Зал потерянных шагов

— Боюсь, что тебе не совсем удобно быть со мной откровенной. А с мамой ты не советовалась?

— Да вы что? С моей мамой? Она сразу начнет рыдать и за сердце хвататься.

— Подожди. Мишка сказал: твои родители знают, что ты у нас ночевала.

— Вот еще! Я им записку оставила, что буду у подружки. Если бы они про Мишу узнали — такое бы началось! Они никак не могут понять, что теперь все по-другому. Это раньше нужно было сначала замуж выйти. А до свадьбы ни-ни. Но я на них не обижаюсь. Они у меня уже пожилые.

— Так ты поздний ребенок? — с интересом спросила Женя.

— Ага. Папа-мама уже давно пенсионеры. Только работают. Говорят — вот прикончу институт, встану на ноги, тогда они спокойно вздохнут.

— Вот видишь, — Женя воодушевилась подтверждением ее аргументов. — Тем более твоим родителям сюрпризы ни к чему.

— Никаких сюрпризов не будет! — решительно объявила Оксана. — Я пока не собираюсь с пеленками возиться. В наше время нормальные люди сначала обеспечивают себя, а годам к тридцати вешают на себя этот хомут.

— Но дети обычно не спрашивают разрешения появиться на свет, — улыбнулась Женя.

— Это в ваше время так было, Евгения Алексеевна, — покровительственно произнесла Оксана, великодушно прощая Жене ее невежество. — А в наше время существуют методы контрацепции.

— Я в курсе, — улыбнувшись, ответила Женя. — Но эти методы иногда подводят.

— Ага, бывает! Тогда придется сделать аборт. Подумаешь! Все делают — и ничего. Мелочи жизни.

— Очень даже чего. Могут быть осложнения. Ведь это настоящая операция. Я думаю, лучше не рисковать своим здоровьем. И, между прочим, аборт — это убийство.

— Так он ведь еще не живой! — возмутилась Оксана глупой сентиментальности Жени. — Когда аборт делают, там ребенка еще нет. Одни молекулы!

Оксана опять пожала плечами. Она никак не могла понять, к чему эти душеспасительные беседы? Или Мишкина мамаша всерьез считает, что Оксана должна заточить себя дома, как в келье, изредка прогуливаясь с Мишей по вечерам, взявшись за руки, как в первом классе, и ровно в девять возвращаться домой?

Но, с другой стороны, тетя Женя, как Оксана про себя называла Мишкину мать, нормальная тетка. Не занудная. Не лезет с нравоучениями, а, кажется, просто хочет помочь. Подстраховаться в случае чего. В принципе Оксана ничего не имела против. С подружками на эту тему уже тысячу раз было говорено-переговорено, но от ровесниц толку немного.

— Знаешь, что я хочу тебе предложить? — продолжила Женя. — У меня приятельница есть, она хороший врач-гинеколог. Давай к ней на прием сходим? Ты не бойся, я с тобой в кабинет входить не буду, так что можешь меня не стесняться. А она нам что-нибудь путное присоветует. Ладно?

— Ладно, — тут же согласилась Оксана, словно ждала подобного предложения.

— Вот и хорошо, — постановила Женя. — Я ей позвоню, договорюсь.

И тема разговора была исчерпана.

Вернулся из магазина Мишка, а Женя засобиралась на работу, в цех, отложив мечты о безмятежном отдыхе до лучших времен. И так, можно сказать, отдохнула на всю катушку. Расслабилась по полной программе. Получила головную боль похлеще забот о производстве. Уж лучше окунуться в ударный труд, чтобы выкроить время для похода к врачу. Но все же активные действия лучше пассивного бездействия в ожидании неприятностей в виде никому не нужного младенца. Женя всегда предпочитала развивать бурную деятельность по ликвидации возможных проблем, и хотя результат не всегда был удовлетворительным, сидеть сложа руки она не умела.

Стемнело. Свет фар выхватывал из мглы несколько метров асфальта перед капотом. Иногда Женя переключала дальний свет, дающий возможность видеть больший участок дороги, но встречные машины тревожно подмигивали, вынуждая вновь вернуться к ближнему освещению. Казалось, Женя увязла вне времени и пространства.

Она думала о том, что у современных юнцов все просто. Они не скованы условностями, предрассудками и не видят ничего предосудительного в своем легкомыслии. А может, это правильно? Во времена молодости Жени и Павла всевозможные запреты и ограничения нисколько не способствовали целомудрию и воздержанию, а приводили лишь к тщательной конспирации. И не одна судьба, принесенная на алтарь общественной нравственности, была изломана.

Как странно… Женя мысленно произнесла: «во времена нашей молодости». А сейчас у них с Павлом старость, что ли? Им всего по сорок два года. И молодость продолжается…

6

Хорошо тут, в уютной колыбельке. Можно поплавать. Жаль, что места маловато. Не разгонишься. Но это не беда: стенки моего шарика, заполненного теплой водой, мягкие и упругие. Даже если сильно стукнуться — не больно.

Плавать я люблю. Раньше даже думала, что я — рыбка. У меня был хвостик и почти что жабры. А потом они куда-то делись. Не помню, куда. Это давно было.

Хвостик жалко. Зато теперь могу шевелить сразу руками и ногами. Если захочу, конечно. Гораздо приятнее свернуться калачиком и плавно покачиваться в ласковых волнах.

Из живота растет гибкая трубка. Зачем она нужна? А, знаю! Это для того, чтобы я не сбежала. Не заплыла далеко.

Ладно, пока не буду. Все равно нет ни одной щелочки, даже самой малюсенькой.

Но меня ведь отсюда выпустят когда-нибудь?

ТАМ, наверное, здорово?

Женя влюбилась в Павла с первого взгляда. Первый взгляд был брошен через стеклянную дверь аудитории, в которой высокий тонкий черноволосый мальчик, стоя вполоборота к Жене, что-то горячо доказывал пожилому профессору. Мальчик был так увлечен диалогом, призванным решить насущные проблемы в виде зачета, что не заметил постороннюю наблюдательницу. А она его хорошо разглядела: хорошенький, словно пастушок из тетушкиного серванта, застывший в галантном поклоне у ног фарфоровой пастушки.

Правда, смешной взлохмаченный профессор за пастушку сойти не мог, да и сама Женя на роль утонченной прелестницы не годилась, поскольку не была склонна к сентиментальности и напрасным романтическим мечтам.

Поэтому было странно, что рациональная Женя, насмешливо отвергающая всех потенциальных воздыхателей, обратила внимание на тонкого, звонкого и прозрачного, абсолютно несовременного мальчика. Видимо, это можно объяснить странной закономерностью, по которой противоположности притягиваются: лед и пламень, волна и камень, конь и трепетная лань, и прочая, и прочая.

Не в привычках Жени было навязываться. Кокетничать и первой проявлять инициативу она не умела, несмотря на то, что была бойкой и решительной особой, обреченной всегда исполнять роль лидера, начиная чуть ли не с детского сада.

Теперь она ходила, как заведенная, во время перемен по коридорам или стояла на крыльце института, где обычно клубились студенты, в надежде встретить «пастушка», как она мысленно окрестила черноволосого мальчика. Вероятность случайной встречи была невелика: они хотя и были оба первокурсниками, но учились на разных факультетах. Женя — на девчачьем экономическом, где встречались эпизодические вкрапления мальчиков, а «пастушок» — на механическом, традиционно мужском. Поэтому их пути обычно не пересекались. Разве что в большой и шумной институтской столовой, сквозь чад подгоревших пирожков и гул беззаботной студенческой массы Женя могла иногда издали увидеть своего «пастушка».

Но обнаружение объекта никакого практического применения не имело, поскольку «пастушок» всегда был в компании самодовольного, даже несколько нагловатого парня и двигался за ним, словно утлая лодчонка за самоуверенным буксиром.

Нельзя утверждать, что жизнерадостная Женя, снедаемая безответной тайной любовью, страдала и чахла. Страдать и чахнуть было некогда. Незнакомая студенческая жизнь обрушилась на нее, вынуждая ориентироваться и приспосабливаться в новых условиях. Особенно потому, что Жене не на кого было рассчитывать в отличие от большинства маменькиных сынков и дочек.

Она была сиротой, причем круглой. Родители погибли, когда она училась в девятом классе. Тетка Евдокия Ивановна, суровая и немногословная старуха, приехала и забрала ее к себе. Несмотря на преклонные годы, она все сделала очень быстро: заказала чугунную оградку на кладбище, продала дом, сложила деньги на сберкнижку, открытую на имя Жени, и оформила опекунство.

Женя тетку любила. Во-первых, Евдокия Ивановна была старшей маминой сестрой, то есть единственным родным человеком. Во-вторых, безмужняя и бездетная, она никогда не давала Жене понять, что считает ее обузой, невесть откуда свалившейся на нее на старости лет.

И все же, рано оставшись без родителей, Женя понимала, что рассчитывать ей придется только на себя. Поэтому и в институт поступила с первой попытки, несмотря на конкурс, весь десятый класс просидев над учебниками, отклоняя уговоры подружек пойти в кино или погулять по улицам маленького провинциального городка, в котором все развлечения сводились к вышеперечисленным: в кино и погулять.

Теперь, из большого города, наполненного лязгом, грохотом и суетой, нависающего подъемными кранами в порту и высоченными зданиями, взбегающими на вершины сопок, маленький городок казался землей обетованной.

Там над теткиным домиком, полузанесенным мягкими сугробами, шел дым из трубы, поднимаясь вертикально вверх в холодное прозрачное небо. Там на выскобленной добела столешнице стояли пироги, сбрызнутые водой, чтобы не черствели, покрытые поверх румяной корочки чистым рушником. Там кошка, названная без лишних церемоний своей строгой хозяйкой Кошкой, намывала гостей, сидя в теплом солнечном прямоугольнике, падающем из окна на лоскутный половик. Там тетка Евдокия Ивановна, надев круглые очки, быстро-быстро постукивала спицами, считая про себя петли, — вязала носки для Жени. А по блестящим половицам, выкрашенным яично-желтой нарядной краской, катался шерстяной клубок, отвлекая кошку по имени Кошка от ленивого вылизывания пушистой шерстки.

Несмотря на внезапно нагрянувшую любовь, Женя планировала на первые зимние каникулы поехать к тетке. Тем более что о предмете своих воздыханий она не знала ровным счетом ничего — ни имени, ни фамилии, ни адреса. «Пастушок» мог оказаться местным жителем и жить себе припеваючи с родителями. А мог, как Женя, быть приезжим и жить в общежитии или на квартире. В этом случае он, как все нормальные люди, должен был поехать в родной город или поселок.

Сессию Женя сдала легко. Она заранее купила билет на поезд, уходящий на следующий день после сдачи завершающего экзамена, из суеверия оставив в запасе лишние сутки на всякий случай. Менее осторожные девочки из ее комнаты в общежитии уехали сразу, едва успев сдать зачетки в деканат, а задержавшаяся Рита, болтушка и хохотушка, внесла свои коррективы в свободный вечер и распорядилась:

— У нас сегодня гости. Так что давай наводи красоту.

Красоту наводить Женя не умела. Она считала вполне достаточным надеть свои единственные, зато фирменные, джинсы, купленные на толкучке, и тонкий свитер-лапшу, приобретенный там же. Пружинистые каштановые волосы она тогда небрежно заплетала в косу, необычайно толстую не из-за обилия, а объема волос, и стягивала ее понизу резинкой. Красить глаза пластмассовой щеточкой, предварительно повозив ее по бруску черной гуталиновой туши, а потом старательно разъединять слипшиеся ресницы остро заточенной спичкой, как это делала Рита, Женя не хотела. В этом действии не было необходимости по объективным причинам: ее брови и ресницы и без того были темными. А когда Женя однажды попробовала усовершенствовать свою внешность и все-таки намазалась, подведя для пущего эффекта еще и стрелки по краю верхних век, ее лицо стало пугающе-грубоватым, утратив нежно-акварельные естественные краски.

Поэтому джинсы, свитер-лапша и коса — вот и все, что Женя могла придумать для красоты. Правда, можно было еще посчитать колечко, подаренное теткой к выпускному: серебряное, с бирюзовым камушком. Но кольцо Женя и без того никогда не снимала.

— Женя! Ты что, не слышишь? Говорю тебе: у нас сегодня сабантуй. Будем отмечать первую сессию.

— А кто придет?

— Два мальчика. Я с ними познакомилась сегодня в институте. Представляешь, я иду, а они мне вслед: «Девушка, вы не знаете, как пройти в библиотеку?». А я им… — затараторила Рита, от возбуждения раскрывая во всю ширь глаза и размахивая руками.

— Ты с ума сошла? Заигрываешь с незнакомыми парнями, еще и в гости зовешь!

— Чего это незнакомые? Уже знакомые. А в гости они сами напросились. Да, и еще спросили: «У тебя подружка есть?». А у меня подружка как раз есть! Ну правда, Женечка, ты же есть?

— Ну не знаю, — с сомнением протянула Женя. — Идеи у тебя какие-то вздорные. И угощать их нечем. Денег-то совсем не осталось.

Денег действительно почти не было. Стипендия давно кончилась, хотя и была немаленькой: целых сорок два рубля. И на перевод из дому рассчитывать не приходилось в преддверии близких каникул. У Жени и Риты на двоих остались два рубля и тридцать семь копеек. И было бы еще меньше, если бы соседки по комнате, уезжая, не выгребли из своих карманов почти всю мелочь и не оставили ее на столе, сопроводив лаконичной запиской: «Гуляйте и ни в чем себе не отказывайте».

— Ой, и зачем нам деньги! — обрадованно воскликнула Рита, посчитав Женины сомнения за согласие. — У нас чай-сахар остался. Еще пряники есть. А мальчики сказали: шампанское купят. В общем, так! Они придут к шести часам.

— Новости! У меня на шесть часов переговоры с теткой заказаны. Если я не приду, она с ума сойдет.

— Да? — Рита призадумалась и приуныла, но тут же воспряла духом. — Ничего страшного. Я их пока займу, то да се. А ты с теткой поговоришь — и бегом назад.

— А если я задержусь? Сама знаешь, вызова можно ждать три часа.

— Тогда придется Светку из четыреста двенадцатой комнаты звать.

Вот и славно. Женя облегченно вздохнула. Светка из четыреста двенадцатой будет палочкой-выручалочкой. А она пойдет себе на переговорный, спокойно поговорит с тетей, а потом погуляет по вечернему городу.

В последнее время Женя полюбила ходить одна, не отвлекаясь на беспечную болтовню однокурсниц. В одиночестве ей сладко думалось о своем «пастушке» и, хотя вспоминать было особо нечего, немногочисленные эпизодические встречи перебирались ею в мельчайших подробностях. Особенно часто всплывала впервые увиденная картинка: высокий тонкий мальчик за стеклянной дверью аудитории…

Ближе к шести Женя надела шапку-псевдоушанку с намертво припаянными формовкой ушами и козырьком и шубу, которой очень гордилась. Тетка не поскупилась и купила, отстояв очередь в универмаге, модную искусственную шубу, белую в серо-черных разводах, тяжелую, как солдатская шинель, но искупающую этот недостаток сверканием новенького меха.

Женя стремглав вылетела из общежития и помчалась по улице, благо до переговорного пункта было недалеко. Нужно было перебежать на другую сторону, но, поколебавшись, она решила дойти до светофора на следующем перекрестке.

Навстречу ей шли двое: «пастушок», торжественно держащий двумя руками перед собой, как жезл, бутылку шампанского, и его самоуверенный дружок. Сомнений не было: «Советское шампанское», как опознавательный знак, наглядно подтверждало, что приятели и есть те самые таинственные гости, о которых Рита все уши прожужжала. Жене на секунду стало страшно: а если бы она успела перебежать на другую сторону? Но какие-то необъяснимые силы ее удержали и не дали уйти от своей судьбы. В том, что это именно судьба, она не сомневалась.

Отогнав сомнения по поводу теткиных волнений, она махнула рукой на свои недавние планы и, потоптавшись для приличия несколько минут у газетного киоска, вернулась в общежитие, чтобы Светка из четыреста двенадцатой комнаты ее не опередила.

В комнату она влетела, будто за ней собаки гнались, и, старательно скрывая волнение, независимым тоном небрежно бросила:

— Привет! — и на этом привете ее решительность иссякла.

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста. Моя подруга Евгения, — чинно произнесла засмущавшаяся Рита.

Самоуверенный парень назвался Валериком, что рассмешило девушек, поскольку инфантильное имя не вязалось с его нагловатыми манерами.

А «пастушок» оказался Павлом Антоновым. Так и состоялось их знакомство.

Парни шли в общежитие с определенной целью, четко сформулированной искушенным Валериком и настойчиво аргументированной им же. Он, заслуженно исполнявший роль лидера, взял на себя ответственную функцию просвещения неопытного друга и приобщения его к радостям бытия. Павел ничего не имел против и легко поддался уговорам старшего товарища, тем более что очень кстати подвернулась удача в виде легкомысленной и, казалось, на все согласной Риты, располагающей несомненными преимуществами в виде подружки и свободной комнаты.

Рациональный Валерик все заранее распределил: ему — Рита, поскольку именно он с ней познакомился, в то время как робкий Павел молча стоял рядом, нисколько не помогая другу. К тому же хорошенькая смешливая Рита сразу понравилась Валерику, а главное — дала понять, что она не прочь развлечься. (И в этом он глубоко заблуждался, ибо принял готовность к кокетству и наивность милой простушки за более приземленные планы.) Ну а неведомая подружка предназначалась Павлу. Это, по мнению Валерика, было по справедливости. Правда, не исключено, что подружка может оказаться крокодилом, но придется рассчитывать на удачу.

Подружка оказалась не крокодилом. О конкретных действиях, вбитых в его голову подробными инструкциями просвещенного друга, Павел забыл в ту же минуту, когда увидел обращенное к нему лицо Жени. Ее распахнутые глаза сияли навстречу Павлу, так что даже недалекий Валерик заподозрил нечто, не соотносящееся с его планами.

Легкомысленной вечеринки не получилось. Все четверо сидели за столом и чинно пили чай. Выпили и шампанское, налив его в граненые стаканы, за первую удачно сданную сессию. Но даже оно не растворило скованности. Рита и Валерик пытались разрядить обстановку, но, почувствовав бесплодность своих усилий, сникли.

Наконец парни собрались уходить.

— Пошли покурим, — хмуро бросил Валерик Рите, и та, безропотно подчинившись, всунула ноги в сапоги, накинула пальто и вышла вслед за ним.

Павел стоял у двери и медлил. Хотелось сказать что-то значительное, важное для них обоих, но почему-то ничего не придумывалось.

— А я завтра уезжаю. Домой, — наконец произнесла Женя.

— А где твой дом?

— В Лесозаводске.

Павел разулыбался так, словно наличие дома в Лесозаводске сообщало Жене дополнительную прелесть, и взял ее за руку.

— Какое у тебя кольцо красивое, — сказал он и, скрутив простенькое колечко с Жениного пальца, вначале рассмотрел его внимательно, поворачивая на уровне своих глаз, а потом опустил серебряный ободок в свой карман. — Во сколько у тебя поезд?

— В десять тридцать. Вечера, — ответила Женя, вспыхнув от прикосновения Павла к ее руке.

— Я приду тебя проводить. Тогда и кольцо отдам. Пока!

Павел повернулся и вышел за дверь, у которой осталась стоять Женя, чувствуя жжение в том месте, где было кольцо.

На вокзал Павел не пришел. Женя долго стояла у вагона, вглядываясь в толпу, снующую по перрону, и ступила на подножку, когда поезд уже тронулся.

Она сидела в плацкартном вагоне на своей нижней, ступенчато разложенной боковой полке и смотрела в черное ночное окно, по которому метеорами мчались огни вдоль отражения ее лица.

В вагоне шла дорожная суета. Проводница деловито собирала билеты, пассажиры обустраивали временный ночлег, застилая сиротские матрасы и подушки серым влажным бельем. Кто-то уже пил чай из стаканов в обжигающих подстаканниках, кто-то успокаивал плачущего ребенка, кто-то завязывал дорожное, ни к чему не обязывающее знакомство.

Женя сидела, отвернувшись от сутолоки, не желая ни с кем разговаривать, чувствуя, как слезы, переполняющие глаза, готовы выкатиться и поползти по щекам.

Внезапно на свободное место напротив Жени кто-то сел. Она возмущенно обернулась, чтобы резко указать нахалу, что это ее полка, между прочим!

Напротив Жени сидел довольный Павел и улыбался. Оказалось, что он тоже едет домой. В Лесозаводск.

Всю ночь они просидели рядом, накрывшись Жениной шубой. Сонный вагон, плавно покачиваясь, мчался сквозь снежную мглу. Женя и Павел не спали. Они то шепотом рассказывали о себе, то замолкали, вслушиваясь в дыхание друг друга.

Вот так все и началось.

7

О! Вот это я люблю. Сладко! Прямо по трубке льется сладкое по всему телу. Раньше я была совсем глупой. Думала, трубка меня к шарику привязывает. А чего вязать-то? И так никуда не денусь. Мне тут хорошо.

Как жаль, что сладкое бывает редко. В основном такое льется: бе-е-е! Какое-то жгучее-колючее. Интересно, откуда оно берется, такое противное?

Я люблю сладкое. Еще люблю, когда волны тихонько качают: буль-буль, буль-буль. А не плюхают и бултыхают туда-сюда.

ТА, в которой мой уютный шарик, все время прыгает и скачет. ОНА что, забыла, что я тут? Нельзя ли поосторожнее?

Вот. Еще я люблю слушать, когда ОНА звучит. Ласково. Правда, не всегда. Бывает слишком громко. Я даже пугаюсь. А вдруг ОНА злая? Как доберется до меня! Как даст! Ой-ой-ой, боюсь!

ОНА там не одна. Есть ВТОРОЙ ОН. У него звук другой, пониже. Но тоже бывает нежный. Иногда.

Бывают и другие. ИХ много. И все звучат по-разному.

Интересно, я ИХ увижу когда-нибудь?

Расписались они на втором курсе, едва обоим исполнилось по восемнадцать, втайне от родителей Павла. Его отец, военный в чине подполковника, ничего против Жени не имел. Но командовал он только на службе. Дома же было высшее начальство — жена.

Ираида Петровна была гранд-дамой, во всяком случае, старалась. Будучи сама из простой семьи, не обремененной светскими условностями, она на каком-то этапе своей жизни решила бдительно соблюдать этикет и соответствовать высокому званию супруги подполковника. К сожалению, ее образование осталось девственно-нетронутым, поскольку основные усилия были направлены на соблюдение внешней стороны: непременного наличия ковров и чешской полированной стенки, хранящей в своих недрах изобилие хрустальных ваз, вазочек, салатниц, рюмок и бокалов. Помимо хрусталя, символизирующего высокий социальный статус, она считала признаком светского тона невестку из хорошей семьи, причем выбранную лично Ираидой Петровной. Мнение дорогого Павлушеньки при этом не учитывалось, тем более потому, что Ираида Петровна планировала свадьбу в далекой перспективе, когда Павлик окончит институт и получит диплом.

Женя в планы Ираиды Петровны не входила. Чему-то она там не соответствовала. Ираида Петровна устроила пару хорошо поставленных семейных сцен, сопровождавшихся хватанием себя за область сердца и нервным отсчитыванием капель валокордина, падающих в хрустальную рюмку. Ее вдохновенные монологи с непременными вставками в виде фраз «только через мой труп!» и «я не позволю разрушить твою жизнь!» сделали бы честь актрисе провинциального театра.

Основным ее аргументом была неминуемая катастрофа в виде младенца, обязанного появиться на свет вследствие легкомысленного брака.

Павел, несмотря на кажущуюся мягкость, неожиданно проявил стальной характер и потащил вяло сопротивляющуюся Женю в загс. Окончательного разрыва с родителями не произошло, хотя Павел в глубине души так и не простил им пренебрежения к Жене.

Во время редких родственных визитов Ираида Петровна, поджав губы, постоянно поучала невестку, не прощая ей малейших промахов, как истинных, так и вымышленных. Отца вскоре перевели по службе, и Женя, к счастью, получила передышку от нравоучений в устном виде, замененных наставлениями в виде письменном.

Поскольку молодожены учились в одном институте, комендант общежития выделила им комнатушку, в которую едва втиснулись диван-кровать и письменный стол. А им больше ничего и не было нужно.

Поначалу Женя, наученная более опытными подругами, стереглась. А потом, успокоившись, перестала осторожничать. И все же младенец, обещанный Ираидой Петровной, появляться не спешил. Но тревоги по этому поводу они не испытывали. Словно оба знали: придет время, и ребенок родится. Обязательно родится, ведь от такой любви, как у них, и появляются дети.

Тревога пришла к окончанию института: может быть, и впрямь что-нибудь неладно? И каждый втайне сомневался, не высказывая своих мыслей вслух.