого злосчастного сражения все его действия были точными и выверенными, и поэтому невозможно говорить о его некомпетентности.

Наибольшие сомнения вызывает утверждение Полибия о том, что бегущие наемники «устремились на слонов и на задние ряды». Как это можно понять? Невозможно поверить в то, что Ганнон оказался настолько глуп, что расположил элефантерию позади боевых порядков тяжеловооруженной пехоты. Остается предположить, что Полибий что-то напутал и неверно изложил свою мысль. Другого внятного объяснения просто не может быть.

Но, как бы там ни было, битва при Акраганте закончилась поражением карфагенян, судьба осажденного города была решена. Ганнибал Старший понял, что никаких шансов на успешное продолжение борьбы нет, и решил спасти остатки гарнизона. По его приказу солдаты набили плетенки мякиной и, когда наступила ночь, покинули город. Ганнибал все правильно рассчитал и, пока римляне праздновали победу над Ганноном, сумел вывести своих людей из осажденного города. Пунийцы забросали рвы плетенками с мякиной, спокойно преодолели все препятствия и, пока во вражеском лагере царило веселье, скрылись в темноте. Наутро римляне обнаружили, что враг бежал, и устремились в погоню, но карфагенский арьергард легко отразил это сумбурное нападение. Махнув рукой на Ганнибала, консулы повели своих людей на Акрагант и без труда ворвались в город. Согласно свидетельству Диодора Сицилийского, пунийская твердыня пала после шести месяцев осады, при этом 25 000 человек попали в плен. Всех их продали в рабство. Также историк указал и римские потери – 1500 кавалеристов и 30 000 легионеров (Diod. XXIII, 9). Очень высокая плата за взятие карфагенской крепости.

Павел Орозий подвел итоги борьбы римлян и карфагенян за Акрагант: «Консулы обнесли насыпями и валом Арагант, город на Сицилии, и находившийся там гарнизон пунийцев. И когда осажденный таким образом Ганнибал Старший, полководец пунийцев, был доведен до крайней нужды, неожиданно появился Ганнон, новый полководец карфагенян, с [войском] в полторы тысячи всадников и тридцать тысяч пехоты, имея также тридцать слонов, и на некоторое время отсрочил захват города; однако вслед за этим город был взят. Пунийцы, поверженные и сокрушенные в страшной битве, потеряли одиннадцать слонов, араганнтяне были все проданы в качестве пленников; Ганнибал Старший в результате внезапной вылазки спасся с немногими бегством» (IV, 7.4). Обратим внимание, что приводимые историком цифры относительно численности карфагенской армии несколько отличаются от данных Диодора Сицилийского. Но тот же Полибий пишет, что Ганнон выступил под Акрагант, взяв «около пятидесяти слонов» (I, 19) – меньше, чем у Диодора, и больше, чем у Орозия. Возможно, что часть войск Ганнон все же оставил в Гераклее, или же потери, понесенные пунийцами в первых боях под Акрагантом, были больше, чем обозначил Диодор. Что-либо утверждать наверняка невозможно.

* * *

Некоторое время Ганнон командовал пунийской армией на Сицилии, а затем был отозван в Карфаген. Тем не менее ему довелось повоевать и против новых римских консулов, Луция Валерия Флакка и Тита Отацилия Красса. По крайней мере, так следует из рассказа Фронтина: «Карфагенский полководец Ганнон в Сицилии узнал, что около четырех тысяч галльских наемников сговорились перебежать к римлянам, так как они несколько месяцев не получали жалованья. Наказать их он не решался, боясь мятежа. Он поэтому обещал щедро вознаградить их за просрочку. Когда галлы благодарили его за это, он обещал им в подходящий момент предоставить возможность пограбить. Вместе с тем он направил преданнейшего казначея к консулу Отацилию; выдав себя за перебежчика по вымышленным мотивам, он донес, что в ближайшую ночь четыре тысячи галлов будут высланы для грабежа, и их можно будет перехватить. Отацилий, с одной стороны, не сразу поверил перебежчику, однако, с другой стороны, не счел возможным оставить такое дело без внимания. Он расположил в засаде отборнейший отряд. Галлы были перехвачены, и Ганнону от этой хитрости была двойная польза: галлы нанесли римлянам урон и сами все были перебиты» (Frontin. III,XVI, 3). Но этот частный успех не оказал никакого влияния на дальнейшую судьбу военачальника. В Картхадаште на Ганнона наложили штраф в 6000 золотых монет, а затем и вовсе лишили гражданских прав. Новым командующим сицилийской армией стал Гамилькар.

4. Римский флот выходит в море… 261–260 гг. до н. э

После падения Акраганта римляне осадили город Митистрат. Но боги отвернулись от квиритов, осада затянулась на семь месяцев, и в итоге консулы были вынуждены отступить. Римская осадная техника оказалась бессильна против стен и башен Митистрата. Желая занести в свой актив хоть какое-то достижение, Красс и Флакк захватили крепость Мазару и продали в рабство всех ее защитников. Инициатива в войне перешла к римлянам, и они всячески старались развить свой успех. В то же время в сенате росло понимание, что, пока Карфаген господствует на море, все успехи квиритов на суше будут более чем сомнительны.

Полибий обращает внимание на тот факт, что к этому времени аппетиты сенаторов возросли, они решили завладеть всей Сицилией и полностью изгнать карфагенян с острова (I, 20). «Отцам отечества» было мало Мессаны и захваченных территорий, они хотели большего. Тщательно изучив положение дел на театре военных действий, сенаторы пришли к выводу, что ситуация на суше складывается в пользу римлян. Но здесь и крылся корень проблемы. Если консулы силой оружия заняли центральные районы Сицилии, а многие греческие города в регионе после падения Акраганта добровольно признали власть Рима, то ситуация в приморских районах была совершенно иная. Получая по морю регулярную помощь из Карфагена, города и крепости, расположенные вдоль побережья Сицилии, оказывали римлянам отчаянное сопротивление. Создалась патовая ситуация, где никто из противников не мог добиться преимущества. К тому же пунийский флот регулярно совершал набеги на берега Италии, нанося тем самым противнику большой урон, в то время как Африка оставалась недоступна для римлян. Чтобы добиться перевеса в войне, необходимо было пойти на радикальные меры, и римляне это сделали, когда приняли большую судостроительную программу.

Говорить о том, что у квиритов совсем не было кораблей, возможным не представляется: у такого мощного и стабильного государства, как Римская республика, торговый флот должен был быть обязательно. В гавани Остии базировались многочисленные купеческие суда, на которых служили гребцами выходцы из Южной Италии. Поэтому все было не так страшно, как об этом пишет Полибий. Другое дело, что использовать торговые корабли в военных действиях можно было разве что в качестве транспортов. Поэтому сенаторы и приняли постановление о строительстве военного флота.

По информации Полибия (I, 20), на верфях было заложено 100 пентер (у римлян квинквирема) и 20 триер (трирем). Аналогичные данные о численности римского флота приводит и Диодор Сицилийский (XXIII, 10). Но у римских и италийских корабелов не было опыта строительства квинквирем, поэтому вспомнили о карфагенской пентере, которая была захвачена римлянами при переправе Аппия Клавдия на Сицилию. Используя вражеский корабль как образец, римляне начали строительство военного флота и завершили его в рекордно короткий срок – «через 60 дней после того, как был срублен лес, флот из 160 кораблей стоял на якоре, так что казалось, будто не искусство людей, а дар богов превратил деревья в корабли» (Flor. XVIII). Сложно сказать, насколько это свидетельство соответствует действительности, поскольку с трудом верится, что такое большое количество кораблей можно построить в столь рекордно короткие сроки.

Пока шло строительство судов, начальники собирали команды гребцов и тренировали их на суше. На берегу моря вкопали скамьи, на них посадили будущих гребцов в том порядке, в каком они будут сидеть на корабле на веслах, и приучали их с вытянутыми руками наклоняться вперед, а затем откидываться назад. Ритм движениям задавал барабан келевста, под его громкие звуки новобранцы отрабатывали слаженность движений. И так изо дня в день, с утра до вечера, до тех пор, пока не были построены корабли. Впрочем, гребцами на кораблях служила еще та публика. У Павла Орозия сохранилось очень интересное свидетельство, которое можно датировать 259 годом до н. э. Это действительно серьезная информация: «В тот же год три тысячи рабов вместе с четырьмя тысячами гребцов составили на погибель города Рима заговор, и если бы скорая измена не разрушила заговор, то оставленный без защиты город погиб бы от рабской руки» (IV, 7, 12). Но кто стоял во главе заговора и какие цели преследовали заговорщики, была в этом деле замешана карфагенская разведка или нет, мы не знаем. Но если пунийцы действительно приложили к этому руку, то можно только восхититься их дальновидностью.

Когда флот был спущен на воду, то некоторое время военачальники и командиры кораблей занимались обучением личного состава непосредственно в открытом море, а затем повели корабли вдоль берега Италии на юг. Произошло это в консульство Гнея Корнелия Сципиона Азины и Гая Дуилия. Римляне были полны желания сразиться с карфагенянами на море, но первый блин как обычно получился комом. И виноват в этом был не кто иной, как Гней Корнелий Сципион, командующий римским флотом. Азина приказал своим военачальникам вести флот в Мессану, а сам с семнадцатью кораблями выдвинулся вперед, чтобы подготовить город и гавань к прибытию огромного количества судов. А дальше начались дела удивительные. Полибий не сообщает подробностей случившегося и только отмечает, что консул с помощью измены решил захватить город Липару, который находился на одном из Липарских островов[48]. Но кто именно и почему хотел сдать этот город римлянам, неизвестно. Однако дело даже не в этом.

Сципион не продумал до конца своих действий и с малым количеством кораблей легкомысленно отправился захватывать Липару. Римская эскадра беспрепятственно вошла в городскую гавань, и консул стал ждать, когда же ему позволят сойти на берег и впустят в пределы городских стен. Но время шло, а из города на встречу с Гнеем Корнелием так никто и не вышел. Консул в нетерпении мерил широкими шагами корабельную палубу и поглядывал в сторону Липары, но на стенах царила зловещая тишина, лишь иногда поблескивали на солнце шлемы выглядывающих из бойниц стражников. Если бы у Сципиона Азины было больше людей и кораблей, он бы попробовал прорваться в город силой, но в данный момент римлянин не располагал такими возможностями. Поэтому консулу оставалось только ждать. И он дождался.

Карфагенским флотом, стоявшим на рейде Панорма, командовал Ганнибал Старший, бывший командир гарнизона Акраганта. Узнав о том, что у Липары замечена небольшая римская эскадра, он призвал к себе военачальника Боодеса, приказал ему взять двадцать кораблей и уничтожить врага. Боодес прибыл ночью к Липаре и заблокировал выход из гавани. Когда на рассвете Гней Корнелий увидел пунийские корабли, то консула охватил страх. Он не был трусом, но проблема заключалась в том, что консул не имел никакого опыта командования в морских сражениях и просто не знал, что надо делать в такой критической ситуации. Настроение командующего передалось подчиненным, и на кораблях началась паника. Дело кончилось тем, что весь личный состав убежал на сушу, а окончательно впавший в растерянность консул был вынужден сдаться Боодесу. Липара так и не открыла римлянам ворота, иначе бы Сципион укрылся в городе. А так Боодес прибыл в Панорм с захваченными кораблями и пленным вражеским командующим.

Существует и иная версия конфуза у Липары, причем запустил ее в оборот не кто иной, как Тит Ливий. Цель перед собой писатель поставил вполне конкретную – оправдать Сципиона Азину и показать вероломство карфагенян: «Консул Гней Корнелий окружен пунийским флотом и обманом, вышедши для переговоров, взят в плен» (Liv. Per.17). Но информация Ливия не соответствует рассказу Полибия, и поэтому возникает вопрос: чьи сведения являются достоверными? Я полагаю, что здесь прав греческий историк. Дело в том, что Полибий периодически старается показать представителей семейства Сципионов в более выгодном свете, чем это было на самом деле. Иногда даже в ущерб другим римским фамилиям. Но в данной ситуации он ничего не искажает и довольно объективно отображает ход событий. Что же касается Тита Ливия, то римский писатель был неоднократно уличен в сознательном искажении исторических событий и откровенной подтасовке фактов. Поэтому с идеологической точки зрения его подход, данному эпизоду вполне понятен. По мнению Ливия, для римских читателей гораздо полезнее было узнать об очередном пунийском коварстве, чем о некомпетентности Сципиона. Хотя, если подумать, какие переговоры мог вести с врагами консул, оставшись в гордом одиночестве, брошенный на произвол судьбы моряками и легионерами? Несмотря на это, байка Ливия о том, что Гнея Корнелия захватили при помощи обмана, пришлась по душе римским историкам: «Его пригласили якобы на переговоры и схватили – образчик пунийского вероломства!» (Flor. XVIII). Эстафету подхватывает Евтропий: «Консул Корнелий [был захвачен в плен] с помощью обмана» (II, 20).

Более подробно данную тему развил Полиэн: «Карфагеняне возле Сицилии, узнав, что римляне имеют больше кораблей, чем они, желая их отвлечь, убедили некоторых из собственных граждан стать перебежчиками. Они, придя к римскому военачальнику Гнею Корнелию, обещали передать ему остров Липару, прилежащий Сицилии. Он же, поверив, заполнив половину судов, отплыл на Липару. Карфагеняне же, отправившись, встали на якоре близ римских кораблей и послали к Корнелию послов, которые, умоляя консула, договариваясь о мире и давая клятвы, упросили перейти на их судно, так как военачальник карфагенян тяжело заболел, чтобы на корабле можно было бы более безопасно договориться о том, что нужно для мира. Будучи убежден ими, римлянин перешел на карфагенский корабль, ливийцы же, захватив его, напав со всеми кораблями, легко одержали победу» (VI, 16, 5). По большому счету, иначе как набором нелепостей данный рассказ не назовешь – начиная от заявления, что карфагенские военачальники испугались римского флота (пусть даже и большого). Особенно забавной выглядит сказка о том, как Сципион Азина проникся сочувствием к больному Боодесу и отправился в логово зверя, не приняв никаких мер предосторожности. Испокон веков существует практика, что когда человек ранга Гнея Корнелия отправляется на подобные переговоры, то обязательно берутся заложники очень высокого ранга, чтобы никому даже в голову не пришло сотворить что-либо с вражеским военачальником. Но Полиэн ни о чем подобном не упоминает, у него Сципион выглядит наивным и глупым человеком, чего не могло быть по определению. Поэтому данный пассаж оставим на совести историка. Хотя не исключено, что ученый македонец просто переписал римскую версию развития событий.

Самым наглядным примером того, как римляне спекулировали на этой истории, является рассказ Павла Орозия: «Корнелий Азина, на шестнадцати кораблях отправился к острову Липаре; там, завлеченный Ганнибалом якобы на переговоры о мире, он, обманутый пунийцами, был захвачен и убит в плену» (IV, 7, 9). Несуразности этого свидетельства бросаются в глаза. Во-первых, Сципиона захватил не Ганнибал, а Боодес, а во-вторых, Гнея Корнелия никто в плену не убивал, и он в дальнейшем был освобожден. Правда, неизвестно, при каких обстоятельствах. Может быть, отпустили за выкуп, а может, обменяли на пленных карфагенян. Мало того, в 254 году до н. э. Гней Корнелий Сципион Азина будет выбран консулом во второй раз и вновь примет участие в войне с Карфагеном. Поэтому можно говорить о том, что утверждения римских историков о пленении консула во время неких «переговоров», мягко говоря, не соответствуют действительности.

Но все еще только начиналось. Через несколько дней уже Ганнибал Старший чуть было не оказался в роли Сципиона Азины. Но если римлянина подвела неуверенность в собственных силах, то с Ганнибалом все случилось с точностью до наоборот, и пуниец едва не пал жертвой собственной самоуверенности. Будучи извещен о движении римского флота вдоль побережья Италии, карфагенский военачальник вышел в море с эскадрой из пяти десятков кораблей. Он хотел лично посмотреть на вражеские суда, оценить их мореходные качества, а заодно узнать численность римской армады. Однако действовал Ганнибал крайне безответственно, поскольку даже не удосужился отправить вперед сторожевые корабли. За что и поплатился. Как следует из текста Полибия, карфагенская эскадра неожиданно столкнулась с римским флотом, идущим в походном порядке, потеряла большую часть кораблей и была вынуждена отступить (I, 21). При этом сам Ганнибал едва не попал в плен. Вопрос заключается в том, насколько это сообщение достоверно.

Согласно исторической традиции, первой победой римлян над карфагенянами в морском сражении, считается битва при Милах. Об этом свидетельствуют как римские авторы, так и греческие. Если бы все было так, как рассказывает Полибий, вне всякого сомнения, именно эта стычка и была бы объявлена первой викторией квиритов над пунийцами в борьбе за господство на море. Но ничего подобного не произошло. Поэтому можно предположить, что во время данного столкновения карфагеняне просто быстро отступили, когда увидели, что бой складывается не в их пользу. При этом никоим образом нельзя отрицать тот факт, что Ганнибал Старший едва не был захвачен римлянами.

* * *

Когда римские корабли прибыли в Мессану, стало известно о пленении Сципиона. Флот оказался без командующего, и в город был спешно вызван второй консул, Гай Дуилий, командующий сухопутными силами. У Дуилия было очень мало времени, чтобы основательно вникнуть в курс дела, все происходило на бегу и в спешке. Но консул успешно справился со всеми проблемами и, когда узнал, что вражеские корабли под командованием Ганнибала Старшего находятся у Липарских островов, приказал экипажам готовиться к битве. Римлянам предстояло серьезное испытание, они должны были вступить в бой против лучшего флота Западного Средиземноморья. Беда была в том, что римские корабли и их экипажи не имели ни малейших шансов на победу в грядущем сражении.

Полибий был весьма невысокого мнения о новом военном флоте Римской республики и прямо пишет, что построенные квинквиремы и триремы «вследствие дурного устройства были неловки в движениях» (I, 22). Анней Флор также называет римские боевые корабли «тяжеловесными и неуклюжими судами» (XVIII). Да и профессиональные навыки гребцов оставляли желать лучшего. Преимущество карфагенян было несомненным, но римляне решили свести его к минимуму и навязать противнику свою тактику морского боя, отказавшись при этом от соревнований с пунийцами в искусстве маневра и мастерстве вождения кораблей. Римские военачальники решили превратить морскую битву в битву сухопутную и использовать для достижения победы прекрасные качества своей тяжеловооруженной пехоты. История не сохранила для нас имя человека, придумавшего абордажный мостик, который получил среди легионеров прозвище «ворон» (Polyb. I, 22). Но именно это приспособление сыграет решающую роль на начальном этапе морского противостояния Рима и Карфагена. Абордажный мостик достигал до 10 м в длину и до 1,8 м в ширину, с боков мостика были невысокие перила, доходившие человеку до колен. «Ворон» устанавливался на передней части квинквиремы в вертикальном положении, при необходимости его можно было поворачивать в любую сторону. И когда подходил вражеский корабль, «ворона» с помощью каната опускали на неприятельское судно. Железный клюв на конце мостика пробивал палубу и намертво сцеплял корабли. А дальше начиналась атака легионеров, и римляне по абордажному мостику переходили на вражеский корабль непрерывными рядами по двое. Шедшие впереди воины закрывались щитами, отражая вражеские удары, а идущие следом за ними легионеры упирались краями больших щитов в перила, прикрывая себя и товарищей с боков. Мало того, если сцепившиеся корабли стояли борт к борту, то римляне приходили на помощь соотечественникам и атаковали вражеское судно с разных сторон (Polyb. I, 22). Имея плохие корабли и хорошую пехоту, римское командование сознательно выбрало оборонительную тактику, предоставляя карфагенянам полную свободу маневра и возможность атаки с разных направлений. Пусть пунийцы изощряются в искусстве кораблевождения, но как только корабли сойдутся борт о борт, при помощи «воронов» легионеры перейдут на вражеские суда и решат исход битвы в пользу Рима.

Корабли Гая Дуилия покинули Мессану и взяли курс на Липарские острова, где, по слухам, находился флот Ганнибала Старшего.

5. Битва при Милах и её последствия. 260–256 гг. до н. э

Карфагенский флот, базировавшийся в Панорме, насчитывал 130 боевых кораблей (Oros. IV, 7, 7), хотя Диодор Сицилийский называет цифру в 200 судов (XXIII, 10). Пунийцы регулярно совершали набеги на Италию, но после неудачной стычки с римлянами Ганнибал увел свои корабли к Акраганту, где внимательно следил за передвижениями римлян и их союзников. А заодно разрабатывал план очередного нападения на италийское побережье. При этом он совершенно игнорировал военно-морские силы римлян, полагая, что они не смогут оказать достойного сопротивления. Дождавшись благоприятного ветра, Ганнибал приказал поднимать якоря и под покровом ночи повел корабли на север. Сам он плыл на пентере, взятой карфагенянами в качестве трофея у легендарного царя Пирра. Раньше это судно принадлежало великому полководцу, а теперь несло навстречу победе пунийского военачальника.

Но когда карфагенский флот проходил вдоль северного берега Сицилии, Ганнибал не удержался от искушения и решил разграбить окрестности города Милы. Когда же командующему доложили о том, что приближаются римские корабли, он приказал немедленно выступить навстречу врагу. Стоя на носу флагманской пентеры, карфагенский полководец внимательно смотрел на приближающиеся вражеские суда и только посмеивался в густую черную бороду, мысленно представляя, как быстро пойдут на дно эти неуклюжие корыта. Противники сблизились. Ганнибал проверил, легко ли выходит из ножен меч, потуже затянул ремешок шлема и приказал кормчему атаковать ближайший вражеский корабль. Барабан келевста загрохотал чаще, гребцы налегли на весла, и пентера как выпущенная из лука стрела полетела к цели. Скрипели уключины, бронзовый таран на носу вспарывал лазурные волны Тирренского моря, карфагенские лучники и пращники приготовились к бою. Ганнибал вел в сражение авангард из тридцати кораблей, остальные суда двигались в отдалении и должны были вступить в сражение несколько позже. Но командующего не пугал такой разрыв между двумя отрядами, он пребывал в твердой уверенности, что три десятка его пентер в состоянии потопить весь римский флот. Боевой строй карфагенского авангарда нарушился, корабли устремились в бой каждый сам по себе. Экипажи пунийцев даже затеяли друг с другом соревнование – кто первым вступит в бой с врагом и захватит римское судно. Когда Ганнибал приказал кормчему пройти вдоль борта вражеского корабля и сломать весла, пентера слегка изменила курс и подошла вплотную к римской квинквиреме. На невиданное доселе приспособление, возвышающееся над носовой частью корабля противника, командующий даже не обратил внимания. А зря.

Как только корабли сблизились, римляне отпустили канаты, и абордажный мостик с грохотом рухнул на палубу карфагенского флагмана, пробив палубные доски и намертво зацепив вражеский корабль. Пентера резко дернулась и остановилась, воины кубарем покатились по дощатому настилу, а гребцы попадали со скамеек. Ганнибал и опомниться не успел, как по мостику устремились в атаку легионеры, ворвались на корабль и принялись рубить пунийцев направо и налево. Палуба стала скользкой от крови, лязг мечей и крики умирающих заглушили команды кормчих. Большинство карфагенских воинов были перебиты за несколько минут, и Ганнибал понял, что пришло время спасать собственную жизнь. Отбиваясь мечом от наседавших легионеров, военачальник поспешил на корму и быстро перебрался в небольшую лодку, плывшую на привязи за пентерой. Обрубив канат, Ганнибал приказал морякам не жалеть сил и грести как можно быстрее, чтобы отплыть подальше от обреченного корабля.

Командующий карфагенским флотом с ужасом наблюдал, как погибает его авангард. Пунийские корабли на полном ходу врывались в строй квинквирем и пытались сделать «проплыв», но римляне быстро опускали «вороны», закрывались щитами и перебирались на вражеские суда. На одних кораблях растерянные карфагеняне сразу же сдавались и складывали на палубу щиты, мечи и копья, на других вступали в бой с легионерами. Закипели отчаянные рукопашные схватки, корабельные палубы стали полем битвы. Однако римляне умудрились превратить морскую битву в сухопутное сражение и теснили врага, поскольку пунийцы к такому повороту событий оказались совершенно не готовы. Вскоре передовой отряд карфагенской армады перестал существовать.

К этому времени Ганнибал добрался до главных сил, которые шли на помощь ушедшим вперед кораблям. Командующий покинул лодку, перешел на пентеру и приказал сигнальщикам передать на остальные суда весть о поражении авангарда. Боевой порыв карфагенян пропал, но они уже оказались в опасной близости от римского флота и поэтому не смогли избежать столкновения. Сражение возобновилось, только теперь пунийцы действовали гораздо осторожнее. Они пытались заходить на квинквиремы с кормы или сбоку, но толку от этого было немного, поскольку римляне просто поворачивали «ворон» в ту сторону, откуда ожидали нападения. И карфагеняне не выдержали, потеряв еще около двух десятков кораблей, они стали поспешно выходить из боя. Их никто не преследовал, поскольку римские суда не могли сравниться с пунийскми пентерами в быстроте хода и маневренности. Битва при Милах завершилась полной победой римлян.

* * *

За счет чего римляне одолели своего грозного противника? Ответ прост: за счет творческого подхода к решению проблемы (изобретение абордажного мостика), строжайшей дисциплины и грубейших ошибок, допущенных противником. Ганнибал Старший проявил удивительную беспечность и непредусмотрительность, вводя флот в сражение по частям и не выстроив корабли в боевой порядок. Полученный накануне урок не пошел ему впрок. Самоуверенность карфагенского командующего вышла боком не только ему лично, но и всему флоту. Что же касается Полибия, то победу римлян он связывает исключительно с искусным применением абордажных мостиков. Для пунийцев такая тактика ведения морского боя была полной неожиданностью. Соответствующим был и результат: «приближающиеся корабли непременно сцеплялись с римскими, пока, наконец, карфагеняне, устрашенные необычайным способом битвы, не бежали, потеряв пятьдесят кораблей» (I, 23). Аврелий Виктор победу при Милах также связывает с изобретением абордажного мостика: «Гай Дуилий в Первую Пуническую войну был послан вождем против карфагенян; когда он увидел, что они очень сильны на море, он построил флот не столько разукрашенный, сколько крепкий. Он первый под насмешки врагов ввел железные крюки – их называли воронами, – которыми он зацеплял во время сражения корабли врагов, побеждал их и брал в плен» (XXXVIII).

Луций Анней Флор не пожалел ярких красок при описании этого достопамятного сражения: «При консулах Дуилии и Корнелии римский народ отважился вступить в морское сражение… Восхищения достойна красота схватки, когда быстрые, как бы летавшие по волнам корабли врагов окружались нашими тяжеловесными и неуклюжими судами. Карфагенянам не помогла морская опытность – умение ломать весла и играючи избегать ростры. Ибо железные крючъя и мощные сооружения, до схватки многократно осмеянные врагом, заставляли его сражаться как бы на суше и твердой почве. Римский народ, потопив или обратив в бегство вражеский флот, одержал победу у Липары и отпраздновал тот первый морской триумф. Радость по этому случаю была такова, что победителъ Дуилий не удовлетворился однодневным торжеством, но справлял его всю жизнь, каждодневно, распорядившись, чтобы после обеда перед ним всякий раз несли факелы и играли флейты. По сравнению с такой победой захват врагами консула Корнелия Азины показался незначительным ущербом» (XVIII). Как и Полибий, Флор объясняет победу умелым использованием римлянами абордажных мостиков. Карфагеняне оказались к этому не готовы и поэтому проиграли.

Евтропий не так поэтичен, зато более точен в деталях: «На пятый год Пунической войны, которая велась против африканцев, в консульство Гая Дуилия и Гнея Корнелия Азины впервые римляне сражались на море на кораблях, укрепленными рострами, которые называют либурнами. Консул Корнелий [был захвачен в плен] с помощью обмана. Дуилий, завязав сражение, победил карфагенского полководца, захватил тридцать один корабль, пустил ко дну четырнадцать, захватил семь тысяч врагов, убил три тысячи. И никакая другая победа не была приятней римлянам, ибо, непобедимые на суше, они и на море очень многого достигли» (II, 20). Орозий главное внимание обращает на действия карфагенского полководца: «Когда завязалось морское сражение, Ганнибал, потеряв корабль, на котором находился, бежал, спасшись на лодке; как сообщается, тридцать один его корабль был захвачен, тринадцать – пущены ко дну, убито три тысячи человек, семь тысяч – пленено» (IV, 7, 10). Обратим внимание, что потери карфагенян в этом сражении были не так уж и велики: согласно Евтропию, они лишились 45 кораблей, Орозий говорит о 44, Полибий же пишет о 50 судах. Разница в цифрах присутствует, но не существенная. Но это не принципиально, поскольку главное значение битвы заключалось в моральном факторе, сыгравшем в дальнейших событиях решающую роль. Римляне доказали не только всей Ойкумене, но и прежде всего самим себе, что непобедимых на море карфагенян можно побеждать в их родной стихии.

Ганнибал Старший очень хорошо знал, кто является главным виновником поражения при Милах, понимал он и то, что в Картхадаште с него спросят по всей строгости военного времени. И решил опередить события. В Карфаген прибыл доверенный человек горе-флотоводца и спросил в правительстве, стоит ли Ганнибалу во главе двух сотен кораблей вступать в бой с римским флотом, который насчитывает 120 судов. Члены совета единодушно высказались за то, что римлян надо атаковать. И тогда хитрый посланец сказал, что Ганнибал именно так и поступил, но потерпел поражение в бою. Но поскольку в совете это одобрили, то и командующий не заслуживает наказания. На этом дело и закончилось (Diod. XXIII, 10). Об этом случае писал и Аврелий Виктор: «Начальник флота Ганнибал отступил в Карфаген и спросил сенат, что ему посоветуют предпринять. Когда все воскликнули, чтобы он сражался, он сказал: “Я так и делал и оказался побежденным”. Этим он спас себя от распятия на кресте, ибо у карфагенян вождь, неудачно воевавший, наказывался именно таким образом» (XXXVIII).

* * *

Вернемся к человеку, с чьим именем неразрывно связана самая первая победа римлян в морском сражении с карфагенянами – Гаю Дуилию. По большому счету, консул стал национальным героем, которого сенат удостоил невиданных ранее почестей: «Консул Гай Дуилий успешно сражается против пунийского флота и первый из римских полководцев справляет триумф за морскую победу; за это ему оказана пожизненная почесть: чтобы при возвращении с пира его сопровождали факельщик и флейтист с флейтой» (Per. 17)[49]. Уважение и почет консулу действительно оказывались великие, но вполне заслуженные: «Дуилию было разрешено возвращаться с пиров по улицам в сопровождении раба, несущего перед ним восковой светильник, и трубача, играющего на трубе» (Аврелий Виктор, XXXVIII).

Об этом же пишет и Цицерон, причем данный рассказ вкладывает в уста Марка Порция Катона Старшего. Не исключено, что знаменитый оратор позаимствовал его из не дошедшей до нас книги Катона «Начала»: «В детстве я часто видел, как Гай Дуилий, сын Марка, – тот, кто первым наголову разбил пунийцев в морском бою, – в старости возвращался с пира: ему доставляли удовольствие и восковой светильник, который несли перед ним, и присутствие флейтиста – беспримерное преимущество, которое он себе присвоил, хотя и был частным лицом. Столько своеволия внушала ему слава!» (Cic. de Sen. 44). Но дело не в своеволии, а в том, что Дуилий сделал то, во что сами римляне с трудом верили.

О том, как в дальнейшем воевал Гай Дуилий, сохранилось два небольших рассказа Фронтина, но они настолько неконкретные, что на их основании трудно делать какие-либо выводы. Например, непонятно, о каком городе в данном случае идет речь: «Консул Г. Дуилий, время от времени устраивая упражнения солдат и гребцов, добился того, что карфагеняне стали беспечно относиться к обычному безвредному до тех пор маневру; подойдя внезапно с флотом, он занял стены» (Frontin. III, II, 2). Стены занял, но где и когда?

Не меньше вопросов вызывает и второй рассказ: «Консул Г. Дуилий оказался запертым протянутой при входе цепью в Сиракузской гавани, куда он неосторожно заехал. Тогда он перевел всех солдат на корму, а гребцы изо всех сил стали гнать наклонившиеся суда: облегченные носовые части прошли над цепью. Когда эта часть прошла, солдаты, перейдя на другую сторону, надавили на носовую часть, и под их тяжестью корабли соскользнули поверх цепи» (Frontin. I, V, 6). Но Гиерон был другом и союзником римского народа и вряд ли бы стал поднимать шум из-за того, что корабль Гая Дуилия зашел в гавань Сиракуз. Как видим, оба свидетельства Фронтина достаточно спорные, но других в нашем распоряжении нет.

* * *

Полибий очень емко охарактеризовал ситуацию, сложившуюся после битвы при Милах: «Когда, вопреки ожиданию, надежды римлян на море исполнились, военная ревность их удвоилась» (I, 24). Тем не менее попытка овладеть городом Сегеста для римлян закончилась провалом. Зато город Макела не устоял перед их натиском и пал после ожесточенного приступа.

К этому времени на Сицилии объявился военачальник Гамилькар. Он заменил потерпевшего поражение при Акраганте Ганнона на посту командующего армией. Гамилькар не стал отсиживаться в обороне, а развернул масштабное наступление на римлян и их союзников. И достиг при этом определенного успеха. Полибий пишет, что, находясь с войсками у Панорма, Гамилькар узнал о том, что после победы при Милах в лагере Дуилия начались некие распри между римлянами и их союзниками. Что это был за конфликт и каковы были его причины, историк не поясняет, а гадать на эту тему – дело бесперспективное. Поэтому ограничимся простой констатацией факта. Дошло до того, что союзники решили разбить отдельный от римлян лагерь, между Паропом и Фермами Гимерскими, что было совсем недалеко от Панорма. Но в самый разгар работ по возведению укреплений объявился Гамилькар и внезапной атакой полностью разгромил противника. Потери римских союзников составили 4000 воинов. Несколько иначе трактует ситуацию Диодор Сицилийский, по его мнению, Гамилькар разгромил не союзников, а непосредственно римлян, перебив до 6000 человек (Diod. XXIII, 9). Но кто из историков прав, сказать трудно.

К этому времени Ганнибал Старший прибыл в Карфаген. Его выходка в отношении членов совета осталась без последствий, вместо наказания он получил новые корабли для пополнения своего потрепанного флота. А заодно и новое задание – защитить от римских вторжений остров Сардинию. После битвы при Милах стратегическая ситуация изменилась радикально и в римском сенате стали думать о наступательных действиях на море. Полибий об этом пишет весьма недвусмысленно: «Римляне, как только вступили на море, стали помышлять и о завоевании Сардинии» (I, 24). При этом греческий историк никаких подробностей борьбы за этот остров не сообщает, и нам приходится довольствоваться скудной информацией его римских коллег.

По свидетельству Евтропия, боевые действия на Сардинии развернулись в 259 году до н. э.: «В консульство Гая Аквилия Флора и Луция Сципиона сам Сципион разорил Корсику и Сардинию, увел оттуда большое количество пленных и отпраздновал триумф» (II, 20). Несколько дополнительных штрихов добавляет Луций Анней Флор: Флор. «При консуле Корнелии Сципионе, когда Сицилия почти уже была ближней провинцией, римский народ перебрался, распространяя войну вширь, на Сардинию и прилегающую к ней Корсику. В первой он навел страх на местных жителей разрушением Ольвии, во второй – города Алерии и столь успешно очистил от карфагенян сушу и море, что для победы уже не оставалось ничего, кроме самой Африки» (XVIII). Об одном из эпизодов войны на Сардинии рассказал Фронтин, но даже сам Секст Юлий затруднялся назвать точное место, где произошли описанные им события: «Л. Сципион в Сардинии, чтобы выманить защитников некоего города, прекратил начатую было атаку и с частью солдат отступил для вида. Тогда горожане необдуманно стали их преследовать. Сципион обрушился на город с теми силами, которые он укрыл поблизости» (Frontin. III, X, 2).

На Сардинии, где карфагеняне терпели неудачи, завершилась жизнь и карьера Ганнибала Старшего. Полибий, не вдаваясь в подробности, просто сообщает читателям о том, что римляне заперли Ганнибала в некой сардинской гавани, где он потерял множество кораблей, после чего погиб на кресте, казненный собственными воинами (I, 24). Несколько иначе изображает ситуацию Павел Орозий: «Ганнибал Старший, вновь поставленный карфагенянами во главе флота, неудачно проведший с римлянами морское сражение и побежденный, был убит; его забросали камнями свои же воины во время вспыхнувшего мятежа» (IV, 8, 4–5). Вместо Ганнибала для руководства армией и флотом на Сардинию прибыл некий Ганнон, но тоже действовал крайне неудачно, потерпел поражение от консула Сципиона и был затоптан собственными воинами во время отступления (Oros. IV, 7, 11). После этого военные действия затихли как на Сардинии, так и на Сицилии, чтобы с новой силой вспыхнуть на следующий год.

К этому времени карфагенский полководец Гамилькар резко активизировался на Сицилии и с помощью предателей овладел двумя важнейшими городами – Камариной и Энной. После этого он разрушил город Эрикс, расположенный на высокой горе между Дрепаном и Панормом, а местных жителей переселил в Дрепан (Diod. XXIII, 9). Зачем он это сделал, непонятно, в силу своей недоступности Эрикс был важнейшим стратегическим пунктом, и не случайно вокруг него развернутся решающие события заключительного этапа Первой Пунической войны.

Но римляне не собирались мириться с успехами Гамилькара. Новые консулы, Авл Атилий Калатин и Гай Сульпиций Патеркул перешли в контрнаступление и достигли больших успехов. Несмотря на то, что попытка захватить Панорм не удалась, римляне взяли множество других городов. После ожесточенного штурма были взяты Гиппаны и Митистрат, затем пали недавно захваченные Гамилькаром Энна и Камарина, причем Энной опять овладели с помощью измены. Камарину римляне брали с помощью осадной техники и в наказание за сопротивление разрушили городские стены, а жителей продали в рабство (Diod. XXIII, 9). Захватив еще множество небольших городков на Сицилии, консулы начали осаду города Липары, в гавани которого был некогда взят в плен Сципион Азина. Скорее всего, именно к этому периоду войны относится сообщение Павла Орозия о том, что «консул Атилий на кораблях разорил Липару и Мелиту, известные острова Сицилии» (IV, 8, 4–5).

Итоги кампании 258 года до н. э. подвел Анней Флор: «При диктаторе Калатине. римский народ изгнал почти все гарнизоны пунийцев из Акраганта, Дрепана, Панорма, Эрикса и Лилибея. Однажды мы все же дрогнули у Камаринскоro леса, но благодаря выдающейся доблести военного трибуна Кальпурния Фламмы уцелели. С отборным отрядом в 300 человек он захватил холм, занятый врагами, и сдерживал противника до тех пор, пока все войско не выбралось из окружения. Благодаря великолепному исходу сражения Кальпурний сравнялся славой с Фермопилами» (XVIII). Обратим внимание на ряд моментов. Во-первых, диктатором Калатин станет только в 249 году до н. э. на момент, описанный Флором, он был консулом. Во-вторых, Флор погорячился и в числе захваченных Авлом Атилием и Гаем Сульпицием городов назвал Дрепан, Панорм, Эрикс и Лилибей. В действительности Панорм будет взят только в 254 году до н. э., Эрикс – в 249 году до н. э., а Лилибей и Дрепан отойдут римлянам только по мирному договору с Карфагеном.

Весьма любопытно сообщение Флора о подвиге некоего военного трибуна. Историк вновь погорячился, сравнив данный эпизод с эпическими Фермопилами, но мы попробуем разобраться, что же произошло на самом деле. Приведя несколько поучительных примеров из военной истории, Фронтин сообщает следующую информацию: «То же сделал под командованием консула Атилия Калатина, тот, чье имя передают по-разному: одни называют его Лаберием, другие – Кв. Цедицием, большинство – Кальпурнием Фламмой. Видя, что войско оказалось в долине, где боковые стороны и склоны были заняты неприятелем, он попросил и получил триста солдат; внушив им, чтобы они своей доблестью спасли войско, он сбежал в середину долины. Неприятель спустился со всех сторон, чтобы его подавить, и, задержанный долгим и упорным боем, дал консулу возможность вывести свое войско» (I, V, 15). Легионы попали в ловушку и смогли выбраться из нее только потому, что военный трибун со своим отрядом отвлек на себя главные силы неприятеля. В противном случае римской армии грозил полный разгром. Другое дело, почему она оказалась в столь критической ситуации. Ответ, как это ни парадоксально, дает Тит Ливий: «Консул Атилий Калатин, опрометчиво заведя войско в место, окруженное пунийцами, спасается благодаря усилиям и доблести военного трибуна Марка Кальпурния, который пошел на прорыв с 300 воинами и тем отвлек врага на себя» (Per. 17). Обычно Ливий старается не осуждать римских военачальников, но в этот раз изменил принципам и назвал вещи своими именами. В аналогичном ключе высказался и Аврелий Виктор: «Атилий Калатин, вождь, посланный против карфагенян, изгнал вражеские гарнизоны из таких крупных и укрепленных городов, как Энна, Дрепан, Лилибей. Город Панорм он захватил. Пройдя через всю Сицилию, он с малым числом кораблей победил большой неприятельский флот под командой Гамилькара. Но когда он торопился к Камарине, осажденной неприятелем, то оказался запертым пунийцами в засаде; однако военный трибун, Кальпурний Фламма, получив [отряд в] триста союзников, поднялся на возвышенное место и освободил консула, сам же с тремястами союзниками пал в сражении. Несколько позже он был найден чуть живым и вылечен Атилием; впоследствии он наводил на врагов большой страх. Атилий славно отпраздновал триумф» (XXXIX). Аврелий Виктор повторяет ошибку Аннея Флора, назвавшего Дрепан, Лилибей и Панорм в числе городов, захваченных Калатином. Но он же и подтверждает рассказ Ливия о том, что именно Авл Атилий был главным виновником того, что римская армия оказалась в критическом положении.

На море дела обстояли следующим образом. Консул 257 года до н. э. Гай Атилий Регул Серран дал карфагенянам морское сражение около города Тиндарида на северном побережье Сицилии. Бой начался стихийно, без какой-либо подготовки с обеих сторон. Гай Атилий увидел, что идущий вдоль берега карфагенский флот не соблюдает строй, что его корабли движутся в беспорядке и совершенно не готовы к бою. Очевидно, что битва при Милах ничему карфагенских флотоводцев не научила.

Но и Регул Серран показал себя не с самой лучшей стороны. Вместо того, чтобы тщательно подготовить атаку, консул поднялся на борт флагмана и повел в атаку десяток квинквирем, приказав остальным командирам кораблей посадить команды на суда и следовать за ним. Римляне лихо вылетели из гавани и устремились на врага, но карфагенский военачальник Гамилькар не растерялся, а быстро сориентировался в обстановке, развернул пентеры и сам ударил по врагу. Гай Атилий и опомниться не успел, как его небольшой отряд был окружен со всех сторон, и римские корабли под ударами пунийских таранов один за другим пошли на дно. Лишь квинквирема консула с трудом избежала гибели и поспешила под защиту выходившего из гавани римского флота. Гай Атилий стал строить свои суда в боевой порядок, а затем снова атаковал карфагенян. Произошла короткая схватка, во время которой римляне захватили 10 кораблей и потопили 8 (Polyb. I, 25). Гамилькар не стал ввязываться в полномасштабное сражение и увел флот к Липарским островам. Поскольку столкновение имело неопределенный исход, то каждая из сторон приписывала победу себе. Но, как бы там ни было, бой у Тиндарида не имел какого-либо решающего значения. Главные битвы были впереди.

III. Ливия

1. Битва у мыса Экном. 256 г. до н. э

После долгих раздумий сенаторы решили изменить стратегию противостояния с пунийцами и покончить с затянувшейся войной одним ударом. «Отцы отечества» пришли к принципиальному согласию по поводу того, что боевые действия необходимо перенести в Африку и добить раненого зверя в его логове. Успехи в Сицилии и победы на море внушали квиритам определенную надежду в благополучном исходе этого предприятия. Немалую роль сыграло и то, что похожий эпизод уже имел место. Во время войны с Карфагеном тиран Сиракуз Агафокл переправился с армией в Африку и с 310 по 307 г. до н. э. довольно успешно воевал с пунийцами на их территории. И хотя в итоге экспедиция тирана закончилась неудачей, но прецедент был создан. Римлянам надо было только тщательно проанализировать результаты похода Агафокла и сделать из них правильные выводы.

Подготовку к предстоящему походу римляне затеяли впечатляющую, активно строили новые корабли и набирали войска. Командовать этой армадой должны были консулы Луций Манлий Вульсон Лонг и Марк Атилий Регул, заменивший в этой должности недавно умершего Квинта Цедиция. Марк Атилий был весьма интересной личностью, но за различными легендами, окружившими его имя, реального человека разглядеть очень трудно. Достоверно известно, что в 267 году до н. э. он был впервые избран консулом и прославился как победитель обитавшего в Апулии племени саллентинов, за что и был удостоен триумфа. Анней Флор связывает с именем Регула взятие Брундизия. При этом военачальник не нажил никаких богатств и жил практически в бедности, по крайней мере римские авторы в этом единодушны: «Атилий Регул, стоя во главе государства, был настолько беден, что содержал себя, жену и детей небольшим полем, которое обрабатывал один вилик. Узнав о его смерти, он написал сенату, чтобы ему дали заместителя, так как вследствие смерти раба хозяйство осталось без присмотра и требуется его присутствие» (Frontin. IV, III, 3). На данный факт указывали Тит Ливий (Per. 18) и Аврелий Виктор: «В его отсутствие его жене и детям по причине их бедности выдавалось пособие из государственных средств» (De vir. Ill. XL, 4). Трудно сказать, насколько соответствовал истине этот образ добродетельного римлянина, но одно можно утверждать наверняка: Марк Атилий Регул был опытным военачальником. Относительно воинских талантов его коллеги по должности Луция Манлия затруднительно сказать что-либо определенное, поскольку информация о его достижениях на ратном поприще до начала африканской экспедиции в источниках отсутствует.

Узнав о масштабных приготовлениях римлян, спохватились и карфагеняне. Огромный флот из 350 кораблей отчалил из Карфагена и взял курс на Сицилию, чтобы перехватить армию вторжения по пути к африканскому побережью. В Картхадаште хорошо знали, к каким необратимым последствиям может привести высадка легионов в Африке. Ливийские и нумидийские племена были ненадежны и в случае первых успехов римлян могли быстро перейти на сторону победителя. Поэтому власти Карфагена сделали ставку на генеральное сражение в открытом море. По свидетельству Полибия, общее количество воинов и моряков в карфагенском флоте превышало 150 000 человек (I, 26).

В конце весны 256 года до н. э. римский флот покинул Остию, доплыл до Мессаны и после небольшой остановки отправился вдоль сицилийского побережья к мысу Экном, чтобы забрать расположившиеся там легионы. Этот мыс, по свидетельству Диодора Сицилийского, находился около города Гела (XIX, 104), на южном берегу острова. Именно на этой возвышенности местный тиран Фаларис установил знаменитого бронзового быка, в котором и жарил заживо своих врагов (Diod. XIX, 104). Корабли приняли на борт легионеров и готовились отплыть, но здесь случилось то, чего никто не мог ожидать, – в войсках начались волнения.

Рассказ об этих событиях сохранился только у Аннея Флора, остальные авторы о них не упоминают: «Под командованием Марка Атилия Регула война переправилась в Африку. Нашлись такие, кто потерял храбрость от одного упоминания о Пунийском море и его ужасах; особенно усилил тревогу трибун Наутий. Обнажив секиру, Регул под страхом смерти добился от него повиновения и достойного выхода в море» (I, XVIII). Судя по всему, многие римляне по-прежнему панически боялись водной стихии.

* * *

Консулы хотели предусмотреть буквально все. Изнурительными тренировками они готовили пехоту легионеров как для сражений на море, так и для боев на суше. Одновременно Регул и Лонг занялись реорганизацией своих войск, поскольку собирались вновь превратить морскую битву в аналог битвы на суше. Но они не только воспользовались наработками Гая Дуилия, но и придумали кое-что свое. Манлий Вульсон и Марк Атилий разделили весь флот на четыре эскадры, по количеству находившихся под их командованием римских легионов. При этом первый легион называли первым флотом, второй легион – вторым флотом и т. д. (Polyb. I, 26). По старой привычке четвертый флот консулы именовали триариями. Это невольно наводит на мысль о том, что данное подразделение должно было исполнять роль резерва и вступить в битву в решающий момент. Таким образом, Лонг и Регул сделали все возможное, чтобы битва на море максимально напоминала битву сухопутную, что в свою очередь может свидетельствовать только об одном – римские военачальники чувствовали себя неуверенно в водной стихии и хотели воевать по привычным для себя канонам.

По расчетам Полибия, у римлян было 330 боевых кораблей, а общая численность личного состава римского флота насчитывала 140 000 человек, по 300 гребцов и 120 легионеров на каждом судне (I, 26). В итоге это давало 99 000 моряков и 39 600 воинов. Но консулы понимали, что пунийские корабли в открытом море по-прежнему превосходят римские квинквиремы и триремы в маневренности и скорости. Поэтому они решили лишить противника этого преимущества за счет необычного боевого построения. Римский флот выстроился гигантским клином, вершиной которого были две консульские сексиремы (гексеры). За ними плотными рядами стояли корабли первого и второго флотов, в основании треугольника расположился третий флот, выстроенный в одну линию. За тремя флотами двигались транспортные и грузовые суда, от которых протянули канаты к четвертому флоту, замыкавшему строй и также вытянутому в одну линию. Ощетинившийся бронзовыми таранами, боевой порядок римских кораблей выглядел несокрушимым, но в то же время это было очень громоздкое и неуклюжее построение, хотя Полибий и считает, что данный строй был одинаково удобен как для наступления, так и для обороны и прорвать его было нелегко (I, 26).

Готовились к битве и карфагеняне. Опасность была велика, римляне готовились высадиться в Африке, чтобы ударить непосредственно по вражеской столице, и в Карфагене это понимали. Члены совета решили срочно вернуть в действующую армию Ганнона, находившегося в опале после поражения при Акраганте. Вместе с ним командование над флотом принял Гамилькар, тот самый, что сражался с римлянами у Тиндарида. Именно он и высказал ряд тактических соображений по поводу разгрома римской армады. Вместе с Ганноном они разработали очень толковый план сражения, сделав ставку на маневр и искусство карфагенских кормчих и моряков. Но при этом постарались учесть негативный опыт Ганнибала Старшего в битве при Милах. Пунийский флот покинул Картхадашт и прибыл в Лилибей, откуда направился к мысу Экном. Боевой дух карфагенян был необычайно высок, все, начиная от командующих и заканчивая простыми гребцами, хотели реабилитироваться в глазах соотечественников за прошлые неудачи. Карфагенский флот выстроился в длинную тонкую линию (I, 27), правым флангом, где были сосредоточены лучшие пентеры, командовал Ганнон, на левом начальствовал Гамилькар. Задумка карфагенских военачальников была проста – разрушить монолитный римский строй и громить вражеский флот по частям.

Увидев, что путь им преграждают корабли пунийцев, консулы отказались от прежнего плана сражения и по ходу движения быстро перестроили свой флот в одну линию. Сделали то, чего пунийцы хотели добиться с помощью сложного маневра. Как пишет Полибий, римляне вытянули далеко в море правый фланг (I, 26), поскольку решили охватить вражеский строй и прижать карфагенян к берегу. К берегу примыкало и левое римское крыло, это был четвертый флот, или, как его называли, Лонг и Регул, триарии, их задача по-прежнему сводилась к охране транспортных судов и выполнению роли тактического резерва.

Как только римляне закончили перестроение, так сразу же устремились в атаку, причем главный удар наносили по центру вражеских позиций. Как и было изначально задумано Гамилькаром, стоявшие в центре карфагенские корабли обратились в притворное бегство, увлекая противника за собой и полностью разрушая вражеский строй. Первая и вторая римские эскадры преследовали беглецов, но пунийцы налегали на весла и без труда удерживали необходимое расстояние между двумя флотами. Консулы вели себя так, как будто строй их кораблей по-прежнему был ударным клином, и все дальше проходили в центр карфагенских позиций. Две другие римские эскадры безнадежно отстали, поскольку четвертая (триарии) взяла на буксир транспортные суда и потащила их вслед за атакующими кораблями консулов, а третья была вынуждена охранять этот импровизированный караван. Гамилькар понял, что пришло время ударить по врагу, и приказал поднять на мачте сигнал атаки. Карфагенские корабли, до этого убегавшие от противника, сделали искусный разворот и напали на римские квинквиремы, где совершенно не ожидали нападения. Карфагенские пентеры с разгона били таранами в борта вражеских кораблей, делали «проплыв» и ломали весла на неприятельских судах. Регул и Лонг опомниться не успели, как квинквиремы одна за другой пошли на дно вместе с командами. Римляне лихорадочно поворачивали «вороны» во все стороны, пытаясь зацепить карфагенские корабли, но пунийцы действовали дерзко и умело, мастерски избегая абордажных схваток. Но постепенно римские моряки пришли в себя после внезапной атаки противника, перешли к активным действиям и сумели перебросить «вороны» на вражеские пентеры. Грохоча калигами по доскам мостков, легионеры бросились на абордаж, изрубили карфагенских воинов и захватили несколько кораблей. С каждой минутой битва в центре становилась все ожесточеннее, но карфагеняне все-таки сумели навязать римлянам на этом участке фронта свою волю. Они связали боем главные силы римского флота и тем самым предоставили полную свободу действий Ганнону и Гамилькару, чем те и воспользовались.

Правое крыло карфагенян ринулось в атаку, обошло сражающиеся в центре корабли и обрушилось на четвертую римскую эскадру (триариев). Удар был настолько мощным и слаженным, что римляне запаниковали и стали медленно отступать. В отчаянии легионеры рубили канаты, которыми к квинквиремам были привязаны транспортные суда, а кормчие пытались вывести корабли на линию атаки. Но Ганнон продолжал наращивать натиск, пунийцы искусно маневрировали и таранили вражеские квинквиремы, постепенно оттесняя их к берегу. В это же самое время пентеры Гамилькара набрали боевую скорость, прошли вдоль берега и врезались в строй третьей эскадры. Таким образом, сражение рассредоточилось, поскольку происходило в трех разных местах.

Некоторое время битва шла с переменным успехом. Опыт и мастерство карфагенских кормчих и моряков римляне компенсировали превосходной выучкой тяжеловооруженной пехоты, а быстроходные качества пунийских пентер – умелым применением абордажных мостиков. Наконец после упорного боя, консулам удалось обратить уже не в притворное, а в настоящее бегство сражавшиеся в центре карфагенские корабли. Это сразу же изменило общую картину битвы. Пока квинквиремы Лонга брали на буксир взятые на абордаж вражеские пентеры, Регул развернул свою эскадру и поспешил на помощь четвертому флоту (триариям) и транспортным судам, находившимся в очень затруднительном положении. Ганнон действовал очень грамотно и практически уже разгромил римскую эскадру, когда появился Марк Атилий со своим отрядом. Карфагенский военачальник успел развернуть часть кораблей носами к приближающемуся врагу и парировать удар римлян. Но Ганнон понимал, что если бой затянется, то его пентеры, зажатые с двух сторон, будут уничтожены превосходящими силами врага. Поэтому пунийский флотоводец принял единственное правильное решение в данной ситуации – вывести корабли из боя и отступить. Карфагенские корабли искусно выскользнули из ловушки, подняли паруса и стали быстро уходить на юг.

Иначе все сложилось для Гамилькара. Ему удалось сбить с позиций третью римскую эскадру и загнать ее к берегу, но, вместо того чтобы добить врага, Гамилькар медлил. Он панически боялся абордажных мостиков римлян и старался любой ценой избежать ближнего боя. Ситуация сложилась патовая – римляне оказались заблокированы на невыгодной позиции, но и карфагеняне не могли уйти, поскольку в этом случае враг мог вырваться на оперативный простор. Так противники и стояли друг напротив друга, выжидая неизвестно чего. Гамилькар не разобрался до конца в ситуации и дождался атаки кораблей Лонга и Регула, взявших пунийские пентеры в клещи. К этому времени консулы отогнали от места сражения суда Ганнона и теперь сосредоточили усилия на эскадре Гамилькара. Для карфагенян все было кончено.

Квинквиремы рвали строй пунийских кораблей, абордажные мостики с грохотом падали на палубы и морская битва вновь становилась похожей на сухопутное сражение. С двух сторон на карфагенян напирали эскадры консулов, перешел в наступление и третий римский флот. Пентеры сгрудились в кучу, легионеры захватывали корабли один за другим. Отряд Гамилькара был разгромлен наголову, практически все карфагенские суда были захвачены и лишь немногие сумели ускользнуть вдоль берега. Пунийскому командующему повезло: он оказался в числе тех, кому удалось спастись и благополучно добраться до Картхадашта.