Помоги проекту - поделись книгой:
Жервеза прислонилась к стене и подняла глаза к небу. Несмотря на привычную городскую загазованность, небо сейчас казалось абсолютно чистым. Сквозь неоновую парижскую ночь даже можно было разглядеть на нем звезды, от света которых серебрились слабые блики на оцинкованных водосточных желобах, алюминиевых трубах, окнах без ставен.
Наконец она перевела взгляд на сына и улыбнулась — эта улыбка была почти так же оскорбительна, как пощечина.
— Значит, ты хочешь поиграть в те же игры, что Маркомир и иже с ним?
— У моего романа не будет ничего общего с «SOS! Париж»! — возмутился Сильвен.
— Откуда ты знаешь, ты ведь его не читал, — ядовито возразила Жервеза.
— Да,
Жервеза улыбнулась уже с откровенным презрением:
— Ах вот что. Опять та же самая развесистая клюква, что в твоей прошлогодней книге… Все эти вымыслы о мифическом Париже, о «городе под городом», о подземных реках, тайных садах, катакомбах…
Хранительница музея сделала паузу и, повысив голос, продолжила:
— Но это больше никого не интересует, Сильвен! Париж вот-вот взорвется! Все перепуганы до смерти! Люди хотят конкретики, чего-то живого, настоящего, реально ощутимого! Надежды!.. А не твоих сказок для старых кумушек!
Сильвен без возражений проглотил эту горькую пилюлю и с ироничным видом похлопал в ладоши:
— Спасибо, мам. Я глубоко признателен тебе за твою всегдашнюю поддержку…
Он пристально посмотрел на мать, и та вздрогнула от неожиданности: ей показалось, что в светлых глазах сына на мгновение промелькнула настоящая ненависть.
— Прости… но ты же понимаешь, что сегодня вечером…
— Поздно, — резко сказал Сильвен. — Можешь ничего больше не говорить.
И, даже не взглянув на нее на прощание, повернулся и быстрыми шагами пошел прочь, в темноту.
Недовольно ворча что-то себе под нос, он почти мгновенно оказался у здания мануфактуры и полностью растворился в его тени — словно зверь, прячущийся, чтобы зализать раны.
— Сильвен, подожди!
Но он был уже далеко.
Жервеза с нежностью подумала: «Мой бедный мальчик!..»
Она вспомнила его детские вспышки гнева — в такие моменты в ее сыне, казалось, пробуждался маленький демон. Однажды он в ярости набросился на двух туристов — только потому, что те, гримасничая, дразнили обезьян в зоопарке.
— Вы не имеете права! — кричал он. — Не имеете права!
Жервеза знала, насколько он чувствителен. Но все равно порой слишком легко вспыхивала и не могла ничего с этим поделать.
«Какая же я идиотка!» — признала про себя хранительница музея, глядя сыну вслед, но уже не в силах различить его в темноте.
— Сильвен, дорогой! Вернись, я… мы…
Но слова застряли у нее в горле.
«Патентованная идиотка, да!»
Чтобы немного успокоиться, она несколько раз глубоко вздохнула, затем снова попыталась вглядеться в темноту. Черт, ничего не видно!..
Тут она осознала, что стоит у подножия «Замка королевы Бланш» — необычного средневекового ансамбля, сильно обветшавшего за множество минувших столетий, мимо которого она всегда проходила по пути в Ботанический сад. Сооружение было странным, нетипичным, словно спроектированным каким-то безумным архитектором. Настоящий замок из старинной сказки, застывший во времени посреди Парижа двадцать первого века. Он даже был обитаем — вот и сейчас в единственном освещенном окне был виден чей-то силуэт. Человек смотрел на улицу, почти прижавшись лбом к стеклу. Вскоре рядом с ним появился другой, немного выше. Он обнял первого и в свою очередь взглянул на улицу.
Видят ли они ее, Жервезу Массон, импозантную блондинку ростом метр восемьдесят? Настоящая валькирия! В свои шестьдесят четыре года почтенная сотрудница Национального музея естественной истории сохранила королевскую осанку, но утратила былую грацию. Высохшая, чуть погрузневшая, она напоминала некогда красивое, но уже начавшее разрушаться и покрываться мхом строение. Одежда не могла смягчить этого впечатления, поскольку гардероб Жервезы состоял в основном из строгих английских костюмов — серых, черных и коричневых. Единственной деталью, нарушавшей эту монохромность, был разноцветный шарф, который она носила летом и зимой; на нем был изображен Ноев ковчег со всеми обитателями.
Сейчас она непроизвольным жестом туже затянула этот шарф, поскольку ощутила смутный страх. Несколько мгновений ей даже казалось, что она больше не в Париже и вообще не в городе, а в глухом лесу, отрезанная от всего остального мира. Это ощущение напомнило ей молодость, когда она, юная натуралистка, с энтузиазмом исследовала тропические джунгли.
За спиной послышался какой-то шорох.
Жервеза вздрогнула и резко обернулась.
Он стоял всего в нескольких сантиметрах от нее.
Сильвен…
Жервеза ощутила на лице дыхание сына и снова вздрогнула.
— Ты… ты прекрасно знаешь, что я этого терпеть не могу! — нервно произнесла она. — Эту твою… игру в индейцев!..
Сильвен снял очки, и лицо его показалось Жервезе непривычным, почти чужим.
— Ты, кажется, хотела мне еще что-то сказать?..
Жервеза бросила взгляд на тень в окне замка, словно ища поддержки.
Потом, переведя дыхание, ответила:
— Да, Сильвен… Прости меня за то, что я сказала по поводу твоей книги… Ты, конечно, имеешь право работать над чем хочешь. Для этого тебе не нужно спрашивать у меня благословения. Ты ведь, в конце концов, уже взрослый, так?
В голосе матери звучала легкая ирония, но именно это парадоксальным образом подействовало на Сильвена умиротворяюще. Он с прежней мягкостью улыбнулся Жервезе:
— Ты права, мама: я уже взрослый.
Хранительница музея не ответила на улыбку и произнесла, на сей раз с прежней твердостью:
— Ну а пока проводи меня до Ботанического сада. Половина фонарей не горит, и я почти ничего не вижу.
В тот же момент Сильвен совершенно естественным, непринужденным жестом мягко взял мать за руку:
— Конечно, мам.
Когда они уже отдалились от «Замка королевы Бланш», к нему с другого конца улицы подъехал полицейский автомобиль и остановился у входа. Когда пятеро полицейских быстро выпрыгнули из него и, словно стая гончих собак, бросились вверх по лестнице, Жервеза и Сильвен уже обогнули здание гобеленовой мануфактуры.
— Он исчез! — рыдает Надя. — Его украли!
— Успокойся, — бормочет Жан, — полиция вот-вот прибудет.
Я, почти так же взвинченная, как и они, включаю изображение с камеры 3. Детская в самом деле пуста! Кроватка на месте, простыни смяты. Окно, выходящее на улицу, широко распахнуто. Если ребенка и впрямь украли, тот, кто это сделал, должен был войти и выйти именно этим путем.
И надо же — я ведь могла все увидеть своими глазами!..
Жан изо всех сил пытается сохранить спокойствие.
— Надя, когда вы вернулись с прогулки, что ты делала? — спрашивает он.
Бедная Надя, запинаясь, говорит:
— Я… я искупала Пьеро… потом… дала ему бутылочку… и уложила его спать…
Жан подходит к распахнутому окну:
— Ты уверена, что окно было закрыто?
Надя пожимает плечами, потом слабо кивает:
— Да… я даже подумала, не открыть ли его… из-за жары… но не стала…
Жан скрещивает руки на груди и оглядывает комнату.
— А это что? — вдруг спрашивает он, неожиданно обнаружив, что ковер на полу весь пропитан водой. И, склоняясь над кроваткой, прибавляет: — Все мокрое!
Он берет в руки бумазейное одеяльце, и создается впечатление, что оно весит целую тонну. Когда Жан выжимает его над полом, вода льется ручьями.
Внезапно Жан и Надя одновременно вздрагивают: слышится сигнал домофона.
— Полиция!
— Лестница «Б», третий этаж[4], — говорит Жан, нажав кнопку домофона. Потом поворачивается к Наде: — Все уладится, вот увидишь.
Она стоит у окна гостиной и, кутаясь в пеньюар, смотрит наружу — на бывшую гобеленовую мануфактуру.
— Все было так хорошо… — со стоном произносит Надя и, отвернувшись от окна, прислоняется спиной к стене рядом с ним.
Затем в комнату входят пятеро полицейских. Все в форме, кроме одного — сутулого мужчины лет пятидесяти в кожаной куртке.
— Комиссар Паразиа, — представляется он, стараясь говорить не таким резким тоном, как, судя по всему, привык. — Вы месье и мадам Шовье?
Надя и Жан смущенно кивают.
— Я искренне сожалею о том, что у вас случилось, и уверяю вас, что мы сделаем все, чтобы вернуть вашего ребенка… Вы позволите осмотреть его комнату? — спрашивает он, в то время как один из его подчиненных ставит на диван небольшой чемоданчик и извлекает оттуда латексные перчатки и какие-то инструменты.
Жан указывает ему комнату. Я снова переключаюсь на изображение с камеры 3.
— Все мокрое насквозь!.. — пораженно шепчет один из копов.
Я включаю второй монитор, чтобы наблюдать за двумя комнатами одновременно.
Комиссар Паразиа остается в гостиной. Он обыскивает каждый уголок с профессиональной дотошностью. Потом, очень медленно, стягивает свою кожаную куртку и вешает ее на спинку стула.
— Мадам?.. — мягко произносит он, подходя к Наде, и сочувственно улыбается.
Глаза Нади полны слез.
Комиссар утешительным жестом кладет руку ей на плечо и делает знак сесть рядом с ним на диван:
— Расскажите, как все произошло…
Надя рассказывает, но ничего ценного не сообщает: пришла с прогулки, уложила ребенка, потом вернулся с работы Жан… Какой-то шорох, пустая детская, открытое окно, мокрый насквозь ковер…
Комиссар записывает показания на цифровой диктофон Olympus LK 673.
Странно, но Паразиа, судя по всему, не удивлен рассказом. При каждой новой подробности он кивает, словно именно это ожидал услышать.
Когда Надя заканчивает рассказ, один из копов просовывает голову в дверь:
— Патрон, вам стоит взглянуть…
— Что такое?
— Там, в детской… — отвечает коп, бросая удивленный взгляд на хозяев квартиры.
Комиссар выходит.
Остальные полицейские собрались в детской; они неотрывно смотрят в потолок.
— Как вы думаете, патрон, что это?
Паразиа несколько мгновений разглядывает потолок, потом издает глухое ворчание.
— Месье Шовье! — говорит он громко.
Едва войдя в детскую, Жан все понимает, и лицо его озаряется надеждой.
— Я и забыл! — восклицает он. И, указывая пальцем прямо на меня, добавляет: — Нужно пойти к ней — может быть, она что-то видела!
Глава 3
И вот они оказались возле Ботанического сада.
Сильвен знал, что по ту сторону высоких гранитных стен ночь кажется светлее. И свежее. Окруженные высокими деревьями и всевозможной растительностью тропинки уводили в царство безмолвия. Тишина была густой, плотной, насыщенной растительными запахами. Если на улицах Парижа аромат распускающейся листвы был легким, мимолетным, то здесь он пропитал стволы и стены и щедро лился в окна. Настоящий растительный Эдем, который Сильвен помнил с детства во всех подробностях.
Ботанический сад был основан еще при Людовике Тринадцатом и назывался тогда «Королевский сад лекарственных растений» — но как же он с тех пор изменился! Вначале это был обычный средневековый аптекарский огородик, устроенный в основном «ради развлечения Его Величества», — но он все больше разрастался, по мере того как природа постепенно оставляла Париж. Потом вокруг него появились мощные стены, выросли учебные корпуса, лаборатории, выставочные галереи, возник зоопарк — один из старейших в Европе. Во времена Французской революции Королевский сад превратился в Музей естественной истории. А сейчас это был один из самых красивых природных уголков во всем Париже. В Лондоне тоже был ботанический сад, в Нью-Йорке и Берлине — знаменитые зоопарки, но парижский Ботанический сад — настоящий островок зелени между Сеной, Аустерлицким вокзалом, Университетом имени Жюссье[5] и главной парижской мечетью — обладал особым, неповторимым шармом.
Все тридцать пять лет своей научной карьеры Жервеза Массон неустанно боролась за что, чтобы сохранить царящую здесь вневременную атмосферу, неизменно предпочитая реставрацию реконструкции. Однако и новшества порой бывали необходимы: новая крыша для корпуса палеонтологии, где дремали скелеты динозавров; новые витрины для экспонатов в разделе минералогии; новое оборудование для розария; ремонт фундамента огромных старинных оранжерей, построенных еще в девятнадцатом веке для тропических растений. Не говоря уже о поддержании в достойном виде знаменитой Галереи эволюции, которая представляла собой настоящий Ноев ковчег: здесь были собраны, кажется, чучела всех животных, какие только есть на свете…
Сильвен провел детство в Ботаническом саду — множество его уголков как будто специально были созданы для того, чтобы служить наилучшими местами для игр.
— Проводишь меня до дома или останешься здесь? — спросила Жервеза, уже догадываясь, каким будет ответ.
Сильвен, все еще стоявший на тротуаре улицы Кювье — северной границы сада, — не отрывал взгляда от крон высоких деревьев.
— Провожу, — сказал он тихо.
Жервеза толкнула небольшую деревянную калитку, которая распахнулась со скрипом, словно пораженные артритом суставы.
Но в саду царила глубокая тишина.
Ночной сторож, дремавший в своей будке за плексигласовой стойкой, даже не поднял головы при их появлении. Форменная фуражка сползла ему на нос, закрывая пол-лица.
— Доброй ночи, Эрве, — не без яда в голосе сказала Жервеза, слегка похлопав его по плечу. — Приятных сновидений.
«„Регулярные проверки и усиленная охрана“, ну да», — иронично подумал Сильвен. С таким-то цербером на боевом посту террористы могут запросто взорвать весь квартал. Однако сейчас угроза терактов казалась далекой и эфемерной. Мать и сын погрузились в прошлое.
Небольшой внутренний дворик, где они оказались, напоминал те, что расположены перед частными особняками квартала Марэ: вымощенный неровными булыжниками, заросший сиренью и глициниями, окруженный увитыми плющом стенами.
Здесь ароматы весенней ночи еще усиливались, поскольку не могли вырваться за пределы каменных стен. О, какое благоухание!..
Сердце Сильвена забилось быстрее, и он знал почему: по мере того как они с матерью углублялись в ночь, молодой профессор возвращался в детство.
Темнота окутала вершины кедров, и казалось, что они превзошли высотой кафедральный собор. Все выглядело волшебным: кипевшая днем жизнь растворилась в едва слышных вздохах уснувшего сада, который сейчас, когда хозяйственных построек не было видно, казался зачарованным сказочным лесом.
Они медленно шли к апартаментам Жервезы в небольшом здании эпохи Директории с окрашенным в белый цвет фасадом и ненадолго задержались у дверей зоопарка. По ту сторону турникетов виднелись погруженные в темноту клетки, вольеры, загоны, виварий. Тишина стояла как в спящих джунглях. Запахи животного мира окутали их.
Сильвен, переполняемый воспоминаниями и образами, глубоко вдохнул и замер от удовольствия.
— Ты любишь эти запахи, ведь так? — вполголоса произнесла Жервеза, которая хорошо знала сына.
Тот слегка кивнул. Его недавнее возмущение матерью исчезло окончательно.
Тщетно было этому противостоять — Ботанический сад всегда заставлял его видеть суть вещей. Стычки с Жервезой, ее тревоги, даже страх террористов — все теперь казалось ему мимолетным и незначительным рядом с органичной реальностью этого растительно-животного царства.
— Когда я сюда прихожу, я чувствую себя лучше, — признался он.
Но не поэтому ли он так
При мысли об этом Сильвен внезапно ощутил страх.
Страх от того, что он здесь и что всё вокруг такое же, как раньше. Страх, что он снова оказался в прежнем положении, утратил свою свободу — как будто Жервеза снова ее забрала. Обычно он провожал мать до калитки. Но иногда, как в этот вечер, противостоять зову сада он не мог. Как часто бывало, его инстинкт снова одержал верх над разумом, и Сильвен почувствовал, что оказался
— Сад… — прошептал он, заставляя себя двинуться с места и продолжить путь к дому матери, стоявшему на другой стороне лужайки с густой свежей травой.
Мягкий-лунный свет озарял садовые дорожки и высокие стеклянные стены тропических оранжерей, сквозь которые смутно виднелись причудливые тени деревьев и протянувшихся между ними лиан.
Сильвен напрасно пытался бороться с магией сада — силы были слишком неравны.
— Ты — часть этого сада, дорогой мой зверек, — с нежностью проговорила Жервеза, видимо догадываясь о состоянии сына. Они приблизились к дому и поднялись по трем ступенькам к входной двери. — Нам ведь не обязательно видеться только в «Баскском трактире» по четвергам. Приходи сюда почаще…
Сильвен и сам подумывал об этом, но все же решил не поддаваться соблазну.
— У меня много работы, — пробормотал он, хотя и сам понимал, что такое оправдание звучит не слишком убедительно.
— Я знаю, — с грустью сказала Жервеза. — Знаю…
Слегка ослабив на шее свой разноцветный шарф, она достала из сумочки ключи и, не надеясь на положительный ответ, предложила:
— Ты можешь переночевать здесь, если хочешь. Твоя комната ждет тебя в любое время.
— Нет, спасибо, мам, — мягко сказал Сильвен, глядя, как большой, тронутый ржавчиной ключ с негромким скрежетом входит в замочную скважину старинной входной двери: еще один, знакомый с детства звук… И после небольшого колебания прибавил: — Я посижу немного в саду. Потом Эрве меня выпустит…
Жервеза отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Даже если Сильвен отказался от ее гостеприимства, он не смог устоять перед гостеприимством сада.
Однако она ничего не сказала по этому поводу, лишь произнесла ностальгическим тоном:
— Ну что ж, сынок, прогуляйся. Этот сад — твой дом.
Но Сильвен, конечно, догадался о ее мыслях.
«Дом? Скорее уж клетка», — подумал он, но все же решил не отказываться от прогулки.
Повесив свой шарф на вешалку в холле, Жервеза включила старинную люстру. Яркий свет резанул Сильвену глаза.
— Ну что, увидимся в четверг, в «Баскском трактире»?
— А что, есть другие варианты? — спросил Сильвен с невольной горечью.
— Я всегда оставляю себе выбор, — ответила Жервеза Массон, в то время как ее сын шагнул за порог, в душистую весеннюю ночь.
Минуты не проходит, как перед моей дверью уже стоят три копа.
Один из них ударяет в дверь кулаком.
— Полиция!
Ничего не остается, как открыть дверь. В конце концов, мне не в чем себя упрекнуть.
— Полиция, откройте!
Кажется, они начинают нервничать.
Я хватаю пульт и выключаю все мониторы. Потом вскакиваю с кресла. Убедившись, что мне нечего бояться, иду к двери.
Копы за дверью уже в бешенстве.
— Если вы не откроете, мы…
— Иду, иду!
Секунду я колеблюсь, не вернуться ли мне обратно, и толком даже не понимаю почему — из страха или из желания поиграть. Но любопытство пересиливает.
— Вот, открываю, — говорю я, поворачивая колесико первого замка. Потом прибавляю: — Я заперлась на два замка, потому что сейчас дома больше никого нет.
Дверь отпирается долго: в общей сложности здесь четыре задвижки.
Когда копы видят мое лицо в проеме двери, они невольно отступают.
Я жду. Я знаю, что так всегда бывает.
— Добрый день…
Все трое, округлив от удивления глаза, входят в квартиру. Никто из них не произносит ни слова, но они, как и все, кто попадает к нам впервые, явно поражены размерами и красотой нашего семейного гнезда.
Комиссар Паразиа приближается к небольшой темноватой картине, висящей на стене над столиком с гнутыми ножками, и внимательно ее изучает. Узнал ли он Гойю? Другой полицейский пристально смотрит в огромное цельное окно во всю противоположную стену гостиной.
Действительно, при взгляде в него трудно поверить, что находишься в Париже. Скорее уж можно представить, что снаружи дом окружен настоящим диким лесом — деревьями с густыми кронами, под которыми кипит буйная природная жизнь. Весной такое ощущение сильно, как никогда. Здесь, в «Замке королевы Бланш», мы живем словно вне времени…
Я отхожу в сторону и наблюдаю за копами, не зная, как лучше себя вести. Я привыкла к роли зрительницы, но сегодня герои моих «фильмов» сами ко мне явились!
— Видеокамеры — это здесь? — резко спрашивает комиссар.
Я подхожу к нему и пытаюсь напустить на себя ироничный вид, хотя на самом деле чувствую себя все более неловко в этой ситуации.
— Хотите увидеть мою небольшую инсталляцию, так?
— Вашу… что?
— Следуйте за мной, — говорю я и, не оборачиваясь, иду неслышными шагами по восточным коврам, устилающим коридор.
Когда мы приходим в «машинный зал», копы раскрывают рот от изумления.
— Но это… невероятно!
— Ну, так вы, наконец, мне скажете, в чем дело? — спрашиваю я ворчливо.
Поделиться книгой: