Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 4
Сильвен почти час провел в розарии. Буйно цветущие розовые кусты, окружавшие корпус минералогии, в темноте казались единым телом громадного дракона, который уснул, обвившись вокруг здания. На некотором расстоянии от него обсаженная розовыми кустами аллея превращалась в туннель — ветви переплетались над ней, образуя благоухающий свод. Цветочный аромат, еще усилившийся с наступлением ночи, щекотал ноздри и гортань молодого профессора. Сильвен лег на скамейку и закрыл глаза; понемногу его начала убаюкивать симфония запахов и звуков. Несмотря на отдаленный шум автомобилей на улице Бюффона, вой полицейской сирены, доносившийся со стороны гобеленовой мануфактуры, и отзвуки грохочущих товарных поездов, слышавшиеся со стороны Аустерлицкого вокзала, у Сильвена было ощущение, что он выпал из времени.
Сколько часов он провел здесь, на этой самой скамейке, с Габриэллой? Целыми ночами, при полной луне, двое детей лежали на скамейке под розовыми кустами, словно двое спасшихся после кораблекрушения, которых выбросило на необитаемый остров.
Ощущая спиной шероховатую деревянную поверхность с облупившейся краской, Сильвен улыбнулся старым воспоминаниям. Он вспомнил и ритуал «романтической встречи», который предшествовал каждой игре.
Он был неизменным: с наступлением весны Сильвен и Габриэлла каждый вечер встречались в беседке, стоявшей на небольшом возвышении, над аллеями цветочного лабиринта. Она располагалась в западной части сада, той, что была ближе к главной парижской мечети. Изначально здесь была мусорная свалка, но потом художники полюбили приходить на холм и рисовать вид сверху — лабиринт окруженных цветами и кустарниками дорожек, изогнутый в виде улитки. И в 1792 году на вершине холма была воздвигнута небольшая беседка из стали и бронзы — первое сооружение такого рода во всем мире!
В этой похожей на колоколенку беседке, возвышавшейся над Ботаническим садом, словно сторожевая башня, дети встречались, как только их родители засыпали. По правилам Габриэлла приходила на место первой. Игра начиналась.
Сильвен вспоминал реплики почти дословно.
— Я — прекрасная дама, о которой ты всегда мечтал! — торжественно произносила девочка. — Ты — странствующий рыцарь, которому суждено меня освободить!
Прижавшись спиной к одному из столбиков беседки, словно бы прикованная к нему, Габриэлла старалась напустить на себя суровый и зловещий вид, подобающий ее пророчествам, — и даже голос ее преображался, становился глухим и гулким, когда она говорила:
— Но будь осторожен, Сильвен: это место — вовсе не стальная беседка, а видимая часть страшного монстра, который спит под землей вот уже много веков!..
Глаза Габриэллы возбужденно блестели.
— Трава проросла сквозь его плоть… Деревья пустили корни в его тело… И если ты будешь слишком сильно шуметь, этот дракон проснется и проглотит нас обоих!.. Потому что эта беседка — его пасть!..
И, неожиданно улыбнувшись, она лукаво добавляла:
— Если бы ты знал, сколько влюбленных пар он уже проглотил!..
Габриэлла была его подругой, его компаньонкой по играм. Несмотря на то что на самом деле она была внучкой Любена, главного смотрителя зоопарка, двое детей росли как родные брат и сестра. Они вместе учились, вместе проводили свободное время после школы, вместе отдыхали на каникулах. У них даже была общая спальня (по крайней мере, поначалу) — мансарда под самой крышей в одном из музейных корпусов. Жервеза поощряла их дружбу: она была довольна, что у ее сына есть как бы сводная сестра.
Но вот «влюбленными» они не были, о нет! От этого Сильвен себя оберегал. С самого раннего детства все связанное с этим чувством повергало его в глубокое смущение. Такое же смущение он испытывал в присутствии матери, когда они смотрели по телевизору фильм и герои его — влюбленная пара — вдруг начинали целоваться взасос. При виде этого Сильвен, избегая смотреть на мать, выходил из комнаты, поскольку на экране было нечто такое, «о чем не говорят вслух».
При этом новом воспоминании Сильвен рассмеялся. Его смех разнесся под сводом из переплетенных веток, но, впрочем, почти сразу оборвался, словно увял, как опавший лепесток розы, в этот момент коснувшийся его щеки — нежно, как детская ладошка.
— Кожа Габриэллы… — тихо произнес он, удивившись звуку собственного голоса.
Ее кожа?.. Еще одна запретная тема! Не то чтобы их родители были особенно строгими в плане сексуальных запретов, но в отношении детей друг к другу проявлялась слишком ранняя, недетская стыдливость.
Они слишком хорошо друг друга знали, чтобы быть романтичными влюбленными. Любые проявления чувственности подспудно воспринимались ими как нечто вроде инцеста. И потом, зачем было разрушать уже существующие отношения какими-то другими? Ведь сейчас у них был целый мир, которым они правили сообща: мир цветов, деревьев и животных.
Поднимаясь со скамейки, Сильвен подумал: «Животные…» Затем прищурился, всматриваясь в строения зоопарка, едва различимые в темноте.
Одним из любимых развлечений у них с Габриэллой были ночные вылазки в зоопарк.
«Это они — настоящие люди!» — говорил Сильвен, перевирая какую-то из услышанных от матери теорий.
Идя по дорожке и машинально проводя рукой по густым зарослям зелени, молодой профессор воочию видел себя, готовящегося незаметно стащить универсальный ключ Любена, отпирающий любую клетку. При этом воспоминании Сильвен ощутил настоящую гордость за себя, которая приятно согрела душу. Он чувствовал, что буквально растворяется в собственном прошлом.
Много ли на свете таких детей, которые могут проникнуть ночью в зоопарк и открыть там любую клетку? Много ли подобных юных авантюристов знал зоопарк при парижском Музее естественной истории, основанный в 1794 году, за всю историю своего существования?
О, разумеется, Сильвен и Габриэлла были слишком осторожны для того, чтобы заходить в клетки тигров, волков или медведей! Но ведь были еще птичий вольер, загон с оленями, фазаний двор, «дом хищных птиц» и конечно же обезьянник, — всего этого им вполне хватало для счастья.
В памяти Сильвена словно прокручивались кадры фильма. Ночь. Он и Габриэлла стоят перед обезьянником. Несмотря на темноту, Сильвен с легкостью открывает клетку белых обезьян. После секундного колебания дети входят внутрь. К их огромной радости, обезьяны не разбегаются, лишь немного перемещаются, освобождая для гостей почетные места — пенек для Габриэллы, автомобильную шину для Сильвена. Когда дети садятся, обезьяны собираются вокруг них. Сильвен и Габриэлла говорят с ними — рассказывают о своей жизни, своих мечтах, своих снах, — как будто на посиделках у родственников…
— Габриэлла… — прошептал Сильвен, оказавшись в центре лужайки.
Печаль озарила его воспоминания. Каждый миллиметр сада был живой декорацией, на фоне которой прошла самая счастливая пора его жизни.
— Габриэлла, так ты совсем забыла про этот сад?..
Подумав об этом, он ощутил ком в горле.
Он вдруг осознал: по мере того как он пересекает лужайку, направляясь в сторону зоопарка, ему все сильнее чудится идущий оттуда неслышный зов. Даже скорее приказ! Немое повеление, которому он не может — или не хочет? — противостоять.
— Ну а почему бы и нет, в конце концов? — вслух произнес Сильвен, рассекая густые заросли анютиных глазок, словно спортсмен на соревнованиях по бегу с препятствиями.
Затем он оказался в Альпийском садике — удивительном природном анклаве, где ученые-ботаники воссоздали климатические условия разных уголков планеты. Словно переходя реку вброд по выступающим из воды камням, Сильвен обошел весь земной шар, сделав несколько шагов; при этом он машинально произносил про себя, как в детской считалке: «Фудзияма, Гималаи, Севанны, Пиренеи, Предальпы, Балканы, Аризона…»
Под ногами профессора как будто переворачивались страницы географического атласа. Мох, лишайник, голые скалы с искусственными расселинами… С каждым очередным шагом он оказывался в новой стране, как мифический гигант, обегающий землю.
Но Альпийский садик не был планетой, и путешествие закончилось у каменной стены.
Сильвен глубоко вздохнул и прижал к ней обе ладони.
По ту сторону стены был мир животных, который жил своей отдельной жизнью.
Профессор вполне мог обогнуть это препятствие и перепрыгнуть через турникет на входе. Но такой путь показался ему слишком легким, недостойным его детских воспоминаний.
«Такое место не заслуживает, чтобы я входил в него как заяц в метро!» — думал он, цепляясь за выступы грубых шероховатых камней.
Он снова вспомнил о Габриэлле: она обожала проникать в сад именно этим путем. Обычно она перелезала через стену первой, а Сильвен подстраховывал ее снизу.
И вот перед ним появился зоопарк.
— Мой дом, — прошептал он, спрыгнув по ту сторону стены, возле ряда клеток с хищниками.
Копы не могут в это поверить! Они оглядывают комнату выпученными глазами. Даже комиссар Паразиа ошеломлен.
Я начинаю лекцию:
— Принцип простой. В «Замке королевы Бланш» одиннадцать квартир. На каждую — по два экрана.
Один из копов подходит ближе к мониторам и смотрит на них так благоговейно, как будто перед ним — коллекционные гоночные автомобили.
— Такие же, как в министерстве!..
Я не могу удержаться, чтобы не похвастаться:
— Да, так и есть. Модель SONY V-GX 438 еще не поступила в продажу в Европе, но уже используется в системе видеонаблюдения наиболее важных правительственных зданий. Это истинное чудо технологии HD.
Я беру пульт, включаю один из мониторов и постепенно увеличиваю изображение. Мы видим пустую гостиную, потом журнальный столик, коробок спичек на нем…
— Эту систему изобрели по заказу NASA, — прибавляю я.
Полицейские застывают на месте.
— Охренеть!.. — наконец произносит один.
Я улыбаюсь, наслаждаясь произведенным эффектом. Я почти забываю, зачем они здесь.
Точно так же реагируют мои друзья, когда я привожу их сюда — хотя такое случается нечасто: это святилище заслуживает почтения! Я наслаждаюсь, видя на лицах копов изумление и недоверчивость.
— Так приятно погружаться в жизнь других людей… — признаюсь я и указываю на первый экран. — Вот месье Уэрво. Заканчивает один из своих кроссвордов… Потом он встанет с кресла, снимет халат, сменит пижаму, которую носил уже три дня, и ляжет спать. Перед сном он с четверть часа будет смотреть на фотографию жены. Иногда он даже плачет…
Произнося эти фразы нарочито равнодушным тоном, я наблюдаю за реакцией пяти мужчин и чувствую, что они приходят все в большее замешательство.
Второй экран.
— Это мадемуазель Гарнье. Она учительница музыки в консерватории Тринадцатого округа. Каждый вечер она слушает одну и ту же запись — свою игру, которую однажды передавали по радио, еще в семидесятые. И всегда аплодирует в конце. А потом убирает кассету в футляр, отделанный изнутри красным бархатом.
Один коп наклоняется почти вплотную к соседнему экрану, словно не верит своим глазам.
— А здесь у нас… Иван и Бернар.
Полицейские с каждой минутой выглядят все более смущенными. Вид двух стариков семидесяти лет с лишним, голых (если не считать кухонных фартуков), сидящих за столом и готовящихся приступить к трапезе — яйца всмятку, — повергает их в шок.
— Это невероятно! Они… как будто нарочно это делают!..
Тут я выдаю свою коронную фразу, которая неизбежно должна прозвучать в ходе любой подобной беседы:
— Если бы вы знали, до какой степени люди нуждаются в том, чтобы за ними наблюдали!.. Те, кто смотрит на них — я, вы, мы с вами, — заставляют их существовать. С персонажами в обычном телевизоре дело обстоит, в сущности, точно так же…
Полицейские вздрагивают: оба старика в этот момент одновременно поворачиваются и смотрят в объектив. Потом подмигивают и приветственно поднимают свои овальные чашечки для яиц, словно кубки.
— Но они… как будто знают, что мы их сейчас видим!
— Конечно знают, — отвечаю я таким тоном, как будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся.
Полицейские пораженно молчат. Я продолжаю:
— К вашему сведению: я ничего этого не устанавливала. До того как мои родители купили «Замок королевы Бланш», тут была психиатрическая лечебница. Я только отремонтировала оборудование. Моим родителям наплевать: их почти никогда нет дома…
Комиссар хочет что-то сказать, но я его опережаю:
— Большинство наших жильцов были против того, чтобы в их квартирах оставались видеокамеры. Но демонтаж всего этого оборудования стоил бы кучу денег, потому что в каждой комнате — целая сложная система видеонаблюдения. Папа ограничился тем, что снизил жильцам арендную плату. Так или иначе, он не слишком нуждается в деньгах.
— Но это настоящий скандал! — с возмущением говорит комиссар Паразиа, быстро отворачиваясь от экрана, на котором видно, как пара занимается любовью.
Мужчина на экране бросает взгляд в объектив и выключает свет.
— Месье Брико и его новая подружка, — поясняю я.
— Это же вуайеризм!
— Я предпочитаю называть это «здоровым любопытством». Все эти люди согласились, чтобы за ними наблюдали. Можете проверить все арендные договоры. Там, в частности, оговорено, что эти кадры не транслируются публично и не сохраняются в записи. Только непосредственное наблюдение.
Паразиа снова хочет что-то сказать, но тут его взгляд падает на экран, где он видит гостиную в квартире Шовье. Жан и Надя по-прежнему сидят на диване. Он и она в слезах. Перед ними стоит переносная колыбелька сына, которую они машинально покачивают. Жан гладит Надю по голове и шепчет ей что-то утешительное. Однако на лице у обоих — полное отчаяние. На мгновение я даже немного теряюсь.
Их голоса, пронизанные болью, звучат из колонок:
— Не волнуйся, дорогая… Они его найдут.
— Перестань…
— Все будет хорошо… Говорю тебе: все будет хорошо…
Жан поднимает голову и смотрит в объектив:
— Полицейские расспрашивают малышку — может быть, она что-то видела…
После этих слов комиссар Паразиа, спохватившись, вспоминает, зачем он здесь. Он переводит на меня яростный взгляд и рычит:
— Но вы… ты… вообще, сколько тебе лет?
— Через неделю будет четырнадцать. А что?
Глава 5
Все животные спали.
Сильвен слышал тихое похрапывание тигров, львов и пантер, доносящееся из клеток хищников.
Он приблизился к обветшалой ротонде, которую образовывали восемь клеток. Сейчас в мирно спящих огромных кошках в бархатистых шкурах, источавших терпкий мускусный запах, не было ничего угрожающего.
— Леон, старина… — произнес Сильвен вполголоса, приседая и просовывая слегка дрожащую руку сквозь прутья клетки.
Его пальцы коснулись гривы, но лев даже не проснулся — царь зверей по-прежнему пребывал в мире своих снов и лишь иногда издавал глухое рычание, царапая когтями каменные плиты пола.
Сильвен погладил его, ощутив, как под теплым мехом бьется сердце животного. Ему не хотелось убирать руку — он не боялся. Леон узнал его даже сквозь сон. Кому-нибудь другому хищник, возможно, уже откусил бы руку.
Сильвен провел так несколько минут, словно заряжаясь от льва энергией, которая помогла бы ему лучше видеть в темноте. Когда он поднялся и двинулся дальше, он видел почти так же хорошо, как днем. Впрочем, Сильвен не заблудился бы тут и с завязанными глазами — он знал это место как свои пять пальцев. Он шел вдоль клеток, рассеянно проводя рукой по стальным прутьям.
Дальше было длинное строение с матовыми стеклами — виварий, к которому примыкал обычный прозаический курятник. Дальше, на краю небольшого пруда, терлись друг о друга две свиньи-пекари. К их шкурам кое-где пристали остатки еды.
Сильвен медленно, как сомнамбула, шел мимо клеток, загонов, вольеров, различая каждого из обитателей с удивительной четкостью.
Габриэллу всегда поражала эта его способность. «Ты — мои глаза!» — говорила она, нежно проводя рукой по его лицу в подражание слепым, изучающим чужие черты на ощупь.
В те времена, как и в этот вечер, животные дружелюбно принимали юных гостей, словно инстинктивно сознавали, что те принадлежат к тому же виду, что и они сами.
Полюбовавшись при лунном свете на хищных птиц, Сильвен вернулся к диким зверям. Ему нравилось ощущение скрытой угрозы, исходящее от их громадных сильных тел.
Медведи спали в своем рву, похожие на три заросших густой травой холма. Недалеко от них спали волки, прижавшись друг к другу. При малейшем шорохе голова каждого животного инстинктивно подергивалась.
Единственным не спящим часовым в этом сонном царстве оказался огромный нахохлившийся филин, который недружелюбно взглянул на незваного гостя.
— Привет, — прошептал ему профессор. — Все в порядке.
Филин сидел не шелохнувшись. Только голова его поворачивалась, словно сама по себе. Потом он гулко ухнул.
Сильвен улыбнулся, но почти сразу же ощутил внезапный резкий спазм в груди.
— Что-то здесь не так… — прошептал он, охваченный недобрым предчувствием.
В следующее мгновение ночную тишину прорезал громкий крик.
Глава 6
— Да что ж такое?..
Охваченный паникой, Сильвен бежал от одной клетки к другой, не в силах понять, что происходит. Все животные выли, ревели, визжали в ночи, и этот общий хор разрывал не только его барабанные перепонки, но и все тело — он с детства ощущал испытываемый животными страх как собственную физическую боль, и сейчас она нарастала с каждой минутой, поднимаясь откуда-то из живота. Он чувствовал жжение в груди и в горле. Голова буквально взрывалась изнутри.
— Что случилось? — простонал Сильвен, хватаясь за голову. — Что на вас нашло?..
Он понимал, что лучше остановиться и не двигаться какое-то время, поскольку любое движение лишь усиливало боль. Но он
Мечась от одной клетки к другой, он вглядывался внутрь сквозь прутья и стальные сетки и с ужасом убеждался, что ВСЕ животные присоединились к адскому хору.
Волки выли, вскинув голову к небу. Хищные кошки издавали глухое рычание, которое постепенно усиливалось. Обезьяны испускали вопли, напоминающие истерический хохот — резкий и отрывистый, как треск автоматной очереди. Птицы тоже проснулись, и каждая издавала громкий боевой клич. Что уж говорить о слоне? Он трубил, словно иерихонская труба, перекрывая все остальные звуки. Он явно был солистом этой звериной оратории.
Сильвен дрожащим голосом окликал животных по кличкам, пытался успокоить — но тщетно.
Когда он заметил, что хищные птицы пристально смотрят на него, не переставая при этом кричать, он понял, что все его усилия бесполезны.
Впервые в жизни профессор, выросший рядом с этими неожиданно обезумевшими животными, чувствовал, что совершенно не владеет ситуацией.
«Ты не понимаешь, — казалось, говорили ему их жестокие и в то же время отчаянные взгляды. — Ты больше не один из нас».
— Я схожу с ума!.. — произнес Сильвен, стискивая пальцами виски, чтобы вернуть себя к реальности. — Схожу с ума…
Не могло быть ничего более реального, чем эти крики.
В этот момент луна вышла из-за облаков.
И тогда он увидел…
— Господи, я совсем про них забыл!..
Сильвен вздрогнул, чувствуя, как боль еще усиливается.
Все это время он как будто бессознательно избегал той клетки. Как будто старался к ней не приближаться.
Это из-за них начался весь этот безумный концерт?..
Обуздав свой страх, Сильвен осторожно приблизился к большой клетке, как будто опасаясь, что каждое его движение может стать причиной чего-то непоправимого.
— Не может быть! — наконец выдохнул он, не веря своим глазам. — Белые обезьяны исчезли!
Глава 7
Жервеза, бледная как смерть, проговорила:
— Ничто не разрушено, не взломано…
На всякий случай потрогала замок, после чего подтвердила:
— Заперто.
— Но все белые обезьяны исчезли, — констатировал Сильвен.
Хранительница ничего не ответила и отошла от клетки, пораженная и испуганная. Взглянув на мать, Сильвен только сейчас осознал, до чего экзотично она смотрится: в кашемировом халате, мягких сиреневых шлепанцах и неизменном разноцветном шарфе, Жервеза Массон выглядела английской леди времен Второй мировой войны, разбуженной авиационным налетом. В бледном свете луны вся сцена напоминала какой-то романтический кошмар.
— Но что же могло случиться? — наконец произнесла она, поворачиваясь к сыну. — Ты уверен, что ничего не заметил? И кстати, что ты вообще делал в зоопарке в такое время? Я думала, ты прогуляешься по саду минут десять и пойдешь домой…
Она не ждала ответа на свои вопросы. Сильвен знал свою мать и понимал, что она произносит все эти риторические фразы, чтобы как-то справиться со смятением, вызванным отсутствием обезьян… а также любых объяснений их загадочного исчезновения. В случае чего на нее ляжет вся ответственность. И было из-за чего беспокоиться: в связи с угрозой новых терактов, вызвавшей массовый психоз, многие должностные лица уже лишились своих мест. Поэтому сейчас Жервеза в волнении расхаживала из стороны в сторону, словно львица, у которой похитили львят.
«Ну и дела!» — подумал Сильвен, пытаясь собраться с мыслями.
Хотя для него самого эта история не могла иметь никаких неприятных последствий, он был потрясен не меньше матери. Прошло десять минут с тех пор, как он разбудил ее отчаянным стуком в дверь и привел к опустевшей обезьяньей клетке. Животные к этому времени успокоились, хотя их крики продолжали отдаваться в ушах Сильвена. Но белые обезьяны… не могли же они испариться! Он пытался вспомнить, были ли вообще случаи похищения животных за всю историю Ботанического сада. Даже знаменитый жираф, подарок тунисского бея, приведенный из Марселя летом 1827 года, мирно прожил в зоопарке до конца своих дней, и никто не пытался его украсть — разве что каждый посетитель непременно желал его погладить.
— Может быть, они спрятались? — предположил Сильвен. У него не укладывалось в голове, что пять обезьян размером с двенадцатилетних подростков могли вот так просто исчезнуть из небольшого зоопарка в центре современного мегаполиса с десятью миллионами жителей!
Поделиться книгой: