В сущности, ему не было никакого дела до этого Петра, - так он уверял себя, - до самой Галии тоже. Но чем чаще приходилось ему с нею общаться, разговаривать, тем больше он думал о ней.

Что в ней привлекло Йоноо - он бы и сам не сказал. Несомненным было лишь одно: он теперь думал о ней постоянно.

- Ну, а на чей же счет тогда отнести неудачи? - с шутливым вызовом спросила Кванта. - На мой? На твой, Заургеу? Или - доктора Орфуса? Вон он какой сегодня серьезный и даже чем-то недоволен. Я не ошиблась, доктор?

Мой друг, ставший за последние дни заметно молчаливей, чем ранее, покачал головой и сказал:

- Я бы очень хотел шутить. Кванта, но для этого нет причин... Скорее наоборот.

Это было сказано так серьезно, что Грэнси внимательно посмотрела на него и спросила:

- Что-нибудь случилось?

Доктор Орфус, почувствовав, что на него смотрят все, кто находился в этот момент в салоне, отложил в сторону книгу (я заметил, что это какое-то медицинское руководство), закрыл ее, положил поверх нее очки и, помедлив, словно сомневался - говорить или нет, произнес:

- Наш товарищ Омар-Али...

- Омар-Али?! - переспросила Грэнси, уловившая в голосе доктора Орфуса нечто большее, чем простую озабоченность. -Ты хочешь сказать, что он еще болен, но вскоре...

Доктор Орфус откинулся к спинке дивана и с глубокой горечью сказал:

- Ему крайне плохо! Вчера я еще сомневался, но сегодня... У него - все признаки "Блокании"!

- И значит он... - начала Галия, в глазах которой блеснули слезы.

- И значит он - обречен, - закончил доктор Орфус, грустно покачивая головой. - По-видимому, для течения болезни имеют значение условия, в которых она протекает. Здесь она развивается чудовищно быстро.

- Но где же и когда мог он заболеть! - поразилась Кванта. - Разве и сюда может проникнуть возбудитель?

- Он уже был болен, когда прибыл на Викторию-Ньясса.

Прозвучал сигнал на ужин. Все, кто здесь сидели, поднялись и отправились в кают-компанию. Но за столом - словно все утратили аппетит. Иранита, то входившая, то выходившая, чтобы принести с кухни новое блюдо, заметила, что вся ее стряпня стоит нетронутой, и обиделась:

- Неужели я забыла все, чему училась? Никто ничего не пробует, не ест! Галия, девочка, что случилось?

Ей объяснили. Все сидели подавленные одной общей мыслью: если заболел Омар-Али, значит, то же может случиться и с каждым из членов экспедиции. Что же тогда будет с тем главным, из-за чего мы здесь?

Будто улавливая наши мысли, доктор Орфус промолвил не свойственным ему тягучим голосом:

- Я не могу предложить вам никакого противоядия, сотворцы. Ни вам, ни самому себе... Единственное, на что я надеюсь, здесь, под чудовищно толстым слоем воды, носитель "Блокании" недостаточно жизнеспособен. А Омар-Али... Я повторяю - он уже был болен, когда пришел сюда.

- Но существуют же какие-то сроки скрытой болезни, - рассудительно заметила Грэнси. - Если они минуют, то-о...

- Совершенно справедливо, командир Грэнси, - обрадовался ее словам доктор Орфус. - Если еще через двое суток никто не заболеет, можно считать, что опасность миновала для всех, кроме Омара-Али.

Эти его слова должны были вселить в нас успокоение. Но этого не произошло. Слишком тяжело было сознание, что на борту "Брами" поселилась смерть.

Утихли смех и шутки.

Мы сидели, молчаливо поедая паштет, сдобренный гарниром из свежей хлореллы (ее выращивали в одном из отсеков корабля). Вот только один Иль почему-то не ел, а беспрерывно фыркал, подавляя смех. Я переглянулся с Натальей Ууль, моей соседкой. Мне было непонятно, над чем Иль смеется. Она медленно обвела взглядом стол, всех сидящих за ним, и - тоже заулыбалась. Затем тихонько толкнула меня локтем. Я посмотрел и понял.

Доктор Орфус, который терпеть не мог этого блюда и никогда не ел его, требуя, чтобы ему взамен готовили пюре из вяленых тихоокеанских медуз, на этот раз преспокойно ел то же, что и все, лицо его при этом выражало удовлетворение. Что же касается медуз - то их, морщась, глотал Иль.

Тут не выдержал и я, засмеялся. Невероятная рассеянность и на этот раз сыграла шутку с моим другом. Сидящий рядом с ним Иль незаметно пододвинул к нему свою тарелку, а взамен - взял его еду. Но уважаемый доктор Орфус ничего не заметил. Он так глубоко погрузился в свои размышления о живом веществе, что даже не почувствовал, как с видимым удовольствием ест то, что до сих пор вызывало у него отвращение.

- Ну и как понравилось доктору Орфусу блюдо из медузы? - ласково спросила Иранита, убежденная, что ее кулинарные старания не пропали напрасно, тем более что она питала к доктору Орфусу симпатию и всячески опекала его.

- О-о, отлично, любезнейшая Иранита! - вытирая губы салфеткой, благодарно произнес доктор. - Я даже не представлял себе, что из такой примитивной слякоти, как медуза, можно приготовить столь восхитительное блюдо!

И тут уж Иль не выдержал, стал смеяться.

Разумеется, я опять сделал Илю серьезное внушение, но за него вступились все присутствующие и в первую очередь - сам Орфус, сказавший не без удивления:

- А между прочим, этот крокодилий паштет - совсем не так уж плох... Впрочем, это уже заслуга не крокодила, а нашей несравненной Ираниты!

Эпизоды, подобные описанному, случались в нашей повседневной жизни не часто, но они скрашивали и смягчали то несколько подавленное состояние духа, которое вызывалось безнадежностью положения Омара-Али.

Рельеф подводной местности, по которой, между тем, продвигался "Брами", продолжал оставаться благоприятным, и Грэнси жаждала сейчас только одного - чтобы такая удача сопутствовала нам и дальше.

Подводное плато, по которому мы продвигались, постепенно понижалось. Ничто не нарушало нормального течения жизни на борту "Брами". Каждый занимался своим делом, и поскольку до тех широт, которые принято считать приполярными, оставалось еще немалое расстояние, мысль о том, что произойдет, когда мы, наконец, приблизимся к Эль-Параисо, тревожила умы обитателей спиралехода.

Наши - точнее, мои с доктором Орфусом - шахматные сражения возобновились. Я видел, что мой друг угнетен, ибо никакие его усилия не могли излечить Омара-Али от рокового заболевания, и старался отвлечь его от невеселых мыслей. Иногда я (каюсь в этом!) даже умышленно играл так, чтобы оказаться в проигрыше, чем вызывал бурный протест Иля, наблюдавшего за изменениями на шахматной доске.

Мы знакомы и дружны с доктором Орфусом много лет, и однако же не все еще мне в нем понятно. Поэтому, когда мы играем в шахматы и он сидит передо мной в задумчивости, забыв обо всем, кроме комбинации, которую мысленно разыгрывает, - мне доставляет удовольствие размышлять о своем друге и стараться разгадать в нем то, что еще не разгадано.

Вот и сегодня... Я играю рассеянно и чаще думаю не о расстановке фигур, а о человеке, сидящем напротив. У него высокий (как замечают иной раз шутники - двухэтажный) лоб, длинный острый нос, о котором сам его обладатель говорит, что им можно измерять углы, и светящиеся неистощимой любовью к жизни глаза.

Его первое и главное занятие - медицинская биология, наука, которую он сочетает с лечебной практикой. И если говорить точно, то доктор Орфус является Действительным членом Всепланетной Академии Коммунистической Цивилизации, ученым магистром медицины Седьмого Круга и Высоким Адептом Геральдики.

В наше время (как-никак-XXII век на носу) люди не имеют фамилий. Не существует календарей или справочников имен, так называемых "именословов", согласно которым новорожденного нарекали тем или иным именем.

- Эт-то - неправильно! - уже тысячу раз слышал я от доктора Орфуса категорическое на сей счет суждение. - Человек должен знать свой род, его прошлое, должен им гордиться, если есть за что, и стыдиться, если есть чего. Да, да, именно так!

В моем лице он не встретил союзника.

- Помилуй, - возражал я ему. - Разве ты не находишь, что в отсутствии так называемых фамилий и в том, что каждый имеет свое неповторимое имя, есть что-то как глубоко индивидуальное, так и всепланетное, всеохватное... Ну, как бы сказать - даже космическое: ты, я, мы все разные частицы огромного океана. Частицы разные, но одного океана. Ты меня понял?..

Но доктор Орфус не соглашался. Он, например, посвятил немало времени тому, чтобы выяснить - кто были его предки, вплоть до 1611 года, и установил, что в его жилах течет кровь, по крайней мере, четырнадцати национальностей.

В частной жизни он и был для всех просто - доктор Орфус, но на официальных торжествах или в деловых заседаниях неуступчиво требовал, чтобы его именовали полностью, с перечислением всех присутствовавших в его роду до четырнадцатого колена фамилий. Это неизменно вызывало смех, однако не более, чем любая другая причуда. Ибо все понимали, что это было хобби моего друга, доктора Орфуса.

Наши отношения я охарактеризовал бы так: большая дружеская нежность и понимание. Иногда, часами сидя за шахматами, мы почти не говорили. Но вовсе не потому, что нам нечего сказать. Наоборот.

Итогом всех моих размышлений явилось одно: "продул" одну за другой подряд три партии!

Перед наступлением вечера (здесь смена дня и ночи ощущалась по звуковым сигналам, которые раздавались каждые четыре часа) в рубке управления появилась встревоженная чем-то Наталья Ууль.

- Послушай, Йоноо, правильно ли мы идем? Нет ли какого-либо отклонения от маршрута?

- А почему ты об этом спрашиваешь? У тебя что-нибудь не так?

Наталья Ууль засмеялась.

- У меня как раз-все так! Но, прошу тебя, проверь!

Йоноо вместе со штурманом сверили курс "Брами" с лоциями, лежавшими тут же, на горизонтальной площадке: никакой ошибки не обнаруживалось.

- Все в порядке, - сказал Павел Береза. - Но ведь ты, Наталья, наверное не напрасно спросила об этом?

- Да, не напрасно. - Она положила перед ними лист с нанесенными на сетку кривыми. - Смотрите: вот это - температура забортной воды, это ее соленость. Видите, как меняется то и другое!

Ионоо и Павел Береза увидели линию, которая графически выражала динамику гидрологических анализов, регулярно выполняемых Натальей Ууль и Квантой. Если за день, предшествовавший настоящему, эта линия представляла собой прямую, то за последние несколько часов картина изменилась.

Температурная линия стала более изломанной, но при всем том неуклонно подымалась кверху. А линия, определяющая соленость воды, опускалась. Падала.

- Что это может означать? - спросил Йоноо.

- Это значит, - объяснила Наталья Ууль, - чем дальше мы идем, тем вода становится более теплой и более пресной.

- Не может быть! - категорически опроверг ее информацию Павел, - Ведь мы удаляемся к северу.

- Да, да, это известно! - перебила его Наталья. - Ты скажешь: "Там льды и ледники, там Арктика - как может быть там вода теплей, чем у экватора!" И все-таки это так. Я предполагаю, что мы входим в зону подводного извержения!

Предположение это было настолько неожиданным и серьезным, что Йоноо включил сигнал, требующий немедленного сбора в рубку управления всей команды.

Совет был недолгим. Необходимость изменения курса становилась очевидной.

- Попробуем пойти западнее материковой части, - распорядилась Грэнси, соглашаясь в данном случае с мнением Кванты, - там сейсмичность должна быть меньшей.

Так и сделали.

Но, по прошествии двух часов, оказалось, что мы поступили неправильно. Температура забортной воды быстро повышалась, а чувствительные сейсмографы показывали, что грунт, по которому движется "Брами", испытывает временами слабые толчки.

Совершенно не предполагая этого, мы оказались близ астеносферы. Вопреки расчетам ученых, она в этом районе начиналась не в 70 километрах от поверхности, а гораздо выше, - всего в десяти с половиной. Очевидно, какой-то внутренний катаклизм недр заставил содержимое прорваться вверх, и теперь огненное пластичное вещество, растекающееся по дну океана, давало о себе знать.

Внутри спиралехода становилось ощутимо жарко. Металлическая оболочка корабля довольно быстро нагревалась. Пришлось включить все охлаждающие устройства. Когда стало ясно, что мы не уходим от очага извержения, а приближаемся к нему, Грэнси приказала повернуть в противоположную сторону.

Уже третий час "Брами" шел по маршруту, не проложенному заранее на карте.

В этом не было ничего рискованного, поскольку мы располагали подробными лоциями и картами Атлантики, в том числе и картами данного рельефа. Но подводное извержение, начавшееся, вероятно, задолго до нашего появления, так изменило рельеф дна, что пользоваться прежними данными было невозможно. Корабль продвигался, пользуясь только теми показателями, которые выдавала электронно-вычислительная машина "Борец-111" на основании сведений, сообщаемых эхолокаторами.

Внезапно на пульте управления вспыхнули и быстро замигали красные огоньки. Засветилась надпись: "Экстра-тормоз". Мы испытали чувствительный толчок.

- Впереди - резкое понижение рельефа, - прозвучал в радиофоне голос Павла Березы. - По данным "Борца", угол падения около тридцати девяти градусов... Вправо-влево - то же самое. Жду распоряжений!

Размышлять было не о чем: возвращаться назад невозможно, спускаться в пропасть - тоже. Выход один - плыть. На этот раз Грэнси так и распорядилась. Надулись "Пояса плавучести", спиралеход поплыл. Но странное дело - плыл он замедленно и, сколько ни старался Йоноо выжать из реактивных двигателей добавочную мощность, скорость не повышалась.

Тогда он попросил Галию спуститься в нижний горизонтальный отсек и выяснить, что там происходит.

Скорчив шутливую гримасу, Галия с показной покорностью сложила перед собой ладошки и склонила голову:

- Хорошо, о великий адмирал! - Но тут же, другим тоном, требовательно заявила: - Одной мне скучно. Кто со мной пойдет? Ты, Заургеу, да?

Я охотно согласился (я вообще делаю все, что меня попросят, ибо мои обязанности, кроме "летописания", являются неопределенными), и мы зашагали по узким лесенкам и переходам, ведущим к той части корабля, которую вполне можно было назвать нижним трюмом.

Галия внимательно осмотрела оба боковых двигателя, проверила и центральный; работали они нормально, но с заметным напряжением, точно им мешало что-то. Тогда она открыла миниатюрный контрольный бачок, которым пользовались для получения забортной воды. Набрав в прозрачный стаканчик порцию жидкости, она посмотрела на свет, затем налила немного на ладонь, растерла пальцами...

- Знаешь, Заургеу, - сказала она с недоумением,- какая-то уж очень необычная вода... Густая, скользкая. Очевидно, этой слизью забиваются сопла, поэтому и упала так мощность двигателей.

Она еще раз зачерпнула стаканчиком из контрольного бачка, и мы поспешили наверх, к Наталье Ууль и Кванте, с тем, чтобы они определили характер содержимого.

Они произвели анализ и вернулись в рубку Управления в некотором замешательстве.

- Не понимаю... - с сомнением проговорила Кванта, - это какие-то органические выделения... Но здесь, на такой большой глубине?

Мы ждали, что она скажет еще что-нибудь, но вдруг Иранита, забежавшая, чтобы спросить, чего сегодня хотелось бы "брамийцам" на десерт, вскрикнула и ткнула пальцем в один из экранов.

Все повернулись к экрану и замерли от неожиданности.

В свете бортовых и носового прожекторов над "Брами" на толстой, фута в четыре, шее покачивалась огромная уродливая голова неведомого существа. Разевая большущую пасть, существо это глядело на нас отвратительными глазами.

Эти глаза - круглые, размером с большую тарелку, походили на иллюминаторы: в них не было зрачка, а лишь черный глянцевый блеск, в глубине которого тлела багровая точка.

Время от времени где-то у основания головы что-то набухало, вздувалось, и оттуда выплескивалось облачко густой коричневато-зеленой слизи.

Грэнси, я, Йоноо, Павел Береза, Иранита, Галия, прибежавший по вызову командира доктор Орфус - все выжидательно смотрели то на Наталью Ууль, то на Кванту, полагая, что они, как специалисты, сейчас все-таки объяснят, что это за существо.

Но обе молчали.

Именно они, больше всех других, были не просто удивлены, а потрясены тем, что предстало их взорам на экране.

- Не знаю... - растерянно пролепетала Наталья. - Я н-не знаю, что это такое.

А Кванта просто пожала плечами: ей нечего было добавить к тому, что сказала коллега.

Наступила тишина, в которой слышалось только общее взволнованное дыхание и доносившийся с кормовой части гул двигателей.

- Я не помню всех этих латинских названий. Очевидно, это какой-то "завр" или "птерикс". Но мне ясно, что этому зверю, или животному, или черт его знает кому, неизмеримое число лет! - авторитетным тоном заявил вдруг доктор Орфус. - На земле, в лесах или в верхних слоях океана оно давно вымерло, но тут, вблизи теплых вод подводного извержения, сохранилось. И вот, извольте, живет и даже пытается нас слопать!

- Да, да, может быть... - прошептала Наталья Ууль, постепенно приходя в себя.

Продолжая обсуждать и выяснять, что-бы это такое могло быть, мы непрерывно наблюдали за странным животным.

Морское чудовище, видимо, не испугалось появления "Брами". Наоборот, при виде его оно разъярилось: бросалось на спиралеход, било по корпусу хвостом, но мы не ощутили этого буйства: слишком велика была масса нашего корабля.

Зато слизь, выделяемая нежданным нашим противником, определенно затрудняла продвижение "Брами", и, чтобы избавиться от этого непредвиденного препятствия, следовало что-то предпринять.

- Дам-ка я ему хорошую порцию ультразвука, - подумал вслух Йоноо.