Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну вы скажете! – воскликнула она с насквозь деланым возмущением.
Всё. Картина Репина «Приплыли». Разговор, порой умело Митей направлявшийся, достиг точки, за которой плавненько переходил в иное качество.
Он и перешел. Минут через десять Митя отъезжал от Буденного, шестьдесят восемь, в самом радужном настроении. Где-то на середине болтовни незаметно перешли на «ты», а в конце Юля, она же Джульетта (ничего и против такого обращения не имевшая), согласилась пойти с ним послезавтра в кино, на последний сеанс в Дом культуры автоколонны. Там снова показывали «Всадника без головы» – Митя его видел два раза, но с удовольствием посмотрел бы и в третий, а Юля, как оказалось, не видела вообще. Очень подходящий фильм, чтобы вести на него девочку, особенно такую вот нетронутую, – и любовь есть, и роковые страсти, и пейзажи красивые. Одно плохо, с его точки зрения: не те времена в фильме, чтобы главная героиня светилась в купальнике. Это, конечно, жирный минус.
Он быстренько обдумал кое-что с практической точки зрения. В этом ДК последний ряд, пожалуй, самый удобный среди всех аюканских киношек – для тех парочек, что пришли не только фильмом полюбоваться. Не зря билеты на последний ряд там нужно покупать с утра, иначе разберут. Однако Юльку на последний ряд пока что сажать рано – с ней не стоит гнать лошадей, тут нужно не спеша, мелкими шажочками, а то спугнешь раньше времени…
Он остановился у небольшого деревянного магазинчика – купить сигарет, не рассчитал как-то и нетронутую пачку в сумку не положил. Наплевать, магазинов с сигаретами тут была куча. Взяв «Стюру»[20] и выйдя на улицу, прежде чем нахлобучить шлем, позвал:
– Девушка, а девушка!
– Что? – обернулась неторопливо проходившая мимо девчонка.
– У вас ножки, как у моей кошки…
– Дурак, – сказала она беззлобно и пошла дальше.
Правильная была девочка – обижаться на эту старую мелкую подколку как-то и не полагалось. Да и Доцент всерьез к ней клеиться не собирался – некоторые вещи происходили прямо-таки на автопилоте, чтобы постоянно держать себя в тонусе. Наше дело – зацепить по мелочи, их дело – легонечко огрызнуться и пройти мимо, правила старой игры знают все…
Пачку он, как обычно, распечатал на свой фирменный манер – не надорвал широкую ленту-бандерольку, а старательно отодрал фольгу примерно с трети торца пачки, возле бандерольки. (Стреляя у него как-то сигарету, Карпуха фыркнул: «Доцент, если пойдешь кого убивать, табачок не бери. Если оставишь пустой такую вот пачечку возле жмурика, мы тебя мигом по ней вычислим».)
Проехав два квартала, остановился. Не просто хорошее место для перекура – такое, где можно сочетать приятное с полезным. Улица тут кончалась, упираясь в громадный пустырь, на котором явно собирались возводить новый микрорайон: прорыли несколько канав, несомненно, для труб, подогнали парочку экскаваторов, забили изрядно колышков с натянутыми ленточками, судя по размерам отмеченного пространства, предназначавшихся, чтобы отметить будущие котлованы для фундаментов.
Крайний дом справа оглашал улицу музыкой. Как водилось в обычае в частном секторе, кто-то из обитателей присобачил на забор у ворот выкрученный из радио динамик, подключил его к магнитофону и теперь давал бесплатные концерты округе. Округе протестовать не полагалось – лишь бы не орало очень уж оглушительно и исключительно до двадцати трех ноль-ноль, как предписано правилами. Взрослые таким не баловались – так что там, сто процентов, жил кто-то чуть постарше или помоложе Доцента.
Заглушил мотор, издали услышав знакомую музыку, сопровождавшую ритмичные удары тарелок. Закурил и в сотый, наверное, раз с удовольствием слушал шлягер танцплощадок этого лета – песню из фильма «Генералы песчаных карьеров». Слова были насквозь незнакомые – кто бы в Аюкане знал португальский? – но за душу брали, как и мелодия, растекавшаяся, как река, широкая и спокойная, над вечерним морским берегом – Митя, как все, прекрасно помнил кадры, с которых фильм начинался под песню. И, как все, в который раз не мог найти ответа: в самом деле в песню на португальском вставлены русские словечки «сибирский зэк» или это совпадение?
Если слушать сто раз и попытаться передать на русском, получалось примерно следующее:
Будь это английский, в конце концов с грехом пополам справились бы, но знающих португальский нет и в инязе… Смастеривший динамик неведомый меломан песню, конечно, подцепил там, где и они трое, – в кино. Пластинок с ней в продаже еще не было, фирма «Мелодия» раскачивалась долго, и журнал «Горизонт» не спешил. Вот и пришлось действовать испытанным методом: приходили в кино с магнитофонами на батарейках – во второй раз, чтобы точно знать, когда начнется песня, на каких кадрах. Заранее, на пару минут, включали маг и, когда песня должна была вот-вот зазвучать, снимали с паузы, поднимая перед собой прилагавшийся к магнитофону микрофон на проводе. Простенько и эффективно. Звук с экрана был такой сильный, что записывалось отлично. Вот и расхаживала потом вечерком по городу молодежь с магами, из которых неслись шлягеры – «Генералы», «Золото Маккены» и из многих других фильмов, по вкусу владельца магнитофона.
Вслед за песней из «Генералов» завопил какой-то ему совершенно незнакомый импортный ансамбль, ничуть не понравившийся. Доцент завел мотор и поехал себе дальше, на пустырь, чтобы, миновав его, забросить предпоследнюю телеграмму на аптечный склад, ту самую, из-за которой стараниями дуры Никифоровны пришлось делать крюк в километр, а уж потом кинуть в Общество слепых.
Едва он оказался на пустыре, движок засбоил, чихнул пару раз и замолк намертво. Симптомчики были насквозь знакомые, так что Митя отнесся к происходящему философски. Не размениваясь на маты-перематы, поставил мотоцикл на подножку, вытащил из сумки с инструментом два гаечных ключа и отвертку. В два счета свинтил карбюратор, отвинтил толстый коротенький болт внизу, отверткой выкрутил жиклер – пузатенький винтик золотистого цвета с отверстием чуть пошире волоска. Посмотрел его на свет, покривил губы: старый, прекрасно знакомый диагноз: соринка попала. И лечение моментальное – продуть жиклер и поставить все на место. Да еще матернуться лишний раз в адрес неведомого хозяйственного типа, который спер фильтр, пока Митя торчал в магазине. Фильтр – всего-навсего круглая сеточка из тонкой проволоки, ничем не закреплен, вставляется в горловину бака. А крышка бака не запирается, отвинтить ее – вмиг. Кто-то отвинтил, спер фильтр, завинтил крышку и затерялся в безвестности. А обнаруживаешь такую покражу не раньше чем вновь станешь заправляться – по другой надобности никто крышку не откручивает. Мелочовка, а поди найди в «Спорт- товарах»…
Движок, как и следовало ожидать, завелся с полпинка. Ну, Митя и рванул со склада по прямой на Крутоярскую, к Обществу слепых. За три года он тамошний адрес усвоил прекрасно: телеграммы на общество так и шли – Крутоярская, сорок восемь, Общество слепых. А загадочное для постороннего «Крутоярская, сорок восемь, дом 2» означало стоявший за главным зданием, невидимый с улицы двухэтажный кирпичный домик на восемь квартир, где жили преподаватели – и из слабовидящих, и совсем незрячие. У слепых была своя школа, конечно, с весьма облегченной программой, вовсе исключавшей те предметы, где требовалось писать, чертить, разглядывать таблицы или схемы.
Жительницу третьей квартиры, куда телеграмма адресована, он давно знал – Анна Фёдоровна Градова, добродушная тетушка предпенсионного возраста, телеграммы получавшая часто. С потерей зрения процентов на пятьдесят. Зимой не раз поила его чаем (как поступали многие понимающие люди в частной застройке), что в морозы было очень пользительно. Попутно болтали за жизнь. Только два пунктика у нее было – то уговаривала поступать в институт, то жениться – вообще-то уговоры взаимоисключающие: тяжеленько было бы студенту содержать жену на стипендию…
Судя по незнакомой фамилии-имени-отчеству и содержанию телеграммы, тетушка там больше не жила. Но что с ней, Доцент не знал – с месяц ей телеграмм не было. Либо вышла на пенсию и уехала к дочке в Манск, как давно планировала, либо… Нет уж, о втором варианте думать не хотелось: крепкая была тетушка, без хронических хворей. Но мало ли что с людьми случается…
Он въехал в ворота, распахнутые днем и ночью, на малой скорости обогнул главное здание, подкатил к знакомому домику. Тишина и безлюдье – слепые по обширному асфальтированному двору обычно не разгуливали, очень уж легко было потерять ориентацию. По бетонной лесенке в пять ступенек поднялся на первый этаж, требовательно, как обычно, на тот же гестаповский манер, надавил кнопку звонка. В квартире послышалось насквозь знакомое «крулы-курлы» музыкального звонка, а там и довольно уверенные шаги.
Дверь открылась, и Митя форменным образом в землю врос.
Такая открыла дверь, такая… Постарше его лет на несколько, но вряд ли намного, в коротком красном халатике без пуговиц, с широким пояском, завязанным бантиком, с короткими рукавами. Светлые с рыжинкой волосы гораздо ниже плеч, зеленые глазищи – отчего-то зеленоглазые ему в жизни попадались редко, а уж с такими глазищами цвета яркой весенней травы… Красивая – обалдеть. Фигурка идеальная, а уж высоко открытые куцым халатиком ножки… «Русалка», – подумал он восхищенно. Русалки такими и должны быть, если они все же есть…
Кое-какие наблюдения моментально пронеслись у него в голове. Три года сюда ездил, слепых навидался и ошибиться не мог, взгляд у нее был характерно невидящим, как почти у всех здесь. Один существенный нюанс: у родившихся слепыми женщин, пусть и красивых, в лице обязательно присутствовал некий трудно описуемый словами, но прекрасно знакомый наметанному глазу дефект. Которого в данном случае не наблюдалось. Но она безусловно слепая, и крепенько: в глаза ему не смотрит, уставилась куда-то сквозь него, халатик на груди изрядно распахнулся, а она его не приводит в порядок. Жалко: такая отпадная девушка, и слепая…
Он, конечно, от такой красоты немного прибалдел, но язык не отнялся – не школьник, в конце-то концов, всяких повидал. Спросил сухо-профессиональным тоном, как обычно:
– Каразина Марина Олеговна здесь живет?
– Это я, – ответила она.
Голосок был приятный, под стать остальному.
– Вам телеграмма, – сказал Митя и добавил обычное для этого месте присловье: – Вам почитать?
– Да, пожалуйста, – сказала она спокойно.
– «Прибыл контейнер, транспорт предоставляется. Товарный кассир Данилова».
Он в глаза эту Данилову не видел, но три года знал заочно – все телеграммы насчет контейнеров за ее подписью шли.
– Ну наконец-то! – радостно воскликнула зеленоглазая Марина. – А я вещи жду-жду…
– Вам ведь телеграмма понадобится, – сказал Митя. – Вот, возьмите.
Тоже привычно коснулся уголком телеграммы ее пальцев на правой руке – обручального кольца нет, ага – и девушка с явной сноровкой, на ощупь, сложенный вчетверо бланк взяла. Кое-какой навык слепой жизни имеется… Ну, мало ли от чего вполне здоровые люди слепнут…
– Значит, теперь вы здесь живете?
– Теперь я.
Митя спросил с искренним интересом:
– А что с Анной Федоровной?
– Вы знакомы?
– Я ей три года телеграммы возил, – сказал Митя, – Что с ней?
– Она на пенсию вышла, поехала к дочери в Манск.
Митя облегченно вздохнул:
– Ну вот и ладушки. А то ведь всякое думалось… Хорошая тетушка. Чаем меня частенько поила, за жизнь разговаривали…
Марина сказала:
– Чаем и я вас напоить могу. Радостную весточку привезли, я неделю ждала… У меня как раз чайник вскипел. Вы не торопитесь?
– Это я удачно зашел, – процитировал Митя героя кинокомедии. – Да нет, никуда не тороплюсь. Ваша телеграмма была последняя, у меня смена кончается…
– Захлопните. – Она посторонилась.
Входя в крохотную прихожую, Митя оказался с Мариной совсем рядом. Духами от нее пахло приятными, а уж подраспахнувшийся на груди халатик на дистанции ближнего боя являл собою зрелище крайне эстетическое. Надо бы ей сказать про халатик, но неловко как-то…
Прихожая была пустехонька – ни знакомого зеркала, ни вешалки, ни разноцветного половика, вязанного из толстой шерсти. И комната, он отсюда видел, решительно переменилась: только тщательно застеленная кровать, железная, казенного вида, как те, что когда-то стояли у них в пионерлагере, на полу подключенный к розетке магнитофон, в точности такая, как у него, «Весна-06», со стопочкой кассет рядом, да на крючке, на вешалке, короткое джинсовое платьице. Самого что ни на есть излюбленного парнями фасона: на пуговицах сверху донизу, если не торопиться, можно качественно устроить то, что, как рассказывал Катай, на зоне у них называлось «сеанец делать»[21].
Кухня обставлена столь же спартански: типичный столик из столовки – бледно-зеленая пластмассовая крышка, на тонких черных железных ножках-трубках, два таких же стула. На подоконнике, на железных подставках – сковородка и кастрюля, третья, пустая, явно предназначалась для стоявшего на плите чайника. Пара чашек, какие-то кулечки…
– Вы садитесь, – сказала Марина, довольно уверенно двигаясь по кухне, ставя на стол чашки и высыпая на блюдечко конфеты из одного кулька. – Завхоз всего принес по два – стулья, чашки, в расчете на гостей. Только гостей пока что не было – тут с этим проблемно чуточку… Вас как зовут?
– Митя, – сказал Митя.
– А меня… Ой! Что это я… Вы же меня называли по фамилии-имени-отчеству… Марина.
– Красивое имя, – сказал Митя. – Вот только вам как-то не вполне соответствует.
– Почему?
– Марина – это ж значит «морская». К синим глазам идеально бы подходило, а у вас зеленые… но все равно красивые.
Она тихонько рассмеялась:
– Митя, похоже, вы никогда на море не были… А я с родителями два раза была в Ялте. Море часто как раз зеленое…
– Не бывал, не знаю… Буду знать теперь.
– А такой вот нескромный вопрос… Вам сколько лет? У вас голос молодой.
– Что ж тут нескромного? – сказал он. – Это женщинам такой вопрос задавать нескромно… – И для солидности, что ли, решил прибавить годочков. – Двадцать два.
– Учитесь и подрабатываете?
Митя про себя усмехнулся: сто раз слышал такой вопрос от самого разного народа. Вот только за все три года не было у них ни одного студента, пришедшего бы подработать. И студенток тоже, что чуточку печально…
– Да нет, – сказал он. – Постоянно работаю. На учебу не то чтобы не тянет, просто-напросто решительно не представляю, куда пойти, куда податься…
Вообще-то у этой поговорки было и окончание: «…кого найти, кому отдаться?» – но сейчас оно не годилось.
– А это не скучная работа?
– Марина, вовсе даже наоборот!
– У вас в голосе словно бы и восторг даже…
– А почему бы и нет? – сказал Митя. – В жизни бы не смог как пришитый с восьми до пяти у станка стоять или за столом сидеть. Жизнь очень вольная – каждый день новый маршрут, никогда не повторяется, кучу разных людей встречаешь, кучу интересного узнаешь, а платят побольше, чем инженеру.
– Понятно. Женаты, наверное?
– Бог пока миловал, – сказал Митя. – Я еще молодой и несерьезный, куда мне на такое сложное предприятие подписываться…
Марина засмеялась:
– Ага, у мужчин вечно одно и то же: молод, несерьезен, не нагулялся… Вы на мотоцикле ездите? Когда вы вошли, стукнуло, словно шлем на стол положили. И бензином от вас пахнет.
Бензином от него должно было пахнуть самую чуточку – когда снимал карбюратор, пара капель, как всегда, попала на штормовку. Ну, он и в книжках читал, и за три года поездок сюда усвоил: у слепых словно бы в компенсацию за отсутствие зрения осязание и обоняние резко обостряются…
– Ага, – сказал он. – На мотоцикле.
– А на каком?
– «Эм – сто шесть». «Минск».
– А мы на «сто пятых ездили», – сказала она, словно бы погрустнев. – Любила полихачить… вот и долихачилась… Ладно, я сейчас чай разолью.
Митя промолчал. В другой обстановке непременно завел бы разговор о мотоциклах, а особенно о преимуществах «сто шестого» над устаревшим «сто пятым», но сейчас обстановочка не та…
Заварку Марина разлила ловко – и чашки наполнила сноровисто. Разве что чуть недолила, явно предпочитая недолить, чем перелить. Интересно, как она вслепую заварку отмеряет? Хороший получился чай, крепкий, да и качественный – судя по вкусу страстного чаехлеба, не грузинский крошеный веник, а индийский, со слоником на пачке.
– Вы курите, если хотите, – сказала Марина, усаживаясь напротив. – Вы ж курите, от вас табаком пахнет… Я тоже покуривала, а потом бросила, уж год с лишним. Понимаете, Митя… Когда… когда не видишь, никакого удовольствия от табака. Пепельницы нет, вот блюдечко. Может, мне тоже попробовать?
– Дело хорошее, – сказал Митя.
Достал еще одну сигарету, коснулся ею пальцев Марины, поднес свою роскошную газовую зажигалку. У них у всех были такие, могли себе позволить. Это Крамарь, обремененный супругой и двумя короедами-старшеклассниками[22], узнав, что их зажигалки стоят аж девять рублей, качал головой и уныло бормотал: «Деньги вам девать некуда, молодым…» И прикуривал от спички «Приму», «Туриста»[23] своего убогого. Нет уж, не дай бог так жить, лучшие уж холостяками походить подольше…
Дым Марина выпустила умело, не закашлявшись, но, сделав пару затяжек, грустно покривила губы – ах, какие губы, не пачканные помадой! – погасила сигарету в блюдечке:
– Нет, никакого удовольствия, когда не видишь дыма… Я хорошо потушила?
– Идеально, – сказал Митя. – Ни искорки. Значит, вот так неделю сидите?
– Ага. От скуки стервенею. От лютого одиночества. Придет телевизор, можно будет хоть его слушать, а пока только магнитофон. Кассеты старые, я их по десятому кругу переслушала… И что они так тянули? Я думала, два-три дня идти будет…
– Так ничего удивительного, – сказал Митя с большим знанием вопроса. – Вам кто вещи отправлял?
– Дядя.
– Ох, пардон, не в вопросе ваш дядя… Заказал бы контейнер, на машине – и он, чего доброго, вас бы обогнал, пока сюда ехали. Платить за двадцать пять кэмэ – не такие уж большие деньги. А железкой – это долго. В Миусске, сами должны знать, ее нет, станция от города километрах в пятнадцати. Пока на станции торчал, пока грузили на платформу, пока дошлепал… Вот и получается неделя. Когда мы четыре года назад переезжали, матери как раз и посоветовали с железкой не связываться, машину заказать. Матери на работе «газик» дали, мы до Аюкана быстренько доехали, а контейнер уже через час пришел.
– Кто же знал… Подождите, так вы из Миусска? Земляк?
– Есть такой роман – «Двенадцать стульев»…
– Я читала. И кино в семьдесят первом застала.
– Ну, тогда должны помнить, как людоедка Эллочка говорила: «Хо-хо!» Хо-хо! Не просто миусский, а «запроточный».
– Ой, и я тоже! – удивленно воскликнула Марина. – Надо же…
Что-что, а такие словечки были прекрасно коренным жителям знакомы. Специфика старинного городка Миусса, основанного еще при Петре Первом, ну, исключительно как деревня, однако в сравнении с Аюканом все равно – седая старина. Протекавшая через Миусск река названия не имела и в документах значилась как «Протока реки Аюкан», а в обиходе – просто Протока. Правобережная часть с историческим центром, многоэтажками, построенными еще в конце девятнадцатого века, знаменитыми драмтеатром и музеем, асфальтированными улицами и прочими приметами цивилизации всегда именовалась Городом. Так и говорили: «Пойти в город». Хотя и требовалось всего-то по мосту пройти метров двести. А левобережье всегда было Запроточьем. Примерно треть города застройка в основном частная, так что Митино детство крайне походило на деревенское – коровы и свиньи во дворах, табунки кур, меченных разноцветной акварельной краской, немаленькое стадо гусей, пасшихся на пустыре возле турбазы…
– А вы где там жили? – с нескрываемым любопытством спросил Митя.
Поделиться книгой: