Метагалактика 1993 № 2

Он выбрался из сруба и огляделся. В глубине леса несколько раз просигналил фонарик. Ждут. Но между ними была широкая дорога и несколько домов, а по дороге бродили пещерники. Ярко светили обе луны на черном звездном небе. В некоторых домах горел свет. Михаил прижался к стене, согнулся и стал медленно пробираться к дороге. Прямо под ухом вдруг загомонили, и Михаил, обмирая, отскочил и вжался в бревна. Рядом прошли два охранника. Кажется, обошлось. Михаил облегченно вздохнул и выбрался на дорогу.

Где-то уныло, с тоскливым завыванием завыли двухголовые волки. «Как по мертвому», — неожиданно подумал Михаил. Он на цыпочках перебежал полотно дороги, прокрался вдоль мусорной горы и нырнул в кусты.

Яран полулежал-полусидел, сжимая карабин, и казался невидимым. Мальчик приседал в чудовищно неудобной позе спринтера через десятые доли секунды после старта. В руке он держал свой неизменный лук со стрелой.

— Все нормально? — тихо спросил Октар и шмыгнул носом.

Михаил не ответил и резко обернулся. Из покосившегося домика, выломав дверь, вывалились орущие горцы и пинками выбросили на дорогу какой-то темный вялый мешок. Мешок слабо охнул, быстро зашевелился, и в розовом свете луны Михаил узнал старика Просветителя, грязного, в пыльном оборванном тряпье, с кровью у рта. Неподалеку остановились охранники и с варварским интересом смотрели на мечущегося старика.

На Октара было страшно смотреть. Он железной хваткой сжимал лук, скрипел зубами и делал странные нервные движения, похожие на конвульсии, а глаза, как от страху показалось Михаилу, переливались светло-зеленым мерцанием, и слабо потрескивали электроразряды на волосатых ушах.

Охранник неуверенно хохотнул, подошел и, размахнувшись, пнул подкованным сапогом старика в живот. Старик отлетел к обочине, поднимая пыль, согнулся и захрипел. И тут же истошно завопил Октар и разрядил лук в толстомордого горца, и Михаил с какой-то дикой радостью увидел, как из толстой шеи торчит толстая стрела. А потом откуда-то появился серый туман и острая боль в голове, она судорожно ударила током, и мир перевернулся.

Глава седьмая. Конец империи

Михаил лежал лицом в пахнущем травой мху и осторожно прислушивался к своим ощущениям. По телу блуждала тупая и равнодушная боль. Он еще не до конца очнулся и слышал как сквозь сон монотонное бормотание старика, звонкий мальчишеский фальцет Октара. Потом его перевернули на спину, над головой гулко прогудели голосом Ярана, как в бочку: «Сейчас очнется», — и в лицо хлынуло море воды, холодной, довольно противной на вкус и пахнущей тиной.

Михаил закашлялся, быстро сел, отдышался и увидел, что сидит на плоской, покрытой мхом вершине высокого пологого холма. Над головой, в бездонном розовом небе чертили восьмерки длиннохвостые черные птицы. Холм со всех сторон обступал лес, цепляясь кустарником за крутые скользкие склоны. Было довольно прохладно, очень светло и очень влажно и совсем не хотелось двигаться. Очень хотелось, чтобы исчезла куда-нибудь боль, но она перекатывалась с места на место и застревала в пальцах скверной судорогой. Справа стоял Яран с пустым и мокрым котелком, и зрачки его выпуклых кошачьих глаз сжимались и разжимались. Это означало, что он ужасно рад видеть Михаила живым и здоровым. Рядом с ним на сгнившем заплесневелом пеньке сидел Октар и ковырялся в земле длинным сучком. Слева неподвижно сидел старик в середине черного круга выжженной травы и смотрел на горизонт.

Яран присел на корточки и спросил:

— Ну как?

Михаил прислушался к себе повнимательнее. Что-то равномерно колыхалось и пульсировало в колене, на левый локоть невозможно было опереться, кулаки были ободраны в кровь, а крепко сжатую в кулак правую ладонь остро кололо. Он осторожно разогнул мертво сжатые пальцы. Вся ладонь была утыкана и порезана разными по величине кусочками пластика и стекла. А на запястье темнел странный коричневый рисунок, похожий на татуировку, короткие зигзаги, скрученные в середине в тугой узел.

— А это откуда? — спросил Яран и стал изучать рисунок.

— Не знаю, — сказал Михаил. Он поймал себя на том, что голова непроизвольно дергается в сторону.

Октар перестал ковыряться и тоже посмотрел на узор.

— Странно, — сказал он. — Первый раз вижу.

Михаил почему-то вспомнил базу «Каракатица». Несколько биологов были поражены разрядами электрического ската, и у них были точно такие же «татуировки». «Это электричество, — подумал Михаил. — Откуда здесь электричество?»

— Миша, может ты есть хочешь? — виновато спросил Яран. — Так ты поешь.

Перед ним на широком листе были разложены куски рыбы, болотного тушканчика и вспотевшие по краям розовые кольца, от которых вкусно и знакомо пахло. Осторожно откусив, он понял, что это жареный кальмар. Он посмотрел на товарищей. Его переполняли чувства. Умиление вызывал славный чумазый Октар, Яран в страшных, как у трицератопса, зубцеватых наростах, даже странный, дикий и дряхлый старик, угрюмо взирающий на плоские ледяные вершины дальнего хребта. Очень захотелось обнять их всех, но Октарушка наверняка бы вырвался и надул губы, старик бы заворчал, только Яран бы его правильно воспринял, да и то, может, отнесся снисходительно.

Михаил вмиг съел все, что лежало перед ним, запил чистой родниковой водой из пустой раковины, и старик тут же неприязненно осведомился:

— Ну что, наелись?

— Да.

Старик громко и презрительно хмыкнул, ухмыльнулся, показывая редкие черные зубы, и сгорбленно побрел с холма, держась одной рукой за поясницу и покрякивая.

— Как его зовут? — спросил у ребят Михаил. Он был очень удивлен.

— Дядюшка Терн, — почтительно сказал Октар и даже, как показалось, молитвенно сложил руки.

— Терн, Терн… Что оно означает?

— «Двуликий». И обязательно зови его дядюшкой. Он так любит.

Михаил снова посмотрел на разрисованное запястье и попытался вытащить впившийся в кожу осколок. Стекло вышло легко, но Михаил все никак не мог поднять, откуда оно. Потом уже, медленно, методично стали появляться отдельные отрывочные воспоминания.

Михаил вспомнил, как Октар выстрелил скачала в одного горца (стрела попала в шею), потом в другого (стрела воткнулась в позвоночник), закричал и побежал к старику. Один из охранников увидел его и стащил с плеча карабин, Михаил вскинул психотрон, но из-за дерева неожиданно вынырнул пещерник, взмахнул пращой, и булыжник с хрустом разбил прибор в ладони. Сразу же запахло озоном и больно дернуло током, и почему-то он стал плохо видеть. Потом в сознании был туманный пробел, а после этого Михаил увидел, что он безоружный, что рядом стоят охранники, нацелившись стволами ему в живот, уже не хохочут пьяно, а напряженно и злобно всматриваются в него, размазывая ручищами грязь на потных волосатых мордах. Он увидел, что Октар с плачем ползает на коленях около бесчувственною дядюшки Терна, страшный, жалкий, и пыль липнет к мокрым от слез щекам. Время на миг остановилось, а когда горец подошел к мальчику, схватил его за волосы и отшвырнул как котенка, Михаил закричал и прыгнул вперед.

Он наносил быстрые и сильные удары, охранники с визгом отлетали к обочине и скатывались в темноту, но потом снова возвращались. Они, хоть и выглядели устрашающе, дрались все-таки плохо, расталкивали друг друга, лезли на него, как кошки, наседали и выигрывали только количеством. Михаил хватал их за шиворот, бил в скуластые толстые лица, потом в солнечное сплетение, потом ребром ладони ниже уха, отключая одного за другим, а про себя повторял: только бы не упасть, иначе затопчут насмерть, только бы не упасть… Его ударили сзади по ногам, на нем тут же повисло с десяток охранников, и они рухнули в орущую барахтающуюся кучу тел. Потом Михаила выдернули из этой кучи и сунули в руки теплый карабин с разгоряченным стволом. Где-то отчаянно застрекотал автомат, судорожно запрыгали отсветы оранжевого пламени на уродливых хижинах, поливая длинными беспорядочными очередями дорогу. Пыль под ногами взорвалась и стала толчками вздыматься к звездному небу, а Михаил, оглохший, кашляя от пыли, стоял столбом и протирал глаза, пока его не схватили сзади за куртку и не потащили к деревьям. Потом они долго бежали по лесу, сзади гремела пальба, пули с визгом проносились совсем рядом, и вокруг рвалась и трещала кора, противно лезла за шиворот, попадала в нос, в рот, кидала в лицо сухие отбитые пласты. А позади азартно гикали и ржали охранники, неторопливо семенили нестройной цепью, потом куда-то пропали, и дальше Михаил помнил только отрывистые кусочки случайных воспоминаний. Кричал что-то Октар про Великую Трясину и поворачивал ко всем грязное заплаканное лицо… Они долго прыгали по дряхлым и непрочным корягам, которые немедленно уходили в теплую грязно-зеленую топь, а вокруг в кромешной темноте равномерно вздыхало болото, извергая вонючий пар… Михаил оступился и ушел в податливую жижу по грудь, и его потом долго вытаскивали… Больше он не помнил ничего.

Вернулся старик, крякнул, сел на траву и проворчал:

— Опять ничего нет. Третью наживку уже меняю.

— Может быть рано? — деликатно осведомился Яран. — Или поздно?

— «Рано», «поздно»… — передразнил его Терн и кисло сморщился. — За наживкой-то следить надо! — с упреком крикнул старик, набычился и ушел.

— Странный дед, — сказал Михаил и поднялся. Колено перестало пульсировать, зато нестерпимо зачесалась пятка, и он истово заерзал по земле башмаком.

— Где ты его нашел? — спросил Яран и задумчиво почесал панцирь.

— Я нашел? — спросил Михаил, налегая на «я». — Никто его не находил. Он вместе со мной в одной хижине сидел.

— Ему просто повезло, — медленно произнес Октар, продолжая сидеть на корточках и упрямо смотреть в пол. — Он единственный, кто выжил.

— А остальные? — спросил Михаил.

— А остальных нет. Учителя Азарата повесили за ноги на перекладине и забили камнями. Деда Торха загнали в Трясину и его съел брюхоног. А Тарзаната сбросили в пропасть. За его речи, призывающие к миру, и непослушание…

Октар еще ниже опустил голову и гулко сглотнул. Потом, не поднимая головы, добавил:

— Твой человек об этом не знал, Михаил. Просто все боялись, что Гаан заберет всех Просветителей в стеклянный дом, а остальных бросит. Так дядюшка Терн рассказывал.

Михаил с жалостью посмотрел на него. Ведь мучается же парень, надо как-то помочь, а он не знает как, и никто, наверное, не знает. Яран, он просто не поймет. У него совершенно другая психология, другое мышление, другое восприятие, черт возьми! Михаил снова убедился, что даже он, все-таки более близкий по внешним признакам, неспособен разгадать и сотую долю того, о чем может думать этот малыш. Иногда кажется, что начинаешь его понимать, его мысли, чувства, желания; казалось бы, обыкновенный дикарь-детеныш, треугольноухий абориген с уровнем мышления минус две единицы. А внутри-то совершенно другой мир, абстрактный, противоречивый, инфракрасный, чужой мир чужого разума с совершенно другими понятиями, и вся подлость в том, что он никак не состыкуется с нашим, человеческим. И так почти со всеми разумными расами. И александрийцы нас не принимают, разве что туристов и ученых, а предложенную технику категорически отвергают. И рейнгольдяне дают вежливо понять, что это им не желательно: то чуть-чуть не устраивает, а это малость не подходит. И иногда до такой степени противно становится, что все эти искательства, нейропсихология и фокусы с массовым психополем кажутся самой настоящей бредятиной.

Со склона донеслись пронзительные поросячьи визги. Михаил оглянулся. Ярана не было. Октар лежал животом на шкуре и внимательно смотрел, как здоровенный пестрый москит делает жадные нетерпеливые круги над его рукой. Визги не прекращались. Потом послышался тяжкий шлепок, Яран взревел: «Куда?!», раздалась шумная возня, какое-то глупое и большое животное, пойманное на наживку, заверещало в последний раз и замолчало. Михаил встал и увидел Ярана, грязного, облепленного тиной и свежими клочьями мха и несказанно счастливого. Под мышкой он держал большую усатую рыбу, похожую на сома, крепко прижимая к боку. Сзади него плелся старик, положив акулий хвост пискуна на плечо, кряхтел, охал, постоянно спотыкался, и блестящее рыбье тело раскачивалось, как висячий мост.

Наконец они дотащили ее до вершины холма и бросили, как мешок на землю. Рыба шевельнулась, дернула усами и изо всей силы растопорщила страшные острые плавники.

— А?! — крикнул Яран, легонько пиная обалдевшего пискуна. — Каков подарочек, а?

Они с Михаилом начали готовить завтрак, а старик с Октаром куда-то опять убежали, а потом они вернулись с какими-то красными плодами, похожими на гранаты, и сказали, что это можно есть. Пока в котелке булькало варево, Михаил попробовал откусить и чуть не сломал зубы. Плод был твердый, как орех. Тогда он разломал ножом кожуру и попробовал немного мякоти. Сначала все было хорошо, но потом Михаил как-то сник, погрустнел, вдруг стал отплевываться, а потом присосался к кувшину и вылакал его до дна. Дед Терн недовольно осведомился, в чем дело. Михаил сообщил, что это, наверное, можно есть Просветителям, но для него это лисий яд и такая гадость, какой он в жизни не пробовал, после чего старик покивал и сказал, что они, видимо, перезрели годиков на пятнадцать. Михаил рассвирепел и весь завтрак дулся на старика.

Яран разлил еду и спросил у Октара, почему тот не ест. Мальчик сидел на своей шкуре, смотрел в одну точку, прохаживаясь пальцами по страшному рубцу на боку, потом вздрогнул и сказал, что не хочет.

— Что значит не хочешь? — строго спросил Яран. — Ешь давай.

— Октар… — начал было Михаил, но Октар резко поднялся, подобрал накидку и стал быстро спускаться с холма.

— Опять мясо недоварили, — проворчал дядюшка Терн, быстро хлебая из половинки ореха. — Который раз уже. И мало. Вон рыба какая. Можно было и побольше.

— Побольше котелок не вместит, — терпеливо объяснил Яран.

— Ну и что? — чеканно спросил старик. — Все равно. Надо было побольше.

— Если хотите, возьмите мое, — раздраженно сказал Михаил и придвинул к нему чашку.

— Да не надо мне вашего мяса! — воскликнул дед и приготовился сказать что-нибудь обидное, но не успел.

Михаил почувствовал, как земля под ним изогнулась и подбросила его высоко в небо. Пока он падал, мелькнуло перекошенное от страха лицо старика, который кричал и размахивал руками. А в метре над землей что-то разорвалось со страшным треском, земля вздыбилась, налетела на него и с размаху дала в подбородок. Михаил попытался сесть. Он ничего не понимал. В ушах стоял адский звон и гремел оркестр, а вокруг сыпались мокрая земля, дерн, исковерканные обломанные сучья. Рядом грохнулся Яран и с проклятием отшвырнул придавившую его рыбью тушу. Неподалеку сидел старик и дул на ошпаренную руку, сверху продолжал сыпаться мусор, а невдалеке за высоким лесом Трясины в небо ввинчивался гигантский гриб черного дыма, прочно упираясь в землю ножкой беснующегося пламени. Потом пламя медленно стало исчезать, и остался один длинный косматый дым, поднимающийся в редкие растрепанные облака. Сверху упал дымящийся помятый котелок, подскочил и завертелся на месте, скрипя и болтая ручкой.

— Все целы? — медленно спросил Яран и вдруг забеспокоился. — Где Октар?

Михаил вскочил и закричал:

— Октар!

Потом спрыгнул вниз и побежал, быстро-быстро суча ногами по скользкому мокрому мху, огибая внезапные кочки, потом запнулся и съехал на спине в овраг.

Октар сидел около раскидистого перевернутого куста, неловко прислонившись к колдобине оврага. Михаил подлетел к нему, схватил и принялся трясти. Ему казалось, что это сделал сам мальчик, что никто другой, только он, что специально ушел подальше от них, чтобы они не пострадали. Михаил говорил что-то мягкое, доброе, гладил его по грязным волосам мокрыми и зелеными от дерна дрожащими руками и все приговаривал: «Ну давай, малыш, ну очнись, пожалуйста, очнись…» И странно: впервые он почувствовал, что по-настоящему не может без него, что заберет его с собой на Землю… тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… его там тоже будут любить, и вообще все устроится. Но вряд ли он согласится. Да и вообще…

Октар застонал, открыл глаза. Михаилу сначала показалось, что мальчик вскочит, заворчит сначала, потом будет жадно расспрашивать, не переставая при этом что-нибудь вертеть в руках. Но он вцепился сильными, с жесткой кожей руками в теплую человеческую ладонь, прижался щекой к рукаву куртки и тихо спросил:

— Все живы?

— Да, — сказал Михаил.

— Все хорошо, — сказал Октар, выбрался из оврага и стал подниматься по склону.

Когда они пришли, Яран собирал разбросанные вещи, старик что-то брезгливо счищал с вечно грязной своей мешковины. Октар сразу же отобрал у Ярана лук и стрелы, все аккуратно разложил, одел и расправил шкуру на плечах. Михаил сел около выжженной дыры костра и сказал:

— Что-то здесь не то, Яран. Надо бы проверить.

— Даже не думай об этом, — твердо сказал Яран, перестал копаться в рюкзаке и посмотрел на него: — Ну что ты так себя ведешь, Михаил. Ты меня… как сказать… удивляешь. Да!

— Ты меня тоже удивляешь, Яран. Чего ты боишься? Леса? Какой-нибудь гадости в болоте?

Яран вставил обойму в карабин.

— Это Трясина, Миша. Это Великая Трясина. Ты знаешь, что это такое? Нет, ты не знаешь. А я там был до тебя. Мне-то ты можешь верить?

— Не хочу я тебе верить. Ничего я не хочу. Я хочу сходить и посмотреть. Абсолютно безопасно. Просто взглянуть издалека. А если с ним что-нибудь случилось?

— Ну и что? — Яран подошел вплотную и посмотрел на него выпуклыми кошачьими глазами. — Чем ты ему поможешь? — Яран стал мягче, сел на траву и положил рядом оружие. — Миша, подумай… логикой. Понимаешь?

— Да.

— Если с ним что-нибудь, как ты к нему проберешься? Или опять собрался воевать?

— При чем тут воевать?

— Ему было трудно, его раздирали противоречия, его раздражало Яраново упрямство, а оба Просветителя смотрели на них с любопытством и даже не пытались вмешаться. Им-то что, они и без этого довольны. А вот поставь их на мое место, как они подумают про своего Торха, или как его там… Да какая разница!

Михаил молча взял карабин, проверил, все ли патроны на месте, быстро заходил по поляне, собирая все необходимое, взял сумку и упрямо сказал, твердо глядя Ярану в глаза:

— Я пойду один. Что бы ни случилось. — Он посмотрел на Октара. — Но может быть кто-нибудь пойдет со мной…

Октар сказал:

— Я пойду.

— Сумасшедшие, — устало произнес Яран, не оборачиваясь. — Два неугомонных идиота. Что вам жить мешает? Скажи, Михаил.

— Да не поймешь ты этого! — быстро ответил Михаил и сел перед Яраном на корточки. — Не смогу я иначе, понимаешь? Просто не смогу. У меня нет времени тебе объяснять, да и ни к чему это. Мало того, что ты меня обижаешь, так еще и упрямишься.

— Не пущу, — упорно повторил Яран.

— Ну что мне, драться с тобой?

Яран посмотрел на него, потом отвернулся.

— Иди. Иди без всяких вопросов. Но помни, что меня рядом уже не будет. И помочь будет некому.

— Пошли, Октар, — сказал Михаил и стал быстро спускаться. Сзади семенил малыш и что-то бормотал. У кромки леса он обернулся. Яран черной тенью стоял на плоской вершине горбатого холма и непонятно было, то ли он смотрит на них, то ли стоит к ним спиной.

Они выбрались на дорогу. До деревни было около километра, и вместо привычных очертаний деревенских хижин, покосившихся, старых, прогнивших, впереди песчаное дорожное полотно скрывалось в жирном коптящем дыму. Чем ближе они приближались, тем явственней чувствовался запах жженых пластмасс, оргалита и извести, к тому же примешивался озон, и это очень не нравилось.

Потом стали попадаться первые домики, сначала целые, потом покосившиеся, потом без крыш, а местами просто фундаменты. Все дальше вглубь дома были разрушены до основания. На дороге валялось множество расщепленных обугленных бревен, в кювете лежала разбитая повозка. Дальше трещал и рвался пожар, охвативший сразу три дома подряд. Одиноко дымился каркас дотла сгоревшей будки-пристройки к метеостанции, с шипением и треском рассыпались нагоревшие черные клочья, и с рамы капала горящая пластмасса. Михаил со страхом смотрел на домики, которые слизнуло одним взрывом, и боялся увидеть где-нибудь под бревном безжизненную черную руку. Октар озирался, с удивлением взирая на срезанную под корень деревню, останавливался около домов, заглядывал в пустые проемы окон одиноких торчащих стен. Потом Михаил увидел железные обломки, воронку и сразу все понял.

Метеостанции больше не было. На ее месте теперь курилась едким дымом широкая воронка, далеко уходящая в глубь земли. На дне торчало несколько раскидистых свай, сдавленных, сплющенных, перекрученных. Стены воронки были покрыты толстым слоем спекшейся от страшного жара полупрозрачной пластмассы, которая медленно остывала, щелкала и кроваво блестела на солнце. Выдернутый мощной силой взрыва комок земли сухими обугленными курганами лежал на сто метров вокруг. И деревья, толстые, могучие, были выдраны все той же разбушевавшейся энергией, словно срезанные бритвой. Но самое страшное — это тишина. Оглохшая, мертвая, звенящая тишина лежит, как плотная пробка, на разметанной деревне, даже птицы не кричат, и хочется закричать самому заорать, изо всей силы, чтобы пробить эту пленку. Но ничего не поможет. Было слышно только, как потрескивают бревна, дымятся нелепые одинокие стены, слабо гудит недалекий пожар и с таким шипением разливается по каркасу зеленое чадящее пламя.

Михаил сел на горячий край воронки, свесив ноги в черную стеклянную пропасть, положил рядом бесполезный карабин и сунул лицо в пригоршню ладоней. Растер пальцами веки, щеки и стал грязным от копоти, как древний шахтер. Недалеко стоял Октар перед сипящим срубом и пинал, как мячик, раскаленные угли. Сруб перестал сипеть, поехал вбок и тяжело рухнул, подняв в облаке дыма сноп искр и сажи. Руки под бревном Михаил не увидел. Но он видел, как другая рука, толстая и могучая, схватила поселок за тощее горло и одним движением расплющила дома, срубы, хижины. Наверное, пещерников. Детей.

Слева задвигались кусты, кто-то заворчал, и из леса вышли Яран со стариком. Старик неумело держал карабин за дуло, волоча по земле, как палку, и непрестанно вздыхал. Яран обошел редкие пеньки и сел рядом с Михаилом.

— Это конец, — тихо произнес Михаил и безнадежно покачал головой. — Я ведь ему говорил, объяснял, а он не послушался.

— Как ты думаешь, почему метеостанция взорвалась? Я ведь с вашей техникой не знаком.

— Может, замкнуло аккумуляторы, может, изменилась настройка реактора и наступила цепная реакция. — Михаил отчаянно взглянул на Ярана. — Ты знаешь, что такое цепная реакция? Это когда весь комплекс моментально превращается в раскаленное ионизированное облако точек и не остается почти ничего. — Михаил снова стал смотреть вниз. — Есть случайность, что аннигиляция происходит самопроизвольно, но случайность чисто теоретическая. А тут вряд ли. То есть просто невозможно. Это значит, что либо он сам перенастроил реактор, либо это сделали аборигены. Ну что ты молчишь, Яран?! — закричал он. — Ну скажи же ты что-нибудь! Или тебе наплевать?

— Что такое «наплевать»? — с интересом спросил Яран.

— «Наплевать» — это и есть наплевать, — отрезал Михаил и злорадно сплюнул в пропасть. — Вот так — «наплевать». Как в душу.

Он поднялся и быстро пошел прочь.