Метагалактика 1993 № 2

— Михаил! — крикнул вдогонку Яран. — Подожди, Михаил!

Он догнал его, схватил крепкими руками за плечи и круто развернул.

— Ничем ты ему не поможешь, — проворковал он. — Ничем. Если все так, как ты говоришь, его больше нет.

Михаил стал сосредоточенно вырываться.

— Ну что ты рвешься, Миша? Да подожди ты! Миша. Что ты рвешься? Я тебе помочь хочу, а ты…

Михаил, наконец, вырвался и прошипел:

— Не надо мне твоей помощи! Ничего мне не надо!

Он отобрал у него оружие и быстро зашагал по дороге. Яран сначала молча стоял, ничего не понимая, потом догнал его и пошел рядом.

— Ну хорошо, меня ты убедил, Миша. Ну что ты перед собой-то дергаешься? Ну чего ты хочешь добиться?

Михаил остановился и сразу стал жалким, согнулся, побрел к обочине и сел на колесо разбитой повозки, поставив карабин между коленей. Яран сел рядом и посмотрел, ища глазами Просветителей. Старик потерянно бродил среди развалин, нелепый в своей серой мешковине и с дулом, зажатым в кулаке, что-то высматривал, разглядывал, что-то бормотал, задрав грязно-седой клин бороды, и принимался старательно топтать угли торцом карабина, как толкушкой. Октар бегал рядом, пускал стрелы в столбы и расспрашивал старика.

— А ведь он так и не сказал своего настоящего имени, — тихо произнес Михаил.

— Да, это было ужасно. Два года жить под чужим именем, за надежными стенами (а вдруг взбунтуются?), скрывать лицо под маской (а вдруг увидят на улице лишний раз мое настоящее лицо и озлобятся?). Сотни таких «а вдруг», «а если», боязнь собственной власти, под рукой телескоп, настроенный на Землю. Вольно и противно в душе. Чувствуешь себя обворованным, обманутым, захлестнутым волной гадкой, несправедливой лжи, и сам начинаешь потихоньку лгать другим. И ложь эта грызет два года, каждый час. Не было еще в человеке так, чтобы он, единственный среди других людей, не пытался сравнивать себя с ними и не искал в себе похожее. Казалось бы, они из совсем другой эпохи, а потом обнаруживаешь, что и в тебе от них что-то есть, вот это и я так бы сделал, а насчет того я бы тоже задумался, и начинаешь лгать самому себе, лгать непримиримо и беспощадно.

— Слушай, а где же аборигены? — Михаил вдруг вскочил и бросился к ближайшей развалюхе. — Где же все?!

Он тревожно озирал окрестности, отпинывал легкие палки и что-то хотел увидеть. Потом вернулся на дорогу.

— Я не могу поверить, — сказал он подошедшему Ярану. — Я не могу поверить! Никого нет. Никого.

Неужели все погибли?

Возможно.

Опять ты?

Разумеется.

Я ведь этого не выдержу. Он уничтожил их всех!

Или они его. Михаил, ведь ты же Искатель, ты должен быть готов ко всему. И что это за сопли! Проснись! Прекрати истерику.

Там, на Земле, сами не знают, что творят. Высылают людей далеко от Солнечной, лелея надежду найти разумную расу (непременно ниже порядка на два по индексу социального развития), поселить среди них людей и принести им рай. Земной. Но ведь в том-то и дело, что рай наш не всемогущ и на всех не распространяем. Иногда даже просто не приемлем.

Ты сам выбрал эту профессию. Не клевещи на человечество. Это просто бред твоей безудержной фантазии. И какой пример подаешь другим! Ты не несешь рай и непременно земной. Ты человек, и этим все объясняется.

— Идите сюда! — издалека закричал Октар.

Михаил встрепенулся и пошарил глазами. Октар стоял около одинокого столба, держась за него одной рукой, другой радостно махая. Они подбежали к нему.

— Вот! — крикнул он, сияя и показывая пальцем на серый железный угол под сгоревшими обломками.

Михаил ухватился за него, напрягся и потянул на себя. Ящик не шелохнулся. Он отбросил карабин и крикнул Ярану:

— Помоги!

Вдвоем они выволокли ящик из-под бревен. Он был небольшой, но очень тяжелый, сделанный явно человеком или роботом, но не аборигеном, и было непонятно, как он уцелел при взрыве. Но факт то, что он был цел, без каких-либо повреждений, и в нем что-то лежало. Михаил решил проверить, что, и поискал какой-нибудь замок. Замка не было. Вообще ящик создавал впечатление абсолютно герметичного и неприступного вместилища. Октар в нетерпении схватил осколок кирпича и принялся старательно колотить по гулкому и плотному металлу, оставляя рыжеватые вмятины.

— Не идет, — сказал он и выкинул камень.

Где-то догорел и рухнул скелет сруба. Михаил и Октар оглянулись, а Яран стал внимательно разглядывать поверхность закопченной крышки, вылизывать взглядом каждый миллиметр. Из-за холма показался старик, раскачивая карабин за ремень, как портфель. Бормоча, он подошел к компании и произнес:

— Никого нет. Даже трупов не видно.

Михаил подумал, какие бы это были трупы, и его передернуло. Ему не понравилась интонация, с которой он это сказал, — полное слепое равнодушие, равнодушие ко всему: к деревне, к пропавшим жителям, к замолчавшему лесу, даже к ним. Такая тоска! Дядюшка Терн замолчал, сел на сломанную балку и стал угрюмо смотреть в одну точку, очень теперь похожий на паука перед грозой.

У дороги раздалось шумное хлопанье крыльев. Михаил снова обернулся. Над дорогой один за другим медленно снижались две огромные черные птицы, похожие на грифов. Махая широкими разлапистыми крыльями, они уселись на торчащей оглобле разбитой телеги и с клекотом принялись копаться в перьях время от времени недоверчиво поглядывая на кучку странных пришельцев. Михаил, глядя на этих птиц, вспомнил старинную стереокартинку-репродукцию: витязь верхом на коне, опустив копье, смотрит на угрюмый, как старик Каан, валун с надписями, на верхушке валуна черный ворон, а рядом в траве валяется череп и с тайным намеком глядит на витязя пустыми глазницами. Михаил привстал и не целясь выстрелил снизу. Громыхнул и оборвался выстрел, между птицами расщепило оглоблю, и они шарахнулись в стороны. Вздрогнул дед, и звонко упала на кирпичное крошево пустая гильза.

— Что случилось? — обернулся Яран.

— Ничего, ничего, — успокоил Михаил. — Это я так.

Полугрифы-полуорлы перелетели на другую обочину, уселись на мертвой рогатой туше и затихли.

Дотошный Яран все-таки нашел мизерное отверстие, совсем незаметное, достал тесак, просунул в щелку лезвие и нажал на рукоятку. Что-то треснуло, оборвалось, они откинули крышку и увидели на дне ящика под прозрачным пластиком консервы, красочные обертки концентрата, легкие пластмассовые коробочки с вкуснейшей клетчаткой и биомассой-хлореллой. Михаил отшвырнул защитную крышку, неуверенно взял плитку концентрата, развернул обертку и фольгу и откусил от края. Все с любопытством смотрели на него.

— М-м-м! — произнес он и даже закрыл глаза. — Не испортилось!

Все разом набросились на содержимое спасительного ящичка, но Яран много есть не дал, сказал, что они и так сыты, ящик закрыл, а крышку придавил оружием.

У дороги приземлились еще три птицы, подбежали к первым двум и бросились в драку. Они громко щелкали горбатыми крючконосыми клювами, стараясь укусить друг друга за шею, отскакивали, нелепо расставив крылья, раздраженно каркали и дергали в пыли сочащуюся кровью мышцу растерзанной туши. Михаил заткнул уши, чтобы не слышать противный мерзкий хруст раздираемого сухожилия, но звук все равно проклевывался, тогда он схватил карабин. Снова захлопали выстрелы, и с щелчками стали выскакивать гильзы из щели на корпусе. Птицы, наконец, сорвались со страшным гомоном, взмыли в небо и исчезли за вершинами леса.

Все смотрели на него, и каждый по-разному. Яран доверчиво и понимающе («Я, конечно, Миш, все понимаю, так что ты уж не обижайся»), малыш с любопытством («Ты странное и далекое существо. А что это за железная палка?»), а старик с брюзгливо отвисшей губой и сухими желчными глазами («Нервный и раздражительный тип. Вот терпеть таких не могу»). Каждый по-своему. Михаил подумал, что вот случай подвернулся испытать на практике свои нервы, казавшиеся железными на корабле, в Школе, на Земле, и не выдержал, сорвался. А вот Яран ведь нисколько не смутился и не разнервничался. А может, это потому, что мы разные?

— Чего палишь? — сердито осведомился Яран. Или просто показалось, что он сердитый. Ничего нельзя было разглядеть, ни малейшего оттенка за грубыми чешуйками на лице. — Сядь, — потребовал он.

Михаил послушно сел. Старик с кряхтением поднялся с балки, покосился на ящик с едой, взял металлический прут с набалдашником, как посох, и отправился бродить по деревне.

— Как кстати, а? — произнес Яран и пояснил. — Я про ящик. Очень он кстати. Теперь нам провизии хватит по крайней мере на… — он прикинул, — на три недели. Может быть даже на месяц.

Октар вдруг встрепенулся, быстро поднялся и побежал вслед за дядюшкой Терном.

— Забавный малыш, — сказал Михаил.

— Ум-гу, — согласился Яран и стал чесать под панцирем.

— Я не понимаю только, откуда он взялся. Даже представить трудно.

— Ум-гу.

— Яран, тебе что, все равно?

— Ум-гу… То есть нет, конечно.

— Ну и что ты о нем думаешь?

— Забавный малыш.

Михаил отвернулся и увидел Октара. Тот медленно к ним приближался, медленно, словно стеснялся, нарочно огибал предметы, задерживал на них взгляд и чувствовал себя ужасно неловко. Он подошел к ним и остановился, совсем по-детски выгибая стопу.

— Что, Октар? — спросил Яран.

Октар помолчал, поскреб затылок и несмело сказал:

— Мы хотим уйти.

Михаил сначала не понял, что-то мелькнуло в голове, но он с негодованием отмахнулся. Да не может такого быть!

— Кто? — переспросил Яран. Он был тоже удивлен.

— Мы, — повторил Октар. — Дядюшка Терн просил передать… Да и не только он, я и сам могу. Мы хотим уйти. Он ведь очень хороший человек, Михаил. Он будет меня учить. Я стану настоящим Просветителем. Вы должны меня понять. — Октар беспомощно посмотрел на них и разозлился. — Ну что вы так на меня смотрите! Я ведь тоже живое существо! Я тоже хочу жить. У вас своя жизнь, свой путь, у меня другой. Я ведь взрослый, в конце-то концов! — Ему снова стало неловко, он посмотрел на грязные босые ноги и пошевелил маленькими пальцами. — Дядюшка Терн говорит, что все живы. Что горцы ушли в горы, а пещерники — в крепость. Я не знаю. Надо думать. Надо очень много думать. Ведь он как-то узнал. И я так же хочу узнавать.

— Куда же вы денетесь вдвоем? — спросил Михаил.

— Дядюшка Терн рассказывал, что далеко на севере живут еще люди. Какая-то раса. Ни пещерникам, ни горцам до них не добраться, потому что никто еще не доходил до Первого Вала, а кто доходил, не возвращался, оставаясь там жить. Но я не знаю. Дядюшка Терн говорит, что мы не сможем дойти, потому что под этой землей течет болотная река, а мы дышим ядовитыми испарениями, и просто не сможем дышать на высоте.

Михаил молча смотрел на него и все не мог понять, как вдруг мальчик решил уйти. «Мы хотим уйти». Чего же вы еще хотите? Этот несносный старик… Бедный малыш!

Октар повернулся, но Яран сказал:

— Подожди.

Он раскрыл ящик, выдрал мягкую подкладку, и на расстеленный кусок полиэтилена стал складывать баночки, плитки, пакетики. Потом завернул шумную пленку в кулек и подал это Октару:

— Держи.

Мальчик улыбнулся. Михаил заметался взглядом вокруг, наткнулся на сумку, вынул из нее испорченный анализатор и протянул маленькому дикарю:

— На вот, возьми. Тебе ведь он нравился…

Михаил опустил голову, а когда снова посмотрел перед собой, Октара уже не было. Он шел рядом со стариком, быстро семеня ногами, забегая перед дядюшкой Терном и начиная ему что-то оживленно рассказывать. Старик кивал и мерно шагал, опираясь на тот же металлический прут с набалдашником. Они шли по дороге, она была желтая и тихая, круто поворачивала и терялась среди мелких курчавых лесков, а потом неожиданно появлялась у горизонта и тонкой иглой упиралась в разгорающийся красный диск непомерной величины.

Где-то рядом сильно зашумела листва, треснула ветка и послышался тяжелый всплеск. Закричала птица.

Глава восьмая. Мертвый город

Холодное полуденное солнце вот уже второй час неподвижно висело в пространстве между горизонтом розовым небосводом и уныло смотрело в окно. Комната была, очевидно, гостиной, широкой и просторной, в которой чувствовал себя как посреди бескрайнего поля: очень хотелось забиться в угол, сесть на корточки и смотреть. Смотреть, правда, было не на что. Грязный, замусоренный паркет на полу, местами выбитый и вдавленный, три голых стены с драными обвисшими обоями. У четвертой стены стоял шкаф с распахнутой дверцей на одной петле (другая дверца лежала на полу), к нему был придвинут покосившийся сервант с пустыми полками. А сквозь немытое окно с трещиной струился бледный свет, розовые квадраты лежали на полу и на стенах, и нестерпима ярко горела блестящая ручка на дверце.

Весь дом был такой. По крайней мере во всех тех квартирах, которые они обследовали, были та же пустота, мусор и тишина опустевших жилищ. Михаил не знал, куда ушли жители. Никто ничего не знал. Или делали вид, что не знали.

Скрипя досками, Михаил медленно подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Он был теперь грубым, хмурым из-за дикой бороды, выросшей за месяц. Бритву он потерял на перевале. Снаружи было то же уныние и пустота. Прямо перед домом шла когда-то великолепная автострада. Теперь это была грязно-серая полоса асфальта, по которой холодный ветер гнал обрывки бумаги и сухие растения. На тротуарах около кривых фонарных столбов зияли чудовищные выбоины, откуда выползали на свет божий узловатые, как бамбук, зеленые побеги. В мертвых домах с черными глазницами окон вовсю гулял ветер. В остатках стекол кроваво отражалось дневное зарево.

От трещины на стекле сильно дуло, и из-под рамы тянула та же холодная струя. Михаил отошел от окна, оставив карабин на подоконнике, провел пальцами по ребру дверцы и раскрыл ее. Шкаф недовольно дернулся и раздраженно заскрипел ржавой петлей. Что они могли хранить в таких шкафах? Одежду? У серванта Михаил в сотый раз за сегодняшний день обследовал полки и даже провел по одной пальцем. На пальце повисла невесомая пыль. Где там Яран шляется?

Михаил прошел в соседнюю комнату. Здесь уж совсем ничего не было, даже обломков. Вместо обоев на стенах равномерно лежала белая краска. На одной стене оставался незакрашенный квадрат, как будто там висела картина или плоский стереовизор. Хотя какие здесь стереовизоры. У них и машин-то, наверное, нет…

Громко хлопнула тяжелая дверь, и пустая квартира отозвалась трескучим эхом. Это был Яран.

— Ну и скукотища! — объявил он на весь дом. — Ни одного жителя, заметь! Лещь просто места себе не находит.

— Ни одного… — пробормотал Михаил. — Неужели город пустой?

— Абсолютно, — заверил Яран, застегивая карманы на своих «доспехах». Он поправил ремень карабина на плече. — Ну, пошли. Лещь нас ждет.

Они вышли из квартиры. Одинокая лампа слабо освещала душную каменную коробку коридора. Яран стал первым спускаться по лестнице. Михаил опирался на перила и поминутно заглядывал в квадратный черный провал между лестницами, откуда выпирал прохладный воздух. На верхних этажах вовсю свистели сквозняки.

Несмотря на кажущуюся пустоту и омертвелость, дом жил. Сами жильцы давно покинула свои уютные квартиры. Михаил не знал, кто они такие, но он твердо верил, что люди эти были в общем-то неплохие, по вечерам судачили о жизни, занимались хозяйством, просто жили. Не стало их, a атмосфера и характеры людей сохранились. Стены запомнили распорядок огромнейшего житейского маятника и теперь источали его пачками. А когда дом опустел, полчища мелких животных и растений ринулись в брошенные дома. Они вырыли себе норы, пробуравили все стены так, что дома не выдерживали и рушились. Животные гибли сотнями, но размножались тысячами, упорно проникали в город все глубже и глубже. Жгучий ветер принес с юга семена, которые мгновенно прижались к полам коридоров и принялись расти, раздирая корнями перекрытия и разрушая многоэтажки. Их не сдерживала даже биозащита, которую поначалу умело расставлял Лещь на границе города (потом он как-то сказал, что это все бесполезно, природа все равно сожрет все кварталы и не подавится, не все ли равно когда, и перестал активировать защиту). Еще немного оставалось, чтобы лес напрягся, напустил на город прожорливую живность и окончательно проглотил все без остатка. Совсем немного.

Они спустились на четвертый этаж. Дверей в стене, где проходил лифт, не было; в кирпичной шахте, освещенной желтыми лампочками, завывал ветер и раскачивал на самом верху оборванные железные канаты.

Между этажами на площадках, среди озер маслянистой жидкости цвели раздувшиеся шапки съедобного мха. Тут же кормилась стайка мохоедов. При появлении двух посторонних стайка с криком брызнула с площадки, замелькали быстрые темные шкурки.

Улица встретила их диким ревом, завыла, застонала и яростно захлопала оконной рамой над головами. Михаил закрыл лицо руками. Острая пыль лезла в глаза, в уши, в нос, скрипела на зубах и крутилась мощным вихрем. Потом все успокоилось. Михаил посмотрел назад и увидел только что прошедший пыльный столб. Грязь поднималась с тротуаров и дороги вместе с обрывками обоев, и мутный пыльно-бумажный смерч спиралью вкручивался вверх на запущенных автострадах, метался на узких улочках и ненавидел тупики.

Лещь стоял недалеко, спиной к ветру. Это был невысокого роста темноволосый человек, с грязным от пыли лицом и живыми глазами. Он был гораздо ниже Михаила и тем более Ярана, был очень похож на внезапно, за одну ночь выросшего ребенка. Не было у него на лице никаких признаков воли, да и по самой фигуре — ноги крест-накрест и равнодушные руки в карманах синего комбинезона — трудно было сказать, что этот человек целых три месяца жил в абсолютно пустом городе один, выжил, не сошел с ума и умудрился сохранить город в одиночку. Лещь подошел к ним и произнес:

— Ну что, готовы?

Голос у него был дряблый и шершавый, как у человека с простуженным горлом.

— Где это? — спросил Михаил. Ему было холодно и он ежился.

— Тут недалеко, всего в двух кварталах, — сказал Лещь, и они пошли по тротуару вперед.

Со стороны все дома казались одинаковыми. Мрачные железобетонные сооружения, голые ободранные стены, источенные животными, прямые ряды черных окон. Словно архитектору под влиянием плохого настроения взбрело в голову нарочно построить эти дома зловещими, угловатыми, из одних прямых линий, чтобы при виде таких громадин человек чувствовал себя жалким, беспомощным, раздавленным их высотой. И это удалось ему на славу. Особенно Михаила поражали глубокие, во всю высоту домов ниши, так, что стены шли ступеньками. Их нелепость подчеркивали маленькие окна, зачем-то втиснутые в эти короткие тупики совсем близко друг от друга. На дне ниш твердой горкой лежал мусор и отсвечивал бутылочным блеском. Наверное, люди чувствовали себя здесь ужасно неуютно. Он бы, Михаил, обязательно отсюда ушел. Или нет, лучше бы остался, уничтожил ниши, убрал бы верхние этажи, расширил окна и впустил в комнаты много солнечного света. Но здешние жители, видимо, этого не захотели или просто смирились, давно махнули рукой и стали медленно вымирать. А дома все высились, громоздились друг на друга, и, казалось, не было им конца.

Они дошли до перекрестка и повернули налево. Это, видимо, была одна из главных улиц города, Она уходила в розовую небесную даль, стиснутую с двух сторон кварталами, и казалась бесконечной.

Лещь подошел к ржавой табличке на стене, прочитал и сказал:

— Вы знаете, я ошибся. Библиотека теперь, оказывается, на другой улице, так уж вы потерпите, пожалуйста.

Михаил равнодушно пожал плечами, хотя ему очень не хотелось опять тащиться куда-то по такой холодине, а хотелось найти квартирку потеплее, зажечь костер и поесть по-человечески. Но Лещь пообещал, что в Библиотеке хранятся консервы и есть превосходная печь…

Снова налетел ветер, стеганул по спине, пронзительно засвистел внутри стеклянной будки на углу, похожей на овощной ларек, выдернул табличку и со звоном погнал ее вдоль разбитой дороги вместе с жесткой сухой пылью. Михаил похлопал себя по бокам в поисках незастегнутых «молний». Все карманы были закрыты наглухо, но ему все равно казалось, что он стоит на пронзительном ветру в одной ковбойке.

Михаил спросил Леща:

— Лещь, а сколько примерно жителей осталось в городе, когда ты уезжал последний раз?