Первая Пуническая война

Бытует мнение, что строительство военного порта в Карфагене началось после поражения Ганнибала при Заме в 202 году до н. э. На мой взгляд, такое предположение несостоятельно. Пунийцам незачем было строить такую огромную военную гавань, ведь согласно мирному договору с Римом им разрешалось иметь не более десяти кораблей. Зачем правительству Карфагена надо было вкладывать громадные средства в весьма сомнительное предприятие? Такой амбициозный проект трудно было сохранить в тайне, вне всякого сомнения, в Риме бы узнали об этом масштабном строительстве и задали ряд неудобных вопросов членам карфагенского совета. И какой бы сенаторы получили ответ? Проблема заключается в том, что вразумительного ответа на этот вопрос нет.

Удивительно, но эти два древних порта сохранились до наших дней. Если ехать на пригородном поезде из столицы Туниса в сторону городка Сиди-Бу-Саид, то они будут находиться между железнодорожными станциями «Carthage Salammbo» и «Carthage Byrsa». Торговая гавань, некогда имевшая форму прямоугольника, теперь отдаленно напоминает овал, а остров посредине военного порта, где раньше находился наблюдательный пункт командующего флотом, превратился в полуостров. Между двумя гаванями находится Океанографический музей. О былом величии практически ничего не напоминает, за исключением макета, дающего наглядное представление о том, как выглядели торговый и военный порты в древности.

3. Римляне

Наиболее полное и подробное описание римской армии эпохи больших завоеваний оставил Полибий. Некогда историк был начальником конницы Ахейского союза, хорошо знал военное дело, и поэтому приводимая им информация имеет особую ценность. Во время Третьей Македонской войны Полибий в качестве посланца ахейцев находился в римской армии и состоял при консуле Квинте Марции Филиппе. Со Сципионом Эмилианом Полибий был в дружеских отношениях и благодаря протекции своего влиятельного товарища принял участие в осаде Карфагена в качестве военного советника. Греческий историк очень хорошо знал структуру и организацию римской армии, ее тактические особенности, видел легионы в бою и на марше, при осаде городов и строительстве лагерей. Поэтому информация Полибия заслуживает самого пристального внимания.

Все граждане Рима считались военнообязанными, их призывной возраст был от 17 до 46 лет. Полибий пишет, что «они обязаны до сорокашестилетнего возраста совершить десять походов в коннице или двадцать в пехоте» (VI, 19). Гражданин не мог занять в Риме какую-либо государственную должность, если не исполнил свой долг перед родиной и не совершил десять годичных походов.

Главной организационной единицей римской армии интересующего нас периода был легион. По словам Полибия, его численность варьировалась в зависимости от ситуации: «определяется она в четыре тысячи двести человек пехоты или в пять тысяч, если предвидится более трудная война» (VI, 20). Об этом же пишет и Тит Ливий: «Обычно набирали четыре легиона по пять тысяч пехотинцев и для каждого легиона по триста всадников. Другое такое же войско добавлялось после набора латинов» (VIII, 8). Кроме всадников, на каждый легион приходилось 1200 легковооруженных воинов, которых называли велитами. Однако в строевой расчет легиона подразделения мобильных войск не входили[32]: «Что касается легковооруженных, то падающее на легион количество их распределяется поровну между всеми частями» (Polyb. VI, 24). Таким образом, велиты не делились на мелкие тактические единицы, а просто распределялись между манипулами гастатов, принципов и триариев по 40 бойцов на подразделение. Во времена ранней Римской республики легкая пехота была представлена рорариями и акцензами, первые были вооружены копьем и дротиком, вторые – только пращой. Но к началу Первой Пунической войны им на смену пришли велиты – по крайней мере, Полибий об этих воинах уже не упоминает.

Собственно римская армия состояла из четырех легионов: «у римлян четыре легиона составляют основное и первоначальное деление войска» (Polyb. VI, 19). Под командованием каждого консула было по два легиона, составлявших основу консульской армии. Но когда стратегическая обстановка требовала объединить войска, консулы командовали объединенной армией по очереди, через день, что приводило к очень негативным последствиям, поскольку принцип единоначалия есть залог победы на войне.

Основываясь на данных источников, Питер Коннолли следующим образом изобразил командную структуру римской армии: «Избранные консулы назначали 24 военных трибуна. Десять из них были старшими, их срок службы должен был составлять не менее десяти лет; остальные 14 должны были прослужить не менее пяти лет. Первые два из избранных старших трибунов назначались в первый легион, следующие три – во второй, следующие два – в третий и следующие три – в четвертый. По такому же принципу назначали и младших трибунов: первые четыре – в первый легион, следующие три – во второй и т. д. В результате в каждом легионе было по шесть трибунов»[33]. По крайней мере, так утверждает Полибий: «в каждом легионе, как мы только что сказали, имеется по шести трибунов, а каждому из двух консулов подначальны всегда у римлян два легиона; ясно отсюда, что консула сопровождают в походе непременно двенадцать трибунов» (VI, 24).

Каждый легион делился на более мелкие тактические единицы, называемые манипулами, которые в свою очередь делились на две центурии. Всего в легионе было 30 манипул: 10 манипул гастатов, 10 манипул принципов и 10 манипул триариев. Манипулы гастатов и принципов насчитывали по 120 человек, триариев – 60. Командование манипулами и центуриями возлагалось на центурионов. На этих опытных воинах и держалась римская армия, причем как в эпоху республики, так и в эпоху империи. Центурионы получали свою должность исключительно за воинский опыт и заслуги на поле брани: «Во всех поименованных выше разрядах легиона, за исключением наимладших, трибуны выбирают во внимание к личным достоинствам по десяти человек в начальники отрядов; засим в каждом легионе производится новый выбор других десяти начальников. Все они называются центурионами, и один из них, выбранный первым центурионом, входит в состав военного совета. Центурионы в свою очередь выбирают сами такое же число помощников себе» (Polyb. VI, 24). Недаром Валерий Максим вознес хвалу этим замечательным воинам: «Блеск нашего Города померк бы без яркой доблести, выказанной центурионами» (III, 8.7).

Римляне уделяли огромное внимание младшему командному составу армии. Поэтому в манипуле было два центуриона – centurio prior и centurio posterior, причем старшим был именно первый. Полибий объяснил, для чего это было необходимо: «Назначение двух начальников в каждом отряде имеет следующее основание: не зная, как будет действовать начальник, не случится ли с ним чего, между тем военное дело не допускает перерыва, римляне не желают оставлять манипул когда бы то ни было без вождя и начальника. Если оба центуриона на месте, то один из них, выбранный первым, ведет правое крыло манипула, а выбранный вторым – левое; если один из центурионов отсутствует, то остающийся командует целой манипулой. От центурионов римляне требуют не столько смелости и отваги, сколько умения командовать, а также стойкости и душевной твердости, дабы они не кидались без нужды на врага и не начинали сражения, но умели бы выдерживать натиск одолевающего противника и оставаться на месте до последнего издыхания» (VI, 24).

Огромную роль в армии Римской республики играли войска союзников. Пехотные контингенты латинских и италийских союзников насчитывали до 5000 воинов, а конные подразделения состояли из 900 всадников. Эти отряды назывались алами (крыльями) и содержались за счет союзников. Каждый римский легион действовал при поддержке ал, образуя войсковую группу из 10 000 пеших воинов и 1200 кавалеристов. В консульской армии римские легионы сражались в центре, оставляя фланги союзникам. Младший состав союзных подразделений укомплектовывался из латинов и италиков, более высокие должности занимались военачальниками из Рима. Обо всех остальных элементах военной организации союзников можно говорить только предположительно. «Как сказано выше, римляне набирают ежегодно четыре легиона, а легион имеет в себе около четырех тысяч пехоты и двести человек конницы. Если же предстоит более важное дело, тогда каждый легион составляют из пяти тысяч пехоты и трехсот человек конницы. Что касается союзников, то пехота их равняется по численности римским легионам, конница же обыкновенно втрое многочисленнее римской. Половина этого числа союзников и два легиона даются каждому из двух консулов и отправляются на войну. Для большей части войн употребляются один консул и два легиона, а также вышеупомянутое число союзников: лишь в редких случаях римляне пользуются единовременно для одной войны всеми военными силами» (Polyb. III, 107).

Полибий подробно описывает, по какому принципу формировалась армия Римской республики в III в. до н. э.: «После того военные трибуны в Риме, по приведении новобранцев к присяге, назначают день и место, когда и куда солдаты каждого легиона должны явиться безоружными, и затем распускают их. Когда в назначенный день новобранцы соберутся, самых молодых из них и беднейших трибуны зачисляют в легковооруженные, следующих за ними– в так называемые hastati, людей наиболее цветущего возраста – в principes, а старейших – в triarii. Таковы у римлян и в таком числе деления каждого легиона, различающиеся не только по названиям и возрастам, но и по роду оружия. Распределение солдат производится таким образом: старейших, так называемых триариев, полагается шестьсот человек, principes – тысяча двести, столько же hastati, а прочие, наимладшие, образуют разряд легковооруженных. Если число солдат превышает четыре тысячи, соответственно изменится распределение солдат по разрядам, за исключением триариев, число которых всегда остается неизменным» (VI, 21).

Рассмотрим снаряжение воинов римской армии. Начнем с мобильных войск. Вооружение велитов соответствовало тем задачам, которые перед ними ставились: «Самым юным из солдат трибуны предписывают вооружаться мечом, дротиками и легким щитом. Щит сколочен крепко и для обороны достаточно велик. По виду он круглый и имеет три фута в поперечнике. Легковооруженные, кроме того, носят на голове гладкую шапку, иногда волчью шкуру или что-нибудь в этом роде как для покрытия головы, так и для того, чтобы дать отдельным начальникам возможность отличать по этому знаку храбрых в сражении от нерадивых. Древко дротика имеет обыкновенно в длину два локтя и в толщину один дюйм. Наконечник его длиною в пядень и так тонок и заострен, что непременно гнется после первого же удара, и потому противник не может метать его обратно; иначе дротиком пользовались бы обе стороны» (Polyb. VI, 22).

Интересную информацию о легковооруженных римских воинах приводит Валерий Максим: «Велитов впервые использовали в войне, когда полководец Фульвий Флакк осаждал Капую. Наши всадники не могли устоять против частых атак кампанских конников, которым они уступали в численности. Тогда центурион Квинт Навий выбрал из пехотинцев наиболее проворных и вооружил каждого из них семью короткими кривыми дротиками и небольшим щитом, а также научил их быстро запрыгивать на коня и спрыгивать с него, так что пехота превращалась в кавалерию и в итоге смогла легко отражать атаки вражеских пехотинцев и всадников, пользуясь похожим оружием. Это тактическое новшество свело на нет атаки вероломных кампанцев, а Навий, его автор, получил от полководца награду» (II, 3.3). Велиты выступали застрельщиками в сражениях, прикрывали строй легионеров с флангов и соответственно, не имели строго определенного места в боевых порядках легиона. Совсем по-другому обстояло дело у гастатов, принципов и триариев.

Оружие и доспехи римских воинов изначально были достаточно разнообразными, поскольку приобретали его граждане за свой счет. Но впоследствии в Риме обратили на это внимание и привели экипировку легионеров под единый знаменатель. Изменялось и само снаряжение римского воина. Тит Ливий пишет, что в «прежние времена щиты у римлян были круглые, но с той поры как воины стали получать жалованье, они заменили их на большие продолговатые» (VIII, 8). Полибий довольно подробно рассказал о вооружении легионеров, однако здесь необходимо учитывать один момент. Дело в том, что информация, которую сообщает историк, относится к середине II века до н. э., когда со времени окончания Первой Пунической войны прошло немало времени. В частности, иберийский меч, о котором упоминает Полибий, появился в легионах во время Испанской кампании Сципиона. До этого на вооружении легионеров был прямой короткий меч, пригодный как для колющих, так и для режущих ударов. В остальном же рассказ Полибия вполне может быть отнесен к эпохе Первой Пунической войны: «Воинам второго возраста, так называемым hastati, отдается приказание носить полное вооружение. В состав его прежде всего входит щит шириною в выпуклой части в два с половиною фута, а длиною в четыре фута; толщина же щита на ободе в одну пядь. Он сколочен из двух досок, склеенных между собою бычьим клеем и снаружи обтянутых сначала холстом, потом телячьей кожей. Далее, по краям сверху и снизу, щит имеет железные полосы, которые защищают его от ударов меча и позволяют воину ставить его наземь. Щит снабжен еще железною выпуклостью, охраняющею его от сильных ударов камней, сарис и всякого рода опасных метательных снарядов. Кроме щита в состав вооружения входит меч, который носят у правого бедра и называют иберийским. Он снабжен крепким, прочным клинком, а потому и колет превосходно, и обеими сторонами наносит тяжелый удар. К этому нужно прибавить два метательных копья, медный щит и поножи. Копья различаются на тяжелые и легкие. Круглые тяжелые копья имеют в поперечнике пядень, четырехгранные – столько же в каждой стороне. Легкое копье походит на рогатину средней величины, и его носят вместе с тяжелым. Длина древка в копьях обоего рода около трех локтей. Каждое древко снабжено железным наконечником с крючком такой же длины, как и древко. Наконечник соединяется с древком очень прочно и для дела весьма удобно, потому что его запускают в дерево до середины и укрепляют множеством заклепок, поэтому связь частей не нарушается от употребления никогда, разве изломается железо; между тем толщина наконечника в основании, там, где он соединяется с древком, всего полтора пальца. Вот какое внимание обращают римляне на связь частей копья. Помимо всего сказанного они украшают шлем султаном, состоящим из трех прямых перьев красного или черного цвета почти в локоть длиною. Утвержденные на верхушке шлема перья вместе с остальным вооружением как будто удваивают рост человека и придают воину красивый и внушительный вид. Большинство воинов носит еще медную бляху в пядень ширины и длины, которая прикрепляется на груди и называется нагрудником. Этим и завершается вооружение. Те из граждан, имущество коих определяется цензорами более чем в десять тысяч драхм, прибавляют к остальным доспехам вместо нагрудника кольчугу. Совершенно так же вооружены principes и triarii с той только разницей, что triarii имеют копья вместо дротиков» (VI, 23). Здесь даже комментировать ничего не надо, настолько все изложено понятно и доступно.

Подготовка легионеров была долгим и утомительным процессом, при котором упор делался как на индивидуальные действия воина, так и на коллективные действия в строю манипулы. До наших дней дошла информация о некоторых приемах, которые римляне использовали в бою. В этом свете интересен рассказ Авла Геллия о поединке Тита Манлия Торквата с воином-кельтом: «Вышел некий галл без какого-либо вооружения, кроме щита и двух мечей, украшенный ожерельем и армиллами, превосходивший прочих и силою, и ростом, и молодостью, и в то же время доблестью. Он, когда битва была уже в самом разгаре и обе стороны сражались с величайшим рвением, стал подавать и тем, и другим знаки рукой, чтобы они остановились. Бой прервался. Как только воцарилось молчание, он крикнул громовым голосом, чтобы желающий с ним сразиться выступил вперед. Никто не отваживался – из-за огромности и дикости его вида. Наконец галл принялся насмехаться и показывать язык. Некоему Титу Манлию, происходившему из очень знатного рода, с самого начала было тяжело видеть, как тем, что из столь большого войска никто не выходит, государству оказывается такое бесчестье. Он, говорю я, выступил вперед и не допустил, чтобы римская доблесть стала добычей галла. Вооруженный пехотным щитом и испанским мечом, он стал против галла. Этот страшный бой состоялся на самом мосту, на глазах у обеих армий. Итак, как я уже сказал, они сошлись: галл, по своему обычаю, выставив вперед щит, громко пел; Манлий, доверившись скорее храбрости, чем [военному] искусству, ударил щитом о щит и сбил галла с места. Пока галл снова пытается стать прежним образом, Манлий вторично ударяет щитом о щит и опять сбил его с места; таким образом, он проскользнул под галльским мечом, клинком испанским пронзив ему грудь; затем он беспрерывно тем же способом рубил его правое плечо и не остановился до тех пор, пока не поверг его, чтобы галл не устремился поразить [его]. Повергнув его, он отрубил голову, сорвал ожерелье и, окровавленное, надел себе на шею» (XI, 13).

Обратим внимание на два момента. Во-первых, в данном тексте присутствует анахронизм – Геллий пишет о том, что у Манлия был иберийский меч, чего в действительности быть не могло. Во-вторых, и это главное – насколько умело римлянин пользуется щитом. Перед нами наглядный пример, как в руках опытного бойца щит может стать грозным оружием. Если исходить из того, что аналогичным образом могла действовать вся первая шеренга манипулы во время сражения, то можно представить, насколько трудно приходилось в бою тем, кто сражался с римлянами.

Тит Ливий описывает этот поединок несколько иначе. Но и в его рассказе Манлий мастерски обращается со щитом и благодаря этому побеждает грозного противника: «Галл, возвышаясь как гора над соперником, выставил против его нападения левую руку со щитом и обрушил свой меч с оглушительным звоном, но безуспешно; тогда римлянин, держа клинок острием вверх, с силою поддел снизу вражий щит своим щитом и, обезопасив так всего себя от удара, протиснулся между телом врага и его щитом; двумя ударами подряд он поразил его в живот и пах и поверг врага, рухнувшего во весь свой огромный рост» (VII, 10). Поединок закончился так, как и должен был закончиться: «вооружение римлянина и обороняет его, и поднимает его дух, потому что щит его велик, а меч не портится в действии. Трудно поэтому бороться с римским солдатом и трудно одолеть его» (Polyb. XV, 15). Выучка римской пехоты была высочайшей, что подтвердилось на полях сражений Пунических войн. Полибий подробно рассказывает о том, как муштровал своих легионеров во время Иберийской кампании Сципион Африканский: «Публий… преподал трибунам следующего рода упражнения для сухопутных войск: один день все они должны были пробегать тридцать стадий во всеоружии, на другой день – чистить и чинить вооружение и выставлять его для осмотра перед палатками, на третий – отдыхать и развлекаться, на четвертый одни должны были сражаться друг с другом деревянными мечами, обернутыми в кожу и снабженными на концах кожаными шариками, другие – метать друг в друга копья также с кожаными шариками на концах, на пятый день – снова бегать и возобновлять упражнения. Вместе с тем он строжайше внушал ремесленникам, чтоб вооружение воинов было в полной исправности как для упражнений, так и для настоящей войны» (X, 20). Квириты[34] действовали по старому доброму принципу: тяжело в учении, легко в бою.

Очень интересны рассуждения Полибия о римской кавалерии, поскольку историк раньше занимал должность начальника конницы Ахейского союза и очень хорошо знал то, о чем рассказывал читателям. При этом он делает небольшой исторический экскурс, поведав о снаряжении римских всадников древних времен: «Равным образом и конницу римляне делят на десять эскадронов, turmae, в каждом из них выбирают трех начальников, которые сами назначают себе еще троих помощников. Эскадронный начальник, выбранный первым, ведет эскадрон, а два других имеют звание десятников; все трое называются декурионами. За отсутствием первого из них эскадроном командует второй. Вооружение конницы в наше время походит на эллинское. В старину первоначально конные воины не имели панцирей и шли в битву, опоясанные передниками. Благодаря этому они легко и ловко спешивались и быстро снова вскакивали на лошадь, зато в стычках подвергались большой опасности, потому что дрались обнаженные. Употреблявшиеся тогда копья не пригодны были в двояком отношении: они были тонки и ломки, при взмахе большею частью ломались от самого движения лошадей, еще раньше чем наконечник копья упирался в какой-либо предмет, вот почему воины не могли попадать ими в цель. Потом копья делались с одним только наконечником на верхнем конце, благодаря чему воин наносил только один удар копьем, засим наконечник ломался, и копье становилось совершенно негодным и ненужным. Римский щит изготовлялся из бычьей кожи, имел форму лепешек с выпуклостью посередине, какие употребляются римлянами для жертвоприношений. Для отражения ударов щиты эти были не удобны по своей непрочности, к тому же от дождей кожа их портилась, сырела, и тогда они становились уже негодными, да и без того не были удобны. Так как вооружение это оказалось непригодным, то римляне вскоре переняли вооружение от эллинов. Здесь первый уже удар верхним наконечником копья бывает обыкновенно меток и действен, так как копье сделано прочно и не гнется; к тому же и нижний конец копья, которым можно повернуть его, наносит верный и сильный удар. То же самое и относительно щита, который у эллинов отлично приспособлен для отражения ударов, наносимых издали и вблизи. Римляне сообразили это и вскоре переняли эллинский щит» (VI, 25).

Как человек, хорошо разбирающийся в вопросе, Полибий уделяет большое внимание различным аспектам организации римской армии. Например, он очень подробно расписывает движение легионов на марше: «Обыкновенно во главе движения римляне ставят отборных; за ними следует правое крыло союзников в сопровождении обоза тех и других. Дальше, сопровождаемый собственным обозом, едет первый легион римлян; за ним следует второй легион со своим обозом и с пожитками тех союзников, которые поставлены в тылу армии; движение замыкается левым крылом союзников. Что касается конницы, то частью она идет в тылу отрядов, к коим сопричислена, частью следует по бокам вьючных животных для того, чтобы держать их в сборе и защищать от нападений. Если нападение ожидается с тыла, то все остается в том же порядке, только отборные из союзников замыкают собою движение, а не идут впереди. Положение каждого легиона и каждого крыла то впереди, то сзади меняется через день, дабы все войска, занимая попеременно переднее место в походе, в равной мере пользовались выгодами – запасаться водою и съестными припасами, еще не тронутыми. Впрочем, в тех случаях, когда грозит опасность со стороны неприятеля и когда войско находится в открытой местности, римляне совершают поход в ином порядке, именно: они двигаются тремя параллельными рядами hastati, principes и triarii, причем обоз первых манипул помещается впереди всего, за первыми манипулами следует обоз вторых, за вторыми – третьих, в том же порядке чередуются все обозы и манипулы. Такой походный строй дает войску возможность на случай какой-либо опасности выдвигать манипулы вперед из обозов и, поворачивая их то влево, то вправо, ставить против неприятеля. Таким образом, все войско тяжеловооруженных в короткое время одним движением выстраивается в боевой порядок, если только не нужно выдвинуть вперед и hastati. Вьючные животные и следующая за лагерем толпа, находясь под прикрытием боевой линии, самым положением достаточно защищены от опасности» (VI, 40). Во время марша легионер нес на себе не только свое снаряжение, но и деревянные колья для лагерного частокола: «римляне со щитом на кожаном ремне через плечо, с дротиками в руках, не тяготятся нести еще и палисадины» (XVIII, 18).

Особый интерес вызывает у Полибия устройство римского военного лагеря, и он его расписывает подробнейшим образом. Обратим внимание, что ученые мужи античности радикально расходились во мнениях относительно того, кто первым придумал строить тот самый лагерь, который так восхитил греческого историка. Была ли это чисто римская идея, или же квириты ее позаимствовали? Тит Ливий конкретно пишет о том, что царь Эпира Пирр «первым всех научил разбивать лагерь, к тому же никто столь искусно, как Пирр, не использовал местность и не расставлял караулы» (XXXV, 14). Недаром Полибий обратил внимание на то, что «римляне оказываются способнее всякого другого народа изменить свои привычки и позаимствоваться полезным» (VI, 25). Эту сторону римского менталитета отметил и Афиней: «Разумные люди верны идеалам тех древних времен, когда на войне побеждали, побежденных подчиняли и у пленных перенимали то, что находили полезным и прекрасным. Именно так поступали прежние римляне. Сохраняя свое, отечественное, они усваивали все, что было хорошего в занятиях покоренных, им оставляли только бесполезные дела, чтобы не дать им вернуть себе все, что было утрачено. Узнав, например, от греков о машинах и осадных орудиях, они с помощью этих орудий победили греков; а научившись у финикийцев морскому делу, они одолели их на море. У этрусков они научились сомкнутому строю, длинный щит заимствовали у самнитов, а метательное копье – у испанцев. И все, что они взяли у разных народов, они усовершенствовали» (VI, 106). Поэтому нет ничего невероятного в том, что римские военачальники воспользовались опытом Пирра при обустройстве своего лагеря. Недаром царь Эпира считался одним из лучших полководцев эпохи!

Но есть и иное мнение на этот счет. Плутарх сообщает информацию, прямо противоположную сведениям Тита Ливия: «Пирр верхом отправился к реке на разведку; осмотрев охрану, расположение и все устройство римского лагеря, увидев царивший повсюду порядок, он с удивлением сказал своему приближенному Мегаклу, стоявшему рядом: “Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский. А каковы они в деле – посмотрим”» (Pyrr.16). Так что вопрос о том, кто придумал организацию римского военного лагеря, остается открытым.

Полибий разъясняет читателям устройство римского лагеря до мельчайших подробностей. Укрепленный лагерь ставится после каждого дневного перехода, его местоположение выбирает военный трибун с центурионами. Они покидают марширующую армию, едут вперед и изучают местность. После чего определяют место для палатки консула и делают от нее необходимые замеры: «Измерения производятся легко, все расстояния определены раз и навсегда, а потому работа исполняется быстро» (VI, 41). Римский лагерь имел форму равностороннего четырехугольника, «а проложенные в нем улицы и прочее устройство уподобляют его городу» (Polyb. VI, 31). С каждой стороны этого четырехугольника находились ворота. От них протягивались улицы, вдоль которых стояли четкие линии палаток, причем для каждой палатки было отведено раз и навсегда закрепленное место: «Таким образом, при неизменном размещении воинов на одних и тех же местах стоянки, каждый в точности знает и улицу, и ту часть ее, где должна находиться его палатка; все происходит приблизительно так, как если бы войско входило в родной город» (VI, 41). Ров и вал с палисадом представляли надежную защиту для находившихся в лагере воинов, а четко поставленная и регламентированная караульная служба исключала возможность застать римлян врасплох при неожиданной атаке. Недаром с внешней стороны по периметру вала располагались велиты: «Наружная сторона лагеря занята легковооруженными, которые стоят на страже вдоль всего вала изо дня в день. Такова возлагаемая на них служба. Они охраняют и лагерные ворота, располагаясь по десяти человек у каждых ворот» (VI, 35). Дисциплина в лагере была жесточайшая: «смертью наказывается у них каждый, кто покинет свое место или совсем убежит с поста» (Polyb. I, 17). Как следствие, организовать внезапное нападение на римский лагерь было достаточно проблематично, римские военачальники старались предусмотреть буквально все, вплоть до того, чтобы забрасываемый из-за вала огонь не долетал до палаток легионеров.

Досконально изучив римскую и греческую военные организации, Полибий не удержался и сделал очень интересное сравнение: «Для римлян в устроении лагеря важнее всего удобства, почему они в этом деле применяют, как мне кажется, способ, противоположный эллинскому, именно: эллины при устроении лагеря имеют в виду прежде всего занятие местности, укрепленной самою природою, с одной стороны, желая избежать трудностей по возведению окопов, с другой – воображая, что никакие искусственные ограждения по степени крепости не сравняются с теми, какие даны от природы. Поэтому-то для них неизбежно сообразоваться со свойствами местности, менять общую фигуру всей стоянки и отдельные части ее располагать то здесь, то там, смотря по местности. Вот почему в стоянке эллинов нет определенных мест ни для отдельных воинов, ни для целых частей войска. Римляне, напротив, предпочитают выносить труды по проведению рва и по другим сопутствующим работам, лишь бы облегчить устроение стоянки и лишь бы расположение ее было известно солдатам и оставалось всегда неизменным» (VI, 42). Вывод напрашивается простой: при организации походного лагеря у римлян порядка было больше.

Несколько слов о римской тактике на поле боя. Общепризнано, что именно римские военачальники первые додумались поделить громоздкую фалангу на более мелкие и маневренные тактические единицы. Но на пустом месте ничего не возникает, тем более в военной науке, на что и обратил внимание Ганс Дельбрюк: «Уже относительно греческой и македонской фаланг мы можем с уверенностью принять, что они не образовывали совершенно непрерывных фронтов, а оставляли между частями небольшие интервалы, благодаря которым облегчалось правильное наступление, а при столкновении с противником само собой происходило просачивание задних шеренг фаланги в передние. Эти интервалы римляне ввели теперь в систему»[35]. Получается, что римляне просто ускорили и довели до ума вялотекущий процесс. На смену фаланге пришел легион, или, как назвал его Ганс Дельбрюк, «манипулярная фаланга». Об этом писал и Тит Ливий: «из фаланг, напоминавших македонские, впоследствии получился боевой порядок, составленный из манипул» (VIII, 8).

На поле боя манипулы располагались в три линии, в шахматном порядке – гастаты, принципы и триарии. При таком построении у римских полководцев появлялся тактический резерв, который можно было использовать на угрожающем участке фронта или же для прикрытия флангов от наступающих войск противника: «Так, римляне не строят одной боевой линии и всеми силами не выступают фронтом против фаланги, но лишь одна часть участвует в сражении, а другая остается в запасе для прикрытия» (Polyb. XVIII, 32). Выражение «res ad triarios rediit» (дело дошло до триариев), означало, что ситуация на поле боя совсем плохая и пришло время вводить в бой ветеранов.

Другим важным аспектом римской манипулярной тактики было то, что каждая манипула являлась отдельной тактической единицей и могла самостоятельно решать боевые задачи: «Римский боевой строй, напротив, весьма удобен, ибо каждый римлянин, раз он идет в битву вполне вооруженный, приготовлен в одинаковой мере для всякого места, времени, для всякой неожиданности. Точно так же он с одинаковой охотой готов идти в сражение, ведется ли оно всей массой войска разом или одною его частью, манипулом или даже отдельными воинами. Так как приспособленность частей к сражению составляет важное преимущество, то по этому самому и начинания римлян чаще, нежели прочих народов, увенчиваются успехом» (Polyb. XVIII, 32). Полибий не раз отметит достоинства манипулярной тактики квиритов: «Римский военный строй и римское войско трудно разорвать, солдаты, оставаясь в том же строю, имеют возможность вести сражение отдельными частями или всею массой по всем направлениям, ибо ближайшие к месту опасности манипулы каждый раз обращаются лицом куда нужно» (XV, 15).

Тит Ливий оставил подробное описание построения и действий легиона на поле сражения, отнеся данный эпизод ко времени Второй Латинской войны (340–338 гг. до н. э.). Вот как это выглядело в его интерпретации: «Первый ряд – это гастаты, пятнадцать манипул, стоящих почти вплотную друг к другу. В манипуле двадцать легковооруженных воинов, остальные с большими щитами, а легковооруженные – это те, у кого только копье и тяжелые пики. Во время боя в передовом отряде находился цвет юношества, достигшего призывного возраста. За ними следовало столько же манипул из воинов постарше и покрепче, которых именуют принципами; все они, вооруженные продолговатыми щитами, отличались своими доспехами. Такой отряд из тридцати манипул называли антепиланами, потому что еще пятнадцать рядов стояли уже за знаменами, причем каждый из них состоял из трех отделений и первое отделение каждого ряда называлось «пила»; ряд состоял из трех вексилл[36] в одной вексилле было 186 человек; в первой вексилле шли триарии, опытные воины испытанного мужества, во второй – рорарии, помоложе и не столь отличившиеся, в третьей – акцензы, отряд, на который не слишком можно было положиться, отчего ему и было отведено в строю последнее место.

Когда войско выстраивалось в таком порядке, первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ними. Триарии под своими знаменами стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья, угрожающе торчащие вверх, втыкали в землю; строй их щетинился, словно частокол.

Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (потому и говорят, когда приходится туго: «дело дошло до триариев»). Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, поднимались, быстро смыкали строй, как бы закрывая ходы и выходы, и нападали на врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. Это оказывалось для врагов самым страшным, ведь, думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный» (VIII, 8). Трудно сказать, насколько правдоподобен этот рассказ, по крайней мере, Ганс Дельбрюк сомневался в его достоверности и отметил, что «построение войск, описанное у Ливия, применялось не в сражениях, а на смотрах»[37].

Главным достоинством римского легиона было то, что он мог вести боевые действия на пересеченной местности. Дельбрюк полагал, что это было важнейшим преимуществом римской военной школы в противостоянии с аналогичными структурами народов Восточного Средиземноморья: «Манипулярный строй не только дает фаланге возможность постоянно сохранять свою сущность, но еще и облегчает ей передвижение при неблагоприятных условиях местности. Что бы ни происходило по пути, фаланга никогда не теряет своего порядка, всегда встречает противника сомкнутым, непрерывным фронтом. На место почти монолитного в своей целостности единства вступает единство расчлененное. Фаланга получила звенья»[38]. Римская манипулярная тактика хорошо себя зарекомендовала как во время войн с самнитами, так и во время войны с Пирром. В скором времени, ей предстояло пройти испытание еще одной войной – с Карфагеном.

4. Рим и Карфаген. Смертельные друзья

Как любил говаривать один политический деятель, будем работать с документами – рассмотрим договоры, заключенные между Карфагенской державой и Римской республикой до начала Первой Пунической войны. О них нам сообщают три историка – Полибий, Диодор Сицилийский и Тит Ливий. Но именно Полибий передает суть этих соглашений между двумя державами. По его свидетельству первый договор между Римом и Карфагеном был заключен либо в 509 году до н. э., либо в 508 году до н. э. Вот его текст: «Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами с союзниками на нижеследующих условиях: римлянам и союзникам римлян возбраняется плыть дальше Прекрасного мыса, разве к тому они будут вынуждены бурею или неприятелями. Если кто-нибудь занесен будет против желания, ему не дозволяется ни покупать что-либо, ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвы. В пятидневный срок он обязан удалиться. Явившиеся по торговым делам не могут совершить никакой сделки иначе, как при посредстве глашатая или писца. За все то, что в присутствии этих свидетелей ни было бы продано в Ливии или в Сардинии, ручается перед продавцом государство. Если кто из римлян явится в подвластную карфагенянам Сицилию, то во всем римляне будут пользоваться одинаковыми правами с карфагенянами. С другой стороны, карфагенянам возбраняется обижать народ ардеатов, антиатов, ларентинов, киркеитов, тарракинитов и всякий иной латинский народ, подчиненный римлянам. Если какой народ и не подчинен римлянам, карфагенянам возбраняется тревожить города их; а если какой город они возьмут, то обязуются возвратить его в целости римлянам. Карфагенянам возбраняется сооружать укрепления в Лациуме, и если они вторгнутся в страну как неприятели, им возбраняется проводить там ночь» (Polyb. III, 22).

Полибий недаром оговаривается, что плавать за Прекрасный мыс было запрещено только военным кораблям, на купеческие суда это правило не распространялось. Недаром римлянам разрешалось вести торговые дела в Карфагене и других африканских городах (Polyb. III, 23). Попробуем разобраться, где же находился этот Прекрасный мыс. Когда Тит Ливий рассказывал о том, как флот Сципиона Африканского плыл в Африку, писатель отметил, что римляне уже видели мыс Меркурия (Полибий называет его Гермесов мыс). Однако Сципион «приказал поднять паруса и пристать ниже», к Прекрасному мысу[39] (XXIX, 27). Соответственно до мыса Меркурия римляне не доплыли, а свернули в Тунисский залив. В этом случае получается, что они высадились на мысе, который сегодня называется Сиди-Али-эль-Мекки. В наши дни это длинная и узкая полоска суши, вдающаяся в море, покрытая белым песком и частично заросшая пальмами, известна благодаря своим пляжам. Но кто знает, как Прекрасный мыс выглядел в те далекие времена?

Продолжая анализировать договор, Полибий делает многозначительное наблюдение: «Из этого договора явствует, что карфагеняне ведут речь о Сардинии и Ливии как о собственных владениях; напротив, относительно Сицилии они ясно отличают только ту часть ее, которая находится во власти карфагенян, и договариваются только о ней. Равным образом и римляне заключают договор только относительно Лациума, не упоминая об остальной Италии, так как она не была тогда в их власти» (Polyb. III, 23). К вопросу о Сицилии мы еще вернемся, а пока обратим внимание на несколько любопытных нюансов.

Во-первых, Полибий связывает заключение первого договора между Римом и Карфагеном с консульством Луция Юния Брута, которое приходилось на 509 год до н. э., а затем уточняет, что произошло это за 28 лет до нашествия Ксеркса на Элладу (I, 22). Персы вторглись в Элладу в 480 году до н. э. и соответственно получается, что договор с Карфагеном был подписан в 508 году до н. э. Разница не принципиальная. Во-вторых, Диодор Сицилийский утверждение Полибия оспаривает и относит заключение первого соглашения к 348 году до н. э., когда консулами были Марк Валерий Корв и Марк Попилий Ленат (XVI, 69). Хотя при этом Диодор немного ошибается и называет Марка Попилия Марком Валерием.

Свидетельство Тита Ливия подтверждает информацию Диодора, поскольку римский историк пишет о том, что договор первый договор с Карфагеном был заключен в 348 году до н. э., при консулах Марке Валерии Корве и Марке Попилии Ленате. При этом Ливий не вдается в подробности соглашения, а просто констатирует сам факт прибытия пунийской делегации: «с послами карфагенян, пришедшими искать дружбы и союза, в Риме торжественно заключили договор» (VII, 27). Разночтения налицо, но как тогда быть с утверждением Полибия, что он своими глазами видел эти договоры? По его словам они хранились на медных досках около храма Юпитера Капитолийского, в казнохранилище эдилов[40] (Polyb. III, 26). К тому же историк лично переводил текст первого договора с латинского языка на родной греческий язык: «Мы сообщаем его в переводе, сделанном с возможною точностью, ибо и у римлян нынешний язык настолько отличается от древнего, что некоторые выражения договора могут быть поняты с трудом лишь весьма сведущими и внимательными читателями» (Polyb. III, 22). Как-то не верится, что Полибий мог ошибиться при чтении и переводе таких важных документов, ведь наверняка ему при этом помогал кто-то из римских друзей. А обманывать читателей в данном вопросе Полибию не было никакого резона.

Вернемся к вопросу о том, чьи сведения являются достоверными – Тита Ливия и Диодора Сицилийского или Полибия? Я полагаю, что здесь прав греческий историк, а Ливий и Диодор просто ошиблись. Недаром Полибий, рассказывая о договорах Рима и Карфагена, сделал существенную оговорку: «в наше время даже старейшие из римлян и карфагенян, слывущие за людей, наиболее пекущихся о государственных делах, даже они не знали их» (I, 26). Так это II век до нашей эры, а Диодор Сицилийский и Тит Ливий жили значительно позже и поэтому могли действительно не владеть всей необходимой информацией!

Обратимся ко второму соглашению между двумя государствами, в которое карфагеняне включили также жителей Утики и Тира: «Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами, тирийцами, народом Утики с союзниками на следующих условиях: римлянам возбраняется ходить по ту сторону Прекрасного мыса, Мастии и Тарсея как за добычей, так и для торговли и для основания города. Если карфагеняне овладеют в Лациуме каким-либо городом, не зависимым от римлян, то они могут взять деньги и пленных, а самый город обязаны возвратить. Если какие-либо карфагеняне возьмут в плен сколько-нибудь человек из народа, соединенного с римлянами писаным договором, но не находящегося под властью римлян, карфагенянам возбраняется привозить пленных в римские гавани; если же таковой будет доставлен туда и римлянин наложит на него руку, то пленный отпускается на свободу. То же самое возбраняется и римлянам. Если римлянин в какой-либо стране, подвластной карфагенянам, возьмет воды или съестных припасов, ему возбраняется с этим съестными припасами обижать какой-либо народ, связанный с карфагенянами договором и дружбою. То же самое возбраняется и карфагенянам. Если же случится что-нибудь подобное, обиженному возбраняется мстить за себя; если кто-нибудь учинит это, то деяние его будет почитаться государственным преступлением. В Сардинии и Ливии никому из римлян не дозволяется ни торговать, ни основывать город, ни приставать где-либо, разве для того только, чтобы запастись продовольствием или починить судно. Если римлянин будет занесен бурею, то обязан удалиться в пятидневный срок. В той части Сицилии, которая подвластна карфагенянам, а также в Карфагене римлянину наравне с гражданином предоставляется совершать продажу и всякие сделки. То же самое предоставляется и карфагенянину в Риме» (Polyb. III, 24). Таким образом, в данном соглашении карфагеняне защищают от проникновения римлян не только свои владения в Африке, Сицилии и Сардинии, но и испанские территории, поскольку Мастия и Тарсей находились на юге Иберийского полуострова. О том, что угрозы карфагенян относительно неприкосновенности Сардинии и Испании не были пустым звуком, свидетельствует Страбон. Ссылаясь на греческого ученого Эратосфена, географ пишет о том, что «карфагеняне… даже топили в море корабли всех чужеземцев, которые проплывали мимо их страны в Сардинию или к Геракловым столбам» (XVII, I, 19). Римские ограничения, как и в первом договоре, касались только Лациума.

Третий договор Рима с Карфагеном был заключен в 306 году до н. э., в консульство Публия Корнелия Арвины и Квинта Марция Тремула: «в тот год возобновили договор с карфагенянами, а послов их, прибывших с этой целью, щедро одарили» (Liv. IX, 43). Суть соглашения вкратце излагает Полибий: «И в этом договоре карфагеняне опять и с большею еще определенностью заявляют право собственности на Ливию и Сардинию и возбраняют римлянам всякий доступ к ним, напротив, относительно Сицилии они выразительно называют только подвластную им часть ее. Точно так же выражаются римляне о Лациуме, обязывая карфагенян не причинять обид ардеатам, антиатам, киркеитам и тарракинитам. Это – те города, которые лежат при море на границе Латинской земли, в отношении которой и заключается договор» (Polyb. III, 24). Как видим, данный документ вносил лишь некоторые дополнения в уже существующие соглашения.

Заключение очередного договора между Римом и Карфагеном Полибий относит к 280 году до н. э., когда царь Эпира Пирр высадился в Италии и начал войну с Римской республикой. Это был последний договор между карфагенянами и римлянами до начала Первой Пунической войны. Книги Тита Ливия, где рассказывается об этих событиях, не сохранились, и «Всеобщая история» Полибия остается единственным источником по данному вопросу. Новое соглашение подтверждало все прежние договоренности, но при этом в нем были прописаны новые пункты. Они заключались в следующем: «Если римляне или карфагеняне пожелают заключить письменный договор с Пирром, то оба народа обязаны выговорить себе дозволение помогать друг другу в случае вторжения неприятеля, какая бы из двух стран ни подверглась нападению. Если тот или другой народ будет нуждаться в помощи, карфагеняне обязаны доставить суда ластовые и военные, но жалованье своим воинам каждая сторона обязана уплачивать сама. Карфагеняне обязуются помогать римлянам и на море в случае нужды; но никто не вправе понуждать команду к высадке на сушу, раз она того не желает» (Polyb. III, 25). Можно не сомневаться, что заключение этого договора было вызвано резко обострившейся обстановкой в Южной Италии.

На первый взгляд, данный договор производит довольно странное впечатление. Пунийцы обязуются оказывать римлянам помощь на море, поскольку военного флота у республики не было, а также предоставлять союзникам суда для перевозки войск. Возникает вопрос: а что же будут делать квириты, чем они помогут карфагенянам? Ведь в договоре об этом ничего не сказано! Но дело в том, что в данный момент именно римляне несли на своих плечах всю тяжесть сухопутной войны против эпирской армии, и помощь требовалась им, а не карфагенянам. В Картхадаште не могли не понимать, что если Рим потерпит поражение, то армия эпирского царя в скором времени появится на Сицилии. В этом случае война с Пирром будет неизбежна, а карфагенское правительство представляло как все трудности возможного противостояния, так и мощь царской армии. В совете просчитывали все варианты, вплоть до того, что если Пирр завоюет Сицилию, то попытается подобно Агафоклу высадиться в Африке. Как полководец эпирский царь был на порядок выше сиракузского тирана, и чем тогда все закончится для Карфагена, не мог предсказать никто. Поэтому и старались карфагенские власти оказать поддержку своим римским союзникам.

Еще один момент. Хотя Полибий прямо и не говорит о том, что римляне должны оказывать военную помощь пунийцам, однако это следует из текста самого договора. Там просто прописано, что если кто-либо из союзников будет нуждаться в помощи, то карфагеняне обязаны предоставить военные и грузовые суда. Одни – для перевозки войск, другие – для охраны каравана. Получается, что и римляне могли направить легионы на выручку союзникам, и пунийцы могли поддержать квиритов не только флотом, но и войсками. В сложившейся ситуации такой договор был выгоден обеим сторонам. В Карфагене внимательно следили за событиями в Италии, однако вторжение Пирра на Сицилию застало членов совета врасплох. Потому что никто не ожидал, что царь не доведет до ума дела на Апеннинском полуострове и ввяжется в новую авантюру.

О том, как выполняли свои обязательства карфагеняне, есть два рассказа – Валерия Максима и Юстина. Есть смысл их сравнить и посмотреть, как одно и то же событие трактовали два разных человека. Валерий Максим поведал следующее: «Вот еще пример общественной уверенности. Во время войны с Пирром карфагеняне по своей воле прислали на помощь римлянам в Остию флот в составе ста тридцати кораблей. Сенат решил отправить к их полководцу легатов – предупредить, что римский народ берет на себя ответственность за войну только в том случае, если сражаются его воины, а значит, пусть их флот отчаливает назад, в Карфаген» (III, 7.10). Здесь писатель откровенно восхищается доблестью предков, которые в труднейших обстоятельствах проявили чувство собственного достоинства и отказались от помощи со стороны потенциального соперника.

Эта же история, но в изложении Юстина: «Между тем в римский сенат явился карфагенский полководец Магон, посланный со ста двадцатью кораблями на помощь римлянам, и стал заверять их, будто карфагеняне очень огорчены тем, что Италия страдает от войны с царем-чужестранцем; поэтому-то и послали его, чтобы римлянам пришло на помощь иноземное войско, раз уж на них напал иноземный враг. Сенат выразил карфагенянам благодарность, но от их помощи отказался. Магон же с пуническим лукавством спустя короткое время тайно посетил Пирра под видом карфагенского мирного посредника, намереваясь выведать его планы относительно Сицилии, куда, как до него дошел слух, Пирра уже звали. Ибо ведь истинным поводом к посылке подкреплений римлянам было желание карфагенян войной с Римом задержать Пирра в Италии, чтобы он не имел возможности переправиться в Силицию» (XVIII, 2). Юстин трактует ситуацию таким образом, словно между Римом и Карфагеном не было никакого договора о помощи друг другу в борьбе с Пирром. Для него главное – показать пресловутое коварство пунийцев. Хотя желание карфагенян не дать войне перекинуться на Сицилию, историк подметил верно.

Вернемся к соглашениям, которые были заключены между Римской республикой и Карфагенской державой. Обе договаривающиеся стороны очень серьезно относились к своим обязательствам, о чем свидетельствуют приносимые ими клятвы. Недаром Полибий уделил данному ритуалу особое внимание: «Что касается клятвы, то она должна была быть такого рода: первые договоры карфагеняне утвердили клятвою во имя отеческих богов, а римляне – согласно древнему обычаю – во имя Юпитера Камня, последний же договор именами Марса и Эниалия. Клятва Юпитером Камнем состоит приблизительно в следующем: утверждающий договор клятвою берет в руку камень и, поклявшись от имени государства, произносит такие слова: “Да будут милостивы ко мне боги, если я соблюду клятву; если же помыслю или учиню что-либо, противное клятве, пускай все люди невредимо пребывают на собственной родине, при собственных законах, при собственных достатках, святынях, гробницах, один я да буду повергнут, как этот камень». При этих словах произносящий клятву кидает камень”» (Polyb. III, 25).

Но вскоре между союзниками произошел первый конфликт. Когда Пирр покидал Италию, то он оставил в Таренте гарнизон под командованием своего сына Гелена и военачальника Милона, но впоследствии отозвал их на Балканы (Just. XXV, 3). Однако все было гораздо сложнее, подробная информация об этих судьбоносных событиях содержится в трудах Зонары и Фронтина. К отцу отправился только Гелен, принявший участие в последней военной кампании Пирра, а Милон по-прежнему удерживал цитадель Тарента. В 272 году до н. э. к городу подошла римская армия Луция Папирия Курсора и приступила к осадным работам. Практически в это же время тарентийцы получили весть о гибели Пирра. Со смертью эпирского царя геополитическая обстановка резко изменилась, и Тарент вновь оказался один на один против всей мощи Римской республики. Гарнизон Милона уже не играл существенной роли, и поэтому эллины обратились к единственной силе, которая могла им помочь, – к Карфагену.

В карфагенском правительстве сразу же оценили перспективы такого предложения. Соблазн закрепиться в Южной Италии был слишком велик, чтобы члены совета обратили внимание на недовольство римлян, и в скором времени пунийские корабли появились у Тарента. К этому времени противостояние между горожанами и воинами гарнизона накалилось до такой степени, что на Милона было совершено открытое нападение. Стратег вновь закрылся в цитадели и стал думать, как поступить в сложившейся ситуации. Выбор был невелик, поскольку со стороны суши город осадили римские легионы, а вход в гавань заблокировал карфагенский флот.

В этот судьбоносный момент Луций Папирий Курсор проявил мудрость. Он понимал, в каком сложном положении оказался Милон и поэтому решил помочь ему принять нужное решение. Доверенный человек консула встретился со стратегом и от имени римского полководца гарантировал Милону и всем воинам гарнизона полную безопасность, если они сдадут город римлянам. Эпирот предложение оценил и стал убеждать горожан отправить посольство к консулу. На роль посла военачальник предложил себя, а тарентийцы, не заметив подвоха, с этим согласились. Вернувшись из консульского лагеря, Милон усыпил бдительность горожан различными обещаниями Курсора, а затем открыл ворота римлянам (Front. III, III, 1). Так был взят Тарент. Согласно договоренности, Милон покинул город со своим отрядом и представителями антиримской партии, а заодно вывез и хранившиеся в цитадели деньги. Что же касается командующего карфагенским флотом, то он проявил в данной ситуации удивительную пассивность, оставаясь больше зрителем, нежели участником событий.

Но даже такое бездействие возмутило квиритов до глубины души, и они посчитали поведение пунийцев нарушением существующего договора: «Карфагеняне присылают флот в помощь Таренту и этим нарушают договор» (Liv. Per.14). Однако со стороны римлян такое заявление было лукавством. Полибий ничего не пишет о том, что согласно договоренностям между Римом и Карфагеном пунийцы не должны появляться в Южной Италии. Наоборот, он акцентирует внимание читателей на том, что все римские запреты ограничивались Лациумом. Квириты просто выдавали желаемое за действительное, чтобы лишний раз показать вероломство своих союзников. Недаром впоследствии Павел Орозий написал о том, что между римлянами и карфагенянами под Тарентом произошла битва, в которой победили его соотечественники (IV, 3, 2). Данная информация не только не подтверждается другими источниками, но противоречит дальнейшему ходу событий.

Похожая ситуация сложилась с карфагенянами и их претензиями на господство в Сицилии. Полибий с завидной настойчивостью подчеркивает, что во всех соглашениях речь идет исключительно о карфагенских владениях на острове, а не о Сицилии в целом, и что согласно третьему договору между Римом и Карфагеном, квиритам запрещалась посещать на Сицилии только земли, находившиеся под властью карфагенян. Правительство Картхадашта при всем желании не могло запретить римлянам появляться в Сиракузах, Мессане и других греческих городах. Именно этот пункт договора сыграет ключевую роль в событиях, которые приведут к первой войне между Римом и Карфагеном. Пунийцы посчитают, что римляне нарушили соглашение, квириты же, наоборот, будут пребывать в полной уверенности, что действовали согласно взятым на себя обязательствам.

Дальнейшее развитие событий в большей степени зависело не от карфагенян, а от римлян, и Полибий прозорливо указал на ключевой момент всей этой истории. Сенаторы видели, «что карфагеняне покорили своей властью не только Ливию, но и большую часть Иберии, что господство их простирается и на все острова Сардинского и Тирренского морей, и сильно боялись, как бы не приобрести в карфагенянах в случае покорения ими Сицилии опасных и страшных соседей, которые окружат их кольцом и будут угрожать всем частям Италии» (Polyb. I, 10). В какой-то степени у квиритов просто не было другого выхода.

5. Мамертинцы

На северо-восточной оконечности острова Сицилия находится город Мессана[41]. От материка его отделяет Мессинский пролив, ширина которого здесь всего пять километров. С запада Мессану закрывает горная гряда, а сам город лежит у ее подножия. Такое местоположение довольно удобно, поскольку позволяет встретить врага на дальних подступах и на выгодной позиции. Путь же вдоль побережья по узкой полоске земли крайне опасен, поскольку с одной стороны нависают горы, а с другой плещется море. Стратегическое значение Мессаны было обусловлено тем, что она обладала удобной гаванью, из которой можно не только контролировать весь пролив, но осуществить высадку десанта в Италию. На другой стороне пролива, чуть южнее Мессаны, был расположен город Регий[42].

В древности Мессинский пролив был знаменит тем, что здесь обитали легендарные чудовища – Сцилла и Харибда. Согласно легенде, Харибда обитала у Пелорского мыса Сицилии, на противоположной стороне пролива жила Сцилла. Пройти между Сциллой и Харибдой сумел хитроумный Одиссей, а для древних греков данное выражение означало либо избегнуть большой опасности, либо оказаться между двух огней. Трактовать можно по-разному. В более поздние времена историки античности пытались объяснить возникновение мифа о Сцилле и Харибде, увязывая его с природными явлениями: «Ближайший к острову мыс Италии называется Регием, так как по-гречески это слово обозначает “разрыв”. Неудивительно, что древние сочинили много баснословного об этой местности, где сочетались вещи, столь удивительные: во-первых, нигде нет более бурного пролива, устрашающего не только быстротой напора вод, но представляющего собой водоворот, так что ужас охватывает не только испытывающих на себе его силу, но даже и видящих его издалека. Такая там идет борьба сшибающихся друг с другом волн, что одни, как бы обратившиеся в бегство, низвергаются вниз гребнями, другие, точно победительницы, гордо вздымаются над ними. Здесь слышен то рев бурлящего моря, то гул ниспадающих в бездну волн, а невдалеке – неугасающие огни на горе Этне и на Эолийских островах, огни, для которых пищей служат как будто сами волны. Ибо такое могучее пламя не могло бы пылать столько веков в таких тесных пределах, если бы оно не находило себе пищи в самой влаге. Тут-то воображение и создало баснословных Сциллу и Харибду, тут-то и слышали лай, видели воображаемых чудовищ. Мореходам, устрашенным зрелищем могучих валов, образующих водовороты, казалось, что это лают волны, которые сталкивает одну с другой поглощающая их пучина. Эта же причина порождает и постоянные огни на горе Этне: сталкивающиеся и борющиеся волны захватывают с собой воздух, увлекают его в глубь моря и удерживают его там, сжимая его, пока он не проникнет в подземные каверны и не воспламенит горючие материалы. Уже самая близость между Италией и Сицилией и одинаковая высота мысов, вдающихся в море навстречу друг другу, – все это, вызывающее изумление и в наше время, древних наполняло ужасом. Они верили, что эти мысы, сшибаясь друг с другом и вновь расходясь, схватывают и уничтожают даже крепкие суда; и не наслаждение чудесным вымыслом породило эту древнюю басню, но страх и изумление, которые испытывали проплывающие здесь мореходы. Действительно, если на это место смотреть издали, то кажется, что перед нами не пролив, а залив, и только когда приблизишься к нему, то оба мыса, которые, казалось, были соединены, как бы расступаются и разъединяются» (Just. IV, 1). Мы видим, что Мессинский пролив был крайне опасен для судоходства, и пройти его мог только очень опытный кормчий, хорошо знавший здешние воды. Впрочем, во всей этой истории самым главным был другой нюанс – кто владел Мессаной, тот держал в своих руках ключи от Сицилии и Италии. Именно этот факт и спровоцировал дальнейшие события.

* * *

Тиран Сиракуз Агафокл был храбрым солдатом и неплохим стратегом. Он сражался со всеми своими соседями, с 312 по 306 гг. до н. э. воевал с Карфагеном и даже умудрился перенести боевые действия в Африку. Впрочем, эта экспедиция закончилась полным провалом. Тем не менее к моменту смерти тирана созданная им держава была одной из самых мощных в Западном Средиземноморье. Но все изменилось, когда Агафокл умер. Его наследники начали борьбу за власть и в буквальном смысле слова истребили друг друга, после чего италийские наемники тирана покинули Сиракузы.

Среди этой разношерстной публики в основном преобладали выходцы из Кампании. Мы не знаем, когда именно у солдат удачи возникла идея овладеть Мессаной: Полибий, чей труд является нашим главным источником, ничего по данному поводу не говорит. Он лишь отмечает, что наемники давно завидовали гражданам этого города. Как следует из текста, жители Мессаны относились к этим людям весьма доброжелательно и однажды пустили их к себе в город. Зачем они это сделали – непонятно, зато расплата за такую недальновидность наступила моментально. Наемники захватили город и перебили практически все мужское население, лишь немногие граждане были изгнаны из Мессаны. Женщин и детей солдаты забрали себе, земли и имущество горожан разделили, после чего остались жить в захваченных домах. Бывшие наемники теперь называли себя мамертинцами (mamertini) – сынами Марса. Таким образом в Мессане образовалось разбойничье квазигосударство, ставшее головной болью для их соседей на многие годы. Случилось это в 282 году до н. э.

Дурной пример оказался заразителен. В Италии шла с царем Пирром и жители Регия, опасаясь как эпирских войск, так и карфагенского флота, курсировавшего вдоль берегов Южной Италии, обратились в Рим за помощью. «Отцы отечества» решили усилить влияние республики на юге Италии и отправили в город восьмой легион (Oros. IV, 3, 4), под командованием некого Деция Кампанца. Или Юбеллия, как пишет Валерий Максим. До определенного момента в Регии все было спокойно и горожане наслаждались мирной жизнью под защитой легионеров, но затем ситуация резко изменилась.

От Регия до Мессаны рукой подать, и воины регийского гарнизона были очень хорошо осведомлены о том, что происходит у соседей. Как следствие, римлян начала мучить зависть. Они смотрели на богатый город, на зажиточных горожан и думали о том, как бы все это благосостояние присвоить. Насмотревшись на мамертинцев, римляне выбросили из головы такие понятия, как совесть и долг, и в один прекрасный день учинили в Регии бойню, перебив или изгнав из города всех мужчин. Сделали то же самое, что и италийские наемники Агафокла. Фронтин оговаривается, что произошло это вопреки приказу римского военачальника (IV, I, 37). Но Аппиан излагает дело иначе, и пишет, что командир легиона Деций позавидовал богатствам горожан, и подговорил своих людей напасть на местных жителей во время праздника. На пиру легионеры перебили мужское население Регия и захватили город (App. III, IX, 2). После этого с Мессаной были установлены самые дружеские отношения, и воины из Регия не раз приходили на выручку мамертинцам. Для Сицилии наступили черные дни, поскольку отряды авантюристов нападали как на владения карфагенян, так и на Сиракузы. Наивысшим успехом разбойников стал захват города Гела. И с каждым днем ситуация ухудшалась.

Положение осложнялось тем, что римляне в данный момент ничего не могли поделать с изменниками, поскольку все силы республики были брошены на войну с Пирром. И лишь в 276 году до н. э. консул Гай Генуций Клепсина повел легионы на Регий, чтобы покарать отступников (Oros. IV, 3, 5). Город был осажден, и после яростного штурма армия консула прорвалась за линию укреплений. Во время уличных боев часть мятежников истребили, остальных взяли в плен. Началась расправа.

Полибий свидетельствует, в Рим в качестве пленников привели три сотни бывших легионеров (I, 7), Тит Ливий говорит о том, что сдался весь мятежный легион, Фронтин также пишет о 4000 человек, посаженных в тюрьму и впоследствии казненных (IV, I, 37). Казнили предателей по старинному обычаю – высекли и обезглавили секирой (I, 7). Командир преступного легиона Деций воспользовался тем, что его плохо охраняли, и свел счеты с жизнью в тюрьме (App. III, IX, 3). Более подробно ситуацию освещает Валерий Максим: «Показателен такой случай. Солдаты, которые во время бесчестной войны захватили Регий и после смерти полководца Юбеллия избрали своим начальником его писца Марка Цезия, были брошены в тюрьму. Когда же народный трибун Марк Фурий объявил, что наказание, по обычаю предков, не может налагаться на римских граждан, решение все же не отменили. И постановили каждый день бить плетьми и казнить отсечением головы пятьдесят человек, тела их не хоронить, а смерть не оплакивать» (II, 7, 15). О том, что казненных мятежников запретили хоронить и оплакивать, также пишет Фронтин (IV, I, 37). Столь жестокая расправа преследовала одну цель – вернуть доверие союзников к Риму. Ради этого сенаторы возвратили уцелевшим гражданам Регия их земли и город, всем своим поведением демонстрируя, что случившееся есть лишь прискорбное исключение из общего правила. «Отцы отечества» проявили мудрость, и данный инцидент не имел тех последствий, которые мог бы иметь. Подводя итоги этой печальной истории, Павел Орозий делает весьма примечательный вывод: «Рим, когда целиком уничтожил свой легион, видел себя победителем, хотя он, без сомнения, потерпел бы поражение, если бы сражался с легионом в битве, как с врагом» (IV, 3, 6).

Римляне со своей задачей справились, но на Сицилии оставались союзники регийских бунтовщиков, крепко удерживающие Мессану. Когда на острове высадилась армия Пирра, то воитель нанес мамертинцам ряд тяжелых поражений и разрушил множество их крепостей (Plut. Pyr. 23). Но затем Пирр отвлекся на войну с карфагенянами и забросил это дело. Вскоре царь вернулся в Италию, и теперь решать проблему бывших наемников Агафокла должны были местные власти. Однако для этого требовалась сильная личность, обладающая твердой волей и талантом военачальника. И вскоре такой человек появился. Звали его Гиерон, сын Гиерокла.

По линии отца Гиерон происходил из очень знатного рода, зато родословная по материнской линии подкачала, поскольку мать будущего царя была служанкой-рабыней (Just. XXIII, 4). Поэтому все, чего Гиерон добился в жизни, он добился благодаря неустанному труду и своим многочисленным достоинствам. Помимо всего прочего сын Гиерокла был превосходным бойцом и не раз сражался в поединках один на один (Just. XXIII, 4). Вскоре он заслужил репутацию храброго воина и толкового командира, пользовавшегося непререкаемым авторитетом среди солдат. Когда на Сицилии высадился с армией царь Пирр, то Гиерон воевал под его командованием против карфагенян и стяжал себе великую славу. Юстин конкретно указывает на то, что великий полководец симпатизировал доблестному эллину и не раз отмечал Гиерона наградами за храбрость (XXIII, 4). В конце концов Гиерон стал другом Пирра и умудрился женить своего сына Гелона на царской дочери Нереиде. В 275 году до н. э. Пирр покинул Сицилию, однако политический капитал, который Гиерон заработал во время пребывания царя на острове, сослужил ему добрую службу.

Когда армия Сиракуз стояла в окрестностях города Моргантины и среди солдат начались волнения, то воины выбрали своими командирами некоего Артемидора и Гиерона. Первый вскоре отошел на второй план, и вся власть сосредоточилась в руках предприимчивого и талантливого военачальника. Гиерон с войском вернулся в Сиракузы, быстро удалил с политической арены своих конкурентов и утвердил свою власть в городе[43]. При этом действовал настолько мудро и дальновидно, что заслужил одобрение сограждан, которые утвердили выбор армии и признали Гиерона правителем. Хотя Полибий пишет о том, что в Сиракузах весьма негативно относились к тому, что воины сами выбирают себе полководцев (I, 9), но Гиерон повел дело так, что предстал перед соотечественниками в роли человека, озабоченного исключительно благом родного города, а не личными амбициями.

К этому времени набеги мамертинцев на окрестные земли достигли своего апогея. Они в буквальном смысле слова терроризировали соседей, подвергая грабежам и опустошениям обширные территории, жгли деревни и уводили людей в рабство. Даже обложили некоторые населенные пункты данью. Но Гиерон решил покончить с этой напастью – по его мнению, момент, чтобы уничтожить квазигосударство в Мессане, был очень удачный. Гиерон исходил из того, что раз римляне полностью зачистили Регий от мятежников, то мамертинцы уже не могли рассчитывать на помощь соседей. Но, будучи опытным военачальником, он предпочел действовать не спеша и тщательно подготовить грядущую операцию.

Больше всего правителя смущала как собственная армия, так и ситуация в Сиракузах. С одной стороны, в войсках служили очень много старых наемников, которых вербовал не Гиерон, а Агафокл и его преемники. Это были очень опасные элементы, которые постоянно выражали неудовольствие и сеяли смуту среди других солдат. Обратной стороной медали было то, что, как только армия покидала Сиракузы, то в городе сразу же начинались волнения и беспорядки, которые нередко приводили к государственным переворотам. Но эту проблему Гиерон решил очень просто, женившись на дочери Лептина, одного из самых влиятельных граждан Сиракуз. Лептин пользовался огромным авторитетом у народа, и когда Гиерон покидал город, то все дела внутреннего управления оставлял на тестя.

Решить вопрос с наемниками было гораздо сложнее, но правитель и здесь нашел выход. Гиерон сказал, что пришла пора выступить в поход на Мессану, собрал армию, дошел до реки Киамосоры, где и объявил, что в этом месте даст бой мамертинцам. Свое войско полководец построил в две линии: в первой стояли наемники, во второй – гражданское ополчение Сиракуз и отряды конницы. В начале сражения Гиерон приказал второй линии оставаться на месте, а когда наемники не выдержали натиска мамертинцев и обратились в бегство, вообще увел своих людей с поля боя. Все солдаты удачи, служившие в его армии, были перебиты. Хорошо или плохо поступил в данном случае Гиерон, вопрос риторический, для нас же важен другой момент – этой бойней правитель укрепил свое положение. На примере мамертинцев он видел, к чему может привести выступление наемников, и вовсе не желал, чтобы к проблемам внешнеполитическим добавились проблемы внутренние. Организованная военная сила, которая не подчиняется верховной власти, представляет смертельную опасность для любого государства. Наемники были такой силой, и Гиерон отдавал себе отчет, к чему может привести их выступление против Сиракуз.

После побоища на реке Киамосоре Гиерон вернулся в Сиракузы и лично занялся вербовкой наемных солдат. Все граждане, находившиеся в армии, вернулись по домам живые и здоровые, поэтому никакого недовольства действиями правителя в городе не было. Возможно, народ даже был рад такому исходу дела, поскольку люди могли всерьез опасаться, что наемники Агафокла попытаются по примеру мамертинцев захватить власть в Сиракузах. Что же касается Гиерона, то он открыл государственные арсеналы, снабдил народ лучшим оружием и усиленно занялся обучением гражданского ополчения. После мнимой «победы» на реке Киамосоре воодушевленные успехом мамертинцы активизировались и продолжили грабительские набеги на владения Гиерона и карфагенян. С разбойниками надо было заканчивать как можно быстрее. Решив, что войск собрано достаточно, правитель повел в поход 10 000 пехотинцев и 1500 всадников (Diod. XXII, 13).

Сначала Гиерон взял штурмом город Милы[44], расположенный на северо-востоке Сицилии. Отсюда можно было начинать наступление на Мессану, но правитель не пошел на вражескую столицу, а стал захватывать города и крепости, занятые гарнизонами мамертинцев. После того как войска Гиерона овладели Тавромением[45] и Тиндаридой[46], у мамертинцев не осталось иного выбора, как дать противнику генеральное сражение. Под командованием стратега мамертинцев Киона было 8000 пехотинцев и всего 40 всадников (Diod. XXII, 13). Решающая битва произошла на равнине около города Милы, на берегах реки Лонганий в 264 году до н. э. Противников разделяла река, что давало мамертинцам определенные преимущества ввиду подавляющего превосходства противника в коннице. Но Кион не собирался отсиживаться в обороне, а планировал сам атаковать эллинов. Однако Гиерон переиграл своего оппонента. Он отправил в обход вражеских позиций восемь сотен тяжеловооруженных пехотинцев, половину которых составляли изгнанники из Мессаны. Этот маневр имел решающее значение для исхода битвы. В то время как греческая пехота сражалась с пехотой мамертинцев, отряд обошел возвышающийся над равниной холм и ударил в тыл противнику. Не выдержав атаки с двух сторон, мамертинцы обратились в бегство, а их стратег Кион попал в плен, где вскоре и умер. Остатки разбитой армии мамертинцев в беспорядке отступили в Мессану и укрылись за крепостными стенами. Последняя надежда разбойников была на мощные городские укрепления, за которыми можно было переждать осаду, однако без помощи извне шансы на успешный исход предприятия были невелики.

Для Гиерона победа была полной и безоговорочной. Ему оставалось сделать только один шаг и взять Мессану, поскольку мамертинцы оказались полностью деморализованы и были готовы сдать город эллинам. Но в ход событий вмешалась третья сила.

К несчастью для Гиерона и к большой удаче мамертинцев, в это время у Липарских островов стоял на якоре карфагенский флот под командованием Ганнибала. Как только военачальник пунийцев узнал об итогах битвы на Милийской равнине, то он сразу же понял, что Мессана неминуемо падет и в этом случае могущество Гиерона возрастет многократно, что явно противоречило интересам Карфагена. Поэтому Ганнибал решил приложить все усилия для того, чтобы этому помешать. Диодор Сицилийский не сообщает подробностей того, как карфагенскому военачальнику удалось убедить Гиерона отказаться от немедленного похода на Мессану (XXII, 13). Правитель Сиракуз упустил удобный момент, а хитрый карфагенянин из греческого лагеря поспешил в Мессану и стал убеждать мамертинцев не сдавать город Гиерону. При этом обещал помощь Карфагена и, чтобы показать всю серьезность намерений, ввел в город небольшой гарнизон. Мамертинцы ободрились и решили сражаться с греками до конца. Гиерон понял, что в сложившейся ситуации он вряд ли овладеет Мессаной, и вернулся в Сиракузы, где был провозглашен народом царем (Polyb. I, 9, Just. XXIII, 4). Ганнибал торжествовал, но если бы он знал, к каким катастрофическим последствиям для Карфагена приведет решение оказать поддержку мамертинцам, то вряд ли бы затеял эту интригу. Именно он сделал тот самый первый и роковой шаг, который в конечном счете привел Картхадашт на гибельный путь. Но будущего не дано предвидеть никому.

* * *

В Мессане бушевали страсти. Мамертинцы осознали, что в одиночку устоять против мощи Сиракуз у них нет никаких шансов, и спешно искали себе сильного покровителя. Проблема заключалась в том, что на эту роль рассматривались два кандидата – Карфаген и Рим. Но пунийцы были рядом, их отряд уже находился в Мессане. Квириты были далеко, к тому же никто не знал, как они отнесутся к такому предложению. Мамертинцы хорошо помнили, как сурово римляне обошлись с мятежниками в Регии, и поэтому испытывали вполне резонные опасения, относительно своей дальнейшей судьбы. Но страх перед Гиероном был настолько велик, что из Мессаны отправилось в Рим посольство с просьбой о помощи. Однако представители прокарфагенской партии оказались проворнее и сдали пунийцам городской акрополь. В город вошел отряд карфагенского военачальника Ганнона и занял цитадель, а с моря подошли пунийские корабли и перекрыли Мессинский пролив. Таким образом карфагеняне практически овладели Мессаной.

Тем временем в Риме среди сенаторов разгорелась жаркая полемика по поводу предложения мамертинцев. Прибывшие посланцы убеждали «отцов отечества» оказать им помощь на том основании, что они являются италиками по происхождению и поэтому могут рассчитывать на дружбу и союз с римским народом. Но сенаторы колебались. Они помнили, как совсем недавно огнем и мечом подавили мятеж легионеров в Регии, а здесь ситуация была аналогичная. С той разницей, что засевшие в Мессане мамертинцы не были римскими гражданами. Многие сенаторы считали позором принимать под свое покровительство бандитов, терроризирующих мирное население Сицилии. Они прямо говорили, что такая непоследовательность во внешней политике, когда одних разбойников наказывают за совершенные преступления, а других за аналогичные злодеяния поощряют, вредна для государства, потому что она несправедлива. И что скажут в Регии, где местные жители немало натерпелись от мамертинцев? Но самым главным их аргументом было то, что, принимая под свое покровительство мамертинцев, квириты фактически развязывали войну с Карфагеном. И хотя согласно договору римлянам запрещалось появляться лишь на территориях, принадлежащих пунийцам, проблема заключалась в том, что в акрополе Мессаны засел карфагенский гарнизон. С одной стороны, пунийцы могли уже считать город своим, но, с другой стороны, с этим не была согласна часть мамертинцев. Ситуация была достаточно скользкой, но было ясно одно – по доброй воле карфагеняне акрополь не покинут, их придется выбивать силой. А готов ли сейчас Рим к войне с могущественной державой, чей флот господствует в Западном Средиземноморье? Не останется в стороне от конфликта и царь Сиракуз Гиерон, у которого свои виды на Мессану.

Аргументы сторонников союза с мамертинцами звучали в сенате не менее убедительно: они прямо указывали, что в сложившейся ситуации следует думать не о морали, а о государственных интересах. По мнению этих сенаторов, в данный момент главная угроза республике исходила именно от Карфагена. Пунийцы подчинили южную часть Иберии, господствуют на Сардинии, под их властью – едва ли не вся Сицилия, а карфагенские боевые корабли беспрепятственно бороздят воды Тирренского и Средиземного морей. И если этот народ сейчас завладеет Мессаной, то падение Сиракуз станет лишь вопросом времени, и тогда кто знает, не появятся ли пунийские армии в Южной Италии? Ведь имел же место инцидент в Таренте! Если сейчас отдать Мессану карфагенянам, то это значит предоставить им в будущем возможность «сооружения моста для переправы в Италию» (Polyb. I, 10).

Обсуждение затягивалось, «отцы отечества» спорили до хрипоты, но так и не пришли к единому мнению. Ситуация складывалась так, что защитники обеих точек зрения были по-своему правы, а компромисс здесь был невозможен. Но сенаторам даже в голову не приходило, что сейчас они не просто решают вопрос о том, оказать мамертинцам помощь или нет, а на века определяют будущее римской внешней политики. Момент был воистину судьбоносный.

Тит Ливий недаром отметил, что когда мамертинцы просили сенаторов о помощи, «об этом предмете был великий спор между сторонниками и противниками такого решения» (Per. 16). Дело кончилось тем, что вопрос вынесли на рассмотрение народного собрания. Но консулы Аппий Клавдий Кавдекс и Марк Фульвий Флакк решили не пускать процесс на самотек, а стали активно агитировать в пользу мамертинцев. Как пишет Полибий, римский народ, истощенный предыдущими войнами, решил за чужой счет поправить свои дела и проголосовал за оказание помощи Мессане. При этом историк сделал существенную оговорку, что отдельные граждане уже подсчитывали выгоды от грядущей войны (Polyb. I, 11). Командующим армией был назначен консул Аппий Клавдий, ему предписывалось переправиться на Сицилию, оказать помощь мамертинцам в войне с царем Гиероном и освободить от карфагенян акрополь Мессаны.

Полибий так прокомментировал судьбоносное решение квиритов: «Если кто будет укорять римлян по поводу перехода их в Сицилию за то, что без всяких оговорок они приняли дружбу мамертинцев и потом по их просьбе оказали им помощь, невзирая на то, что мамертинцы поступили вероломно в отношении не только мессанян, но и региян, то упреки его будут основательны, но совершенно ошибочно утверждать, будто римляне самим вступлением в Сицилию нарушили клятву и договор» (Polyb. III, 26). Действительно, ситуация была настолько спорная, что однозначно ответить на вопрос, кто здесь был прав, а кто виноват, возможным не представляется.

II. Сицилия

1. Десант Аппия Клавдия. 264 г. до н. э

К этому времени обстановка в Мессане резко обострилась. Командир карфагенского отряда Ганнон засел со своими людьми в местном акрополе и тем самым осложнил жизнь не только мамертинцам, но и римлянам. Позиция Ганнона была безупречной, и ему оставалось только ждать, когда на помощь придут соотечественники или царь Сиракуз Гиерон, искренне ненавидевший мамертинцев и желающий уничтожить это разбойничье племя. Все шансы на успешное завершение операции по захвату Мессаны были на стороне карфагенян, но Ганнон проявил редкую глупость и все испортил своими безответственными действиями. Рассказ Полибия об этих событиях довольно лаконичен, историк лишь ограничивается краткой фразой: «Мамертинцы частью угрозами, частью хитростью вытеснили уже карфагенского военачальника из кремля, призвали Аппия и передали ему город» (I, 11). Более подробная информация содержится в текстах Диона Кассия и Зонары, на основании которой можно восстановить весь ход этих трагических событий.

Римляне не сразу пришли на помощь мамертинцам, поскольку квиритов до поры до времени отвлекали другие проблемы. Они были извещены о том, что в городе находится карфагенский гарнизон под командованием Ганнона, а Мессинский пролив охраняет грозный флот пунийцев. Но свое присутствие в регионе необходимо было обозначить, и в Регий прибыл Гай Клавдий, военный трибун консула Аппия Клавдия Кавдекса. Осознав, что если он отправится в Мессану на корабле, то неминуемо подвергнется атаке карфагенских пентер, трибун пошел на осознанный риск, сел в рыбацкую лодку и пересек пролив. Оказавшись в городе, он отправился к представителям проримской партии и начал с ними переговоры о передаче города римлянам. Во время этого визита трибун выяснил, что многие мамертинцы не хотят оказаться в подчинении у квиритов, но при этом им надоело и господство карфагенян.

Исходя из этого, Гай Клавдий резко изменил повестку собрания и стал говорить о том, что римляне просто хотят освободить мамертинцев от карфагенян, поскольку не желают усиления влияния пунийцев вблизи Италии. Такая речь была встречена громкими аплодисментами со стороны присутствующих, но в это время появился Ганнон с большим отрядом воинов. Однако вместо того, чтобы арестовать Гая Клавдия как шпиона, а затем начать переговоры с консулом о его судьбе, командир гарнизона отпустил трибуна обратно в Италию. И, как оказалось, зря. Пообещав мамертинцам помощь, Гай Клавдий сел в свою лодку и уплыл обратно, но теперь он уже располагал всей необходимой информацией. Во время недолгого морского путешествия трибун изучил стоянки карфагенских кораблей в Мессинском проливе и сделал соответствующие выводы. Исходя из сложившегося положения дел, Гай Клавдий задумал высадить в римский десант в Мессане и овладеть городом.

Однако трибун недооценил своего врага. Увидев, что римляне от слов перешли к делу, Ганнон был просто вынужден дать им адекватный ответ. И когда триремы Клавдия начали движение через пролив в сторону Мессаны, то их атаковали карфагенские корабли. Некоторые суда пунийцы захватили и увели на буксире в город, остальным нанесли серьезные повреждения. Гаю Клавдию пришлось вернуться в Регий и приступить к ремонту трирем, а Ганнон проявил удивительное миролюбие и вернул римлянам все захваченные корабли. При этом карфагенский военачальник сделал своему римскому коллеге серьезное внушение, чтобы тот соблюдал мир, иначе он не позволит квиритам «даже руки вымыть в море».

Почему Ганнон так поступил? Разве он не видел, что война уже стоит на пороге, что римляне сбросили маску и начало открытых боевых действий является лишь вопросом времени? Карфагенский военачальник не мог этого не понимать, но вместо того, чтобы обратиться к своему правительству и доложить реальную обстановку, предпочел вести политику уступок и всячески демонстрировать миролюбие своему хищному соседу, совершенно не понимая, что такое безвольное поведение лишь усиливает его агрессию. Ганнону надо было всеми мерами раздувать дипломатический скандал и выносить решение вопроса на уровень сената и карфагенского совета, а он продолжал заниматься самодеятельностью, совсем не отвечающей интересам Картхадашта. Мнение о том, что Ганнон проявил политическую мудрость, сдав Мессану римлянам, действительности не соответствует, поскольку противник этим бы явно не удовольствовался и продолжил наступление в глубь острова. Войны было не избежать, и никакая дипломатия и политика уступок не могла ее предотвратить. На посту командира гарнизона Мессаны Ганнон проявил удивительную политическую близорукость, за что впоследствии и поплатился.

Между тем Гай Клавдий не угомонился и продолжил свои попытки по овладению Мессаной. Поскольку он уже очень хорошо изучил пролив между Сицилией и Италией, то дождался попутного ветра, сел на корабль и вновь оказался в городе. Причем в этот раз не один, а с отрядом легионеров. Почему Ганнон в этот раз не перехватил вражескую трирему, остается загадкой: то ли продолжал придерживаться своей беззубой и миролюбивой политики, то ли имело место обычное разгильдяйство. Но, как бы там ни было, именно этот визит трибуна оказался для Ганнона роковым.

Появившись в городе, Гай Клавдий созвал мамертинцев на собрание и стал их убеждать принять помощь римлян. А между делом обронил, что пусть на собрание явится Ганнон и объяснит, на каком основании карфагенский гарнизон занимает акрополь Мессаны. Мамертинцы с энтузиазмом восприняли это предложение, и вскоре их посланец стоял перед Ганноном. Услышав, чего от него хотят, карфагенский военачальник откровенно струсил. Он боялся идти на собрание, но в то же время опасался, что, если ответит отказом, в Мессане начнется восстание. Самым логичным в этой ситуации было закрепиться на акрополе и слать гонцов с просьбой о помощи в Лилибей, Акрагант, Панорм и другие города на Сицилии, где стояли карфагенские гарнизоны. Даже к царю Сиракуз Гиерону. И обязательно запросить правительство в Картхадаште о том, что делать в такой критической ситуации. Но Ганнон то ли по глупости, то ли со страху из двух зол выбрал большее, прибыл на собрание и принял активное участие в развернувшихся дискуссиях. Однако Клавдию вскоре надоело заниматься пустой болтовней, и он приказал своим людям арестовать Ганнона. Под одобрительные возгласы мамертинцев легионеры скрутили карфагенянину руки и отвели на трирему.

Вскоре на судно поднялся Гай Клавдий и привел очень убедительные аргументы в пользу того, что карфагеняне должны покинуть Мессану. Ганнон находился в полной его власти, хотел сохранить жизнь и поэтому был вынужден выполнить все, к чему его принуждал Клавдий. Другое дело, что на акрополе находился заместитель Ганнона, и было неизвестно, как он воспримет приказ начальника о сдаче цитадели – командир гарнизона находился в плену, и теперь все его распоряжения можно было игнорировать. При этом Ганнон должен был либо отправить письменный приказ, либо лично объявить о выводе войск своему заместителю. Но второй вариант исключался, поскольку для этого Клавдию пришлось бы отпустить Ганнона обратно на акрополь, что могло привести к непредсказуемым последствиям. Но, как бы там ни было, заместитель командира гарнизона оказался таким же нерешительным и трусливым человеком, как и его начальник. Испугавшись брать на себя ответственность за судьбу Мессаны и карфагенских воинов, находившихся в городе, он подчинился приказу Ганнона и сдал акрополь Гаю Клавдию. Таким образом римляне без каких-либо серьезных усилий со своей стороны заполучили Мессану, а энергичный военный трибун сделал то, что должны были сделать несколько легионов. В отличие от Ганнона, Гай Клавдий достоин уважения как человек, который не щадит себя для блага страны и ради этого может поставить на кон собственную жизнь.

В Карфагене сразу же оценили размер опасности. Члены совета не тешили себя иллюзиями, что все закончится с захватом Мессаны римлянами, было очевидно, что борьба только начинается. В том, что бывшие союзники постараются распространить свое влияние на весь остров, никто не сомневался. И если Ганнон надеялся найти понимание своим действиям у правительства Картхадашта, то он глубоко заблуждался. Как написал Полибий, «обвинив его в выдаче кремля по безрассудству и трусости», бывшего командира гарнизона приколотили к деревянному кресту (I, 11). Трудно сказать, как развивались события, если бы Ганнон продемонстрировал хотя бы половину той решительности и храбрости, что проявил Гай Клавдий. При определенном раскладе можно было предотвратить высадку легионов на Сицилии и с помощью того же Гиерона зачистить Мессану от представителей проримской партии. А со временем и вовсе покончить с мамертинцами. Все испортил Ганнон.

Члены карфагенского совета не собирались мириться с таким положением дел. К римлянам был отправлен посол с требованием покинуть Мессану, а когда квириты ответили отказом, то на Сицилии высадилась карфагенская армия под командованием Ганнона, сына Ганнибала (Diod. XXIII, 1). Пунийцы высадились в Лилибее, откуда Ганнон (не путать с бывшим командиром гарнизона Мессаны) отправился в Акрагант, где по его приказу начали дополнительно укреплять городские стены и башни. Одновременно собрал свои войска и царь Гиерон. Военный союз между Карфагеном и Сиракузами стал свершившимся фактом, и направлен он был против Рима. Пунийский флот занял позиции около мыса Пелориады[47] на северной оконечности Сицилии, а армия Гиерона расположилась около Халкидской горы и отсюда повела осаду Мессаны. Вскоре к городу подошли карфагенские войска и встали лагерем около селения Син. Мамертинцы оказались в полной блокаде, и все их надежды были только на помощь римлян. Но консул Аппий Клавдий Кавдекс, прибывший с легионами в Регий, пока не предпринимал никаких попыток переправиться в Сицилию, поскольку боялся карфагенского флота. Вместо этого он отправил к Гиерону и пунийцам послов, чтобы те убедили союзников оставить Мессану в покое.

Но миссия не задалась. Пока консульские посланцы вдохновенно бубнили о величии и славе римского народа, а затем стали перечислять подвиги квиритов в Италии, Гиерон и карфагенский полководец Ганнон, сын Ганнибала, только многозначительно переглядывались. Когда же римские уполномоченные замолчали, царь Сиракуз с раздражением сказал, что утомлен как римским пустословием, так и их желанием спасти мамертинцев, этих убийц и разбойников, у которых на руках кровь невинных людей. И если римляне продолжат оказывать помощь этим врагам рода человеческого, то всем будет ясно, что конечной целью квиритов является захват всей Сицилии. Потому что им нет никакого смысла начинать войну с такими могущественными государствами, как Сиракузы и Карфаген, только из-за того, чтобы спасти бандитов от заслуженной кары. Прикрываясь высокими словами, римляне преследуют свои корыстные интересы (Diod. XXIII, 1).

Гиерон даже и не подозревал, насколько оказался прав. Римские послы поняли, что толку от переговоров не будет, и поспешили вернуться в Регий.

* * *

Перед консулом Аппием Клавдием стоял сложнейший вопрос – как переправить армию в целости и сохранности на Сицилию? От исхода этой операции зависел весь дальнейший ход войны, и римский военачальник это прекрасно понимал. Однако средства для переправы, которыми он располагал, были весьма ограниченными. Как пишет Полибий, у римлян не было боевых кораблей, и эскадру они формировали исключительно за счет италийских союзников. Здесь им огромную помощь оказали города Южной Италии, в частности Тарент, Локры Эпизефирские, Неаполь и Элея (I, 20), предоставившие транспортные суда и триеры вместе с экипажами. В свете приведенной выше информации прорываться через Мессинский пролив с помощью силы было смерти подобно, поэтому римский военачальник решил действовать хитростью. Полибий не приводит практически никаких подробностей успешной высадки римского десанта на Сицилии, отмечая только, что происходила она ночью (I, 11). Также историк обращает внимание на то, что одна карфагенская пентера все-таки атаковала эскадру Аппия Клавдия, но села на мель и была захвачена римлянами.

Более подробный рассказ о переправе содержится у Фронтина: «Консул Аппий Клавдий в Первой Пунической войне не мог переправить войско из Регия в Мессану, так как пунийцы стерегли пролив. Тогда он пустил слух, что не может вести войну, начатую без разрешения народа, и притворился, будто ведет флот по направлению к Италии: когда в результате пунийцы, поверив в взятое им направление, отошли, он повернул корабли и пригнал их к Сицилии» (I, IV, 11). Вот и все. Римляне высадились в гавани и заняли город. Но Аппий Клавдий понимал, насколько ненадежным является его положение, ведь на суше противник имел численное превосходство, а на море по-прежнему господствовал карфагенский флот. Поэтому консул в очередной раз отправил послов к Гиерону и его союзникам, требуя отступить от Мессаны и прекратить войну с мамертинцами. Но Гиерон и Ганнон, сын Ганнибала, решили раз и навсегда покончить со злом, которое олицетворяли бывшие наемники Агафокла, поэтому война стала неизбежной.

Консул решил воспользоваться тем обстоятельством, что лагеря греков и карфагенян стоят на значительном расстоянии друг от друга. Аппий Клавдий решил бить врагов по одному, вывел из города легионы и повел их против армии Гиерона. Мы не знаем, посылал ли царь гонцов к своим союзникам с просьбой о помощи, или же решил сражаться в одиночестве, чтобы не делиться с Ганноном лаврами победителя. В любом случае Гиерон допустил роковую ошибку, вступив в битву с римлянами в одиночестве. Греческая фаланга атаковала римские легионы, а сиракузские всадники вступили в бой с римской кавалерией. Сражение разгорелось по всему фронту и продолжалось до тех пор, пока строй гоплитов не рассыпался под ударами римских манипул. Не выдержав натиска легионеров, эллины обратились в паническое бегство, а римляне преследовали их до самого лагеря. Аппий Клавдий не рискнул штурмовать вражеские укрепления, приказал снять доспехи с убитых греков и увел легионы обратно в Мессану.

Гиерон оказался в критической ситуации. Его армия была разгромлена, понесла тяжелые потери, и в сложившейся ситуации ни о каком продолжении войны с римлянами речи быть не могло. Необходимо было защищать Сиракузы, а сделать это можно было, только укрывшись за неприступными стенами города. Поэтому ночью царь приказал поджечь лагерь и осадную технику, приготовленную для штурма Мессаны, а сам увел остатки своих войск в Сиракузы. Когда телохранители растолкали мирно спящего Аппия Клавдия и доложили, что лагерь Гиерона объят огнем, консул понял, что первый раунд борьбы за Мессану им выигран. Следующий удар легионов должен был обрушиться на армию Карфагена.

Но с пунийцами все получилось гораздо сложнее, чем с эллинами. В отличие от Гиерона, Ганнон, сын Ганнибала, решил не вступать с римлянами в открытый бой, а дать сражение от обороны, укрыв армию за лагерными укреплениями. Аппий Клавдий, преисполнившись уверенности после победы над царем, не разобрался в ситуации и на рассвете отправил легионеров штурмовать вражеское расположение. Но карфагенский военачальник был готов к такому развитию событий, поэтому выдвинул на валы критских лучников и балеарских пращников, прикрыв их отрядами тяжелой пехоты. Стоявшие в лагере метательные машины развернули в сторону наступающих легионов, и, когда римляне оказались в пределах поражения, на них обрушился град метательных снарядов.