Темнота в солнечный день

– Восемь. В девятый пойдет.

– Сенька! – с чувством сказал Доцент. – Ты что, с елки рухнул, башкой приложился? Получается, чувишке пятнадцать?

– С половиной, по точным данным разведки.

– А не один ли хрен? За нее ж сто семнадцатая полагается. И дело не в том, что до семи лет. А за сто семнадцатую еще в КПЗ раком ставят. С понтом, не знаешь, Катая не слышал, да и без Катая…

– Ты погоди, – сказал Сенька энергично. – Стой там и слушай сюда. Тебя ж никто не заставляет ее жарить, дураков нет. Ты ж сейчас без постоянной девочки. Вот и будет тебе на первое время заменитель. В кино сводишь, на танцы, в темном уголке к заборчику прислонишь и руки малость пораспускаешь. И под статью не попадешь, и будет чем заняться в свободное от работы, литробола и кошкобола время. Будешь не первый такой и даже не десятый. Куча народу на таких целочках тренируется, а они и сами рады курс молодого бойца пройти с чувашами постарше. Тявый с Полканом и сейчас с такими ходят, сам должен знать.

– Ну, знаю. Ни хера в этом нет, но что-то в этом есть… А ты-то ее откуда знаешь? Не могло ж тебя просто так туда занести, от нас до Буденного не ближний свет. Ну ладно, ты ей уже телеграммы возил, надо полагать. А всё остальное из головы взял?

– Да не совсем, – сказал Сенька. – Между нами, мужиками… Уже три недели с ее соседкой хожу. И одноклассницей. Женечка с Буденного, шестьдесят шесть. «Переговорку» завез, она вышла. Потрепался да и подклеил, а она склеилась. Ничего так Женечка. На видок и все семнадцать дашь, как и этой Юлечке. И целоваться умеет, и не пищит особенно, когда ручки чуток подраспустишь. Мы с ней как-то у ворот стояли, тут эта Юлечка домой шла. Я и спросил у Женьки потом, как да что. Ни с кем конкретно не ходит, но кой-какой курс молодого бойца прошла. В наше с тобой время они этот курс в восьмом и проходили, а уж нынешние… И фотки смотрели, и разговорчики вели промеж себя насчет того и этого, и с одноклассниками обжимались. И портвешок уже пару раз пробовали, а уж курить – покуривают обе втихаря, как полкласса девочек.

– Заинтриговал ты меня… – искренне сказал Митя. – Сколько смотрел на Тявого с Полканом, самому в голову не приходило… А молчал!

– Да вы бы с Батуалой первые начали подкалывать насчет лирики с романтикой. Как Тявого с Полканом подкалывали.

– А у тебя с этой Женечкой что, лирика с романтикой? – прищурился Доцент.

– Ну не так чтобы уж очень, – подумав, сказал Сенька. – Но что-то такое в этом есть. Вот ты сам прикинь, Доцент: когда подклеишь которую на танцах или на улице, о чем в первую очередь думаешь? Когда ее прижмешь в подъезде или в темном уголке?

– Тоже вопрос… – фыркнул Доцент. – Как бы ее, лапочку, побыстрее да половчее уложить.

– Вот то-то! – Сенька поднял палец. – А с такой, как Женечка, – ну абсолютно другие впечатления. Интересные, новые и сложные. Держишь ее в богатырских руках, нетронутую, и прекрасно соображаешь, что жарить ты ее никогда не будешь. Пока станет совершеннолетняя, много портвейна утечет… Возьмешь ее взасос, а она этак неописуемо трепыхнется, вся из себя невинная… Ох, кайф…

– А это не извращение? – фыркнул Доцент.

– Ни фига подобного! – серьезно сказал Сенька. – Я так думаю, годись мы им в папки или будь нам хотя бы лет по тридцать – вот это было бы извращение. А так… Как там кино называлось, на которое Лорка нас вытягивала со страшной силой? Ага, «Жизнь на грешной земле». Вот она самая – жизнь на грешной земле. Тявый с Полканом да мы с тобой – это уже не извращение, когда народу много, это жизнь на грешной земле…

– Ну, ты меня-то заранее не плюсуй. Не факт, что мне ее подклеить удастся.

– Мить, не прибедняйся. С нашим-то жизненным опытом да такую вот не подклеить? Да как два пальца. И еще один плюс. Будь это чувишка наших лет, нам за нее кодла с Нефтебазы непременно бы попыталась рыло начистить. Буденного – это ж Нефтебаза, а там кодла неслабая. А за восьмиклассницу никто подписываться не будет, она ж как бы и ничейная считается. Это плюс?

– Это жирный плюс, когда речь идет о чужом районе… – задумчиво сказал Митя. – Вот так, значит? Гурман вы у нас, месьё…

– Да ни хера подобного, – сказал Сенька. – Просто такие чувишки – особый кайф. Ну что, едешь?

– А пожалуй что, – решительно сказал Митя. – Хоть посмотрю, что там за принцесса на горошине…

– Если вспомнить такое кино – пожалуй что, та принцесса, которая со свинопасом взасос целовалась. Правда, там был не свинопас, а переодетый в него принц, но какая разница… Ну, по коням?

– По коням.

Они выехали со двора на одностороннюю двухрядку, повернули направо, встали у светофора. Когда зажегся зеленый, разъехались в противоположные стороны согласно маршрутам, ковбои на всем скаку. Правда, в центре ковбоям особо не разогнаться – темновато, узковато, трехглазых[19] понатыкано…

Центр Митя не любил – с точки зрения именно что двухколесного ковбоя. И за все только что перечисленное, и за то, что сплошь и рядом негде поставить мотоцикл, когда приезжаешь с телеграммой: повсюду «кирпичи» и «Остановка запрещена», «Стоянка запрещена». Частенько приходилось шагать пешком квартал-другой со шлемом в руке, как идиоту. (Оставишь его на руле – непременно упрут, шлемы в этом году из «Спорттоваров» пропали, ему пришлось месяц ездить в хоккейном, что гаишники скрепя сердце допускали – а потом гонять за ним за двадцать пять километров на родину, в Миусск. Вот там как раз шлемов хватало, и очередь за ними не выстраивалась. Загадочная всё-таки штука – советская торговля. В Аюкане обитает тысяч сто народу, в Миусске – чуть ли не вчетверо меньше. Значит, и по мотоциклистам примерно та же пропорция. Но в Аюкане шлема днем с огнем не найдешь, а в Миусске свободно бери хоть дюжину.)

Он в который раз мимолетно и привычно подумал, что и эта сторона жизни устроена глупо. У каждого из них лежало в кармане серое удостоверение с гербом СССР и тисненным золотом же МИНИСТЕРСТВО СВЯЗИ СССР, гласившее, что предъявитель сего – доставщик телеграмм Главпочтамта (фотография с уголком и печать в наличии) и ему разрешен бесплатный проезд на всех видах общественного транспорта, исключая такси. Правда, из всех видов общественного транспорта имелся только автобус, но все равно, удостоверение было полезное. Вот уже три года как Митя забыл, что такое платить за проезд в автобусе. Вообще-то в удостоверении стояло «При исполнении служебных обязанностей», но чему это мешало? Формы они не носили, хотя форма им полагалась, как и почтальонам, но ни они, ни начальство ее в жизни не видели, да и почтальонши ее получали одна из десяти. Так что они всегда были при исполнении. Если попадался особо въедливый контролер, веско заявляли: «Я на работу», или «Я с работы», а то и просто хлопали себя по карману: «Я на работе, телеграммы здесь». Смотреть, есть ли телеграммы, контролеры права не имели – тайна переписки граждан гарантирована Конституцией СССР. Не прокатывало только тогда, когда кто-то из них ехал особенно бухим, а впрочем, и тогда частенько прокатывало: «Я с работы, день рождденья от-мумечали…»

Так вот, к этому удостоверению не помешало бы другое (или хотя бы бумажка с печатью), где говорилось бы, что при исполнении служебных обязанностей им разрешен проезд под запрещающие знаки. Однако надеяться на это было бесполезно: черт-те когда разработанные правила Минсвязи предусматривали перемещение доставщика исключительно на своих двоих, и про использование при исполнении личных мотоциклов (да и велосипедов тоже) ничего не говорилось. К великому сожалению…

В общем, с точки зрения пешехода, гулять по центру вечером что с девочкой, что в компании кентов было одно удовольствие. А вот с точки зрения мотоциклиста, к тому же не обычного, а озабоченного доставкой телеграмм, – совсем наоборот. Хорошо еще, что было этого центра – всего ничего. Даже не превышая дозволенную скорость, Митя уже через несколько минут выехал к огромному бетонному мосту, вздымавшемуся без всякой речки. Мост был сухопутный – один из двух виадуков, проходящих над железной дорогой. И отрезавший от города немаленький кусок – поменьше трети, но побольше четверти.

Вот тут можно было и дать газку – на малой скорости протяженный и крутой подъем брать было бы трудновато, так что подъем этот из тех редких местечек, где гаишников никогда не бывает. Ну а на спуске поневоле приходилось сбросить, не разгоняться особенно, выйдя на плоскость.

После центра Митя оказался как бы даже и в другом мире: три асфальтированные улицы на три десятка немощеных, застроенных частными домиками. Лишь на самой окраине примостилась пара девятиэтажек, десятка два пятиэтажек. Ну, и по мелочи: здоровенный двухэтажный универмаг из бурого кирпича, дворец культуры железнодорожников, с полдесятка разнообразных казенных контор, нефтебаза. Все эти объекты он должен был знать назубок – как, впрочем, и все остальные в той части города, откуда он прикатил.

С четверть часа ушло на петляние по сложному маршруту – сложному не в смысле проезда, а оттого, что маршрут был зигзагообразен, петлист и требовал отличного знания «перекрестков». Вот, скажем, идут параллельно три улицы: Деникина, Врангеля и Колчака (позвольте уж молодому человеку пошутить мысленно чуточку антисоветски). Их пересекает перпендикулярная улица Юденича. Логично будет предположить, что дома всех трех улиц на пересечении с Юденича будут носить примерно одинаковые номера.

А вот вам! Как выражается не признающая ничего святого современная молодежь, за такие ласки кое-что вам в обои глазки. Хитрушка в том, что начало улиц, откуда начинается нумерация, у всех трех разное. Улицы разной длины. А потому, если на Юденича – Деникина угловой дом будет под номером семьдесят шесть, то на Юденича – Врангеля – сорок восемь, а на Юденича – Колчака и вовсе тридцать два. Это нужно помнить и учитывать, чтобы правильно подобрать маршрут, – и держать в памяти еще массу подобных хитрушек. Иначе будешь возвращаться, давать кругаля, тратить время, жечь бензин понапрасну или зря бить ноги – ну, и на зарплате обязательно отразится. С зарплатой у них обстояло хитро – советская власть кое в чем, по их единодушному мнению, поступала очень даже умно. Это почтальонши, прошагают они три километра или десять, получают при любом раскладе свои законные девяносто, иногда с мизерной премией. Зарплата доставщика телеграмм – те же девяносто. Базовые. Начиная с определенного числа телеграмм зарплата идет по возрастающей, потому и получается, что ребята на мотоциклах, отлично знающие город, зарабатывают поболее среднего советского инженера. А уж в «хлебные месяцы»… Точных сумм советскому инженеру лучше не сообщать – затоскует, запьет, обзавидуется…

Эти четверть часа прошли стандартно – Митя трижды достучался до хозяев, четвертому, никого не застав дома, оставил извещение на стандартном бланке: вам, дорогой товарищ, пришла телеграмма, которую почтальон, не застав вас дома, вернул на телеграф, будьте любезны позвонить по такому-то номеру или явиться по такому-то адресу (иногда второй раз ездить не приходилось, клиент соглашался, чтобы ему зачитали телеграмму по телефону и оригинал не доставляли – почтарю она всегда шла в зачет). Десятка полтора, даже не озаботившись стуком, побросал в почтовые ящики – скудную мелочовку вроде «ваша телеграмма доставлена» или «поздравилку». За хозяев расписывался сам, выбирая что-то из набора каракулей, а время не ставил вообще – это делали по возвращении. И то, и другое правилами категорически запрещалось, но все так делали, начальству было начхать, скандалы возникали раз в сто лет, когда какой-нибудь особенно вредный и занудный тип (ну, или шкидла) собственной персоной заявлялся возмущаться, почему это его не достучались, а бесцеремонно кинули в ящик бесценную депешу вроде «ваша телеграмма доставлена». Жалобщика вежливо выпроваживали, заверив, что нерадивого почтаря расстреляют завтра же на рассвете под барабанный бой или по крайней мере уволят путем выбрасывания с последнего этажа. Жалобщик уходил умиротворенный, а вызванный перед грозные очи начальства почтарь пожимал плечами и отвечал стандартно:

– Звонил (вариант – стучал) – не открыли.

– Смотри у меня! – грозило указательным пальцем начальство и отпускало с миром. Начальство не с Марса прилетело – происходило с той же грешной земли, жизнь понимало туго и само порой, прежде чем осесть в кабинете с телефоном, начинало с того же. Конечно, никого, как обещали жалобщику, увольнять и не думали – негоже из-за таких пустяков выгонять обученного, прекрасно знающего город спеца, нового придется натаскивать долго, что затягивало бы до́ставку (из того же профессионального шика слово произносилось с ударением на первом слоге, по той же самой причине, по которой у моряков не «ко́мпас», а «компа́с», а у мусоров не «осужде́нные», а «осу́жденные»). Ну, а жалобщик и понятия не имел, что угодил в «черный список» почтарей и, если ему еще раз придется (а кому не приходится?) столкнуться с услугами Министерства связи, жизнь его будет полна мелких пакостей. К примеру, до него никогда больше не достучатся, потому что его никогда не будет дома, и в почтовый ящик ляжет извещение, в котором по случайности забудут написать номера телефона Главпочтамта. И придется обормоту (ну, или обормотихе) тащиться за телеграммой самому, иногда с одного конца города на другой. И пусть потом доказывает, что он был дома. Есть и другие способы, не менее эффективные… Как правило, ни до кого из кляузников никогда не доходит, что он угодил в «черный список», имеющийся лишь в блокнотах почтарей, куда постороннему заглянуть не так просто – кто б ему позволил совать нос в чужие блокноты?

Вот теперь можно было со спокойной совестью ехать на смотрины на Буденного – как раз по маршруту, по пути…

Джульетта и Дея

Свернув на Будённого, он сбросил скорость и пошел на тридцати. На тихой улочке частной застройки не имелось ничего, хотя бы отдаленно похожего на уличное движение, но именно по причине вечного здешнего сонного царства собаки и кошки неспешно расхаживали, и ухом не поведя при виде машины или мотоцикла. Как собачник, собаку бы он в жизни не задавил, а вот ради кошаков, случалось в других районах, не считал нужным тормозить – и тут уж, если кошке не повезло, так не повезло, сама, дура, виновата. Вот только на улочках вроде этой приводилось соблюдать приличия – ему еще здесь работать и работать, многие его хорошо знали, и хозяева могли увидеть в окно, как почтарь сшибает зазевавшуюся кошку. Что непременно привело бы к ненужным конфликтам, пусть и мелким.

Ага. Вот он, шестьдесят восьмой. Прежде тут бывать не доводилось… Впрочем, нет, пару раз «поздравилки» швырял в ящик, соответственно, никого из обитателей дома не видел. Вот и посмотрим, что тут за гарна дивчина…

Поставив мотоцикл на подножку, он привычно загрохотал кулаком в калитку. Такая уж привычка у всех выработалась: ради экономии времени в квартиры звонить длинно, а в калитки стучать кулаком – как, должно быть, держались нагрянувшие на явку гестаповцы. Иногда порой клиенты выскакивали всполошенно, подозревая черт-те что, а некоторые и вслух выражали неудовольствие, но эти эмоции почтарей трогали мало.

Ага, слышно, как в доме открылась входная дверь. Собака лениво брехнула пару раз и умолкла – тот еще сторож, судя по голосишку, из мелких.

Не соврал Сенька. Калитку открыла девчонка, и в самом деле выглядевшая на все семнадцать. И прехорошенькая, как чертенок, – темные волосы подстрижены под Мирей Матье, серые глаза очень даже красивые, ножки и фигурка на высшем уровне. И посмотреть есть на что – она явно донашивала дома примерно прошлогоднее коричневое форменное платьице. Сверху тесное, так что приманчиво обтянуло некоторые детали красоткина экстерьера (как выразился бы любой старый собачник), а внизу подол оказался таким коротеньким, что перещеголял моду на самые смелые мини-юбки.

Все это Митя вмиг срисовал, вовсе не шерудя взглядом. Только неопытные или особо наглые в таких случаях шарят по фигурке откровенным взглядом от ушей до пяток и в обратном направлении. Более опытные или более галантные высмотрят всё, глазами и не бегая. Как бармен из одного его любимого американского романа, впервые узревший подругу главного героя. Его лицо оставалось бесстрастным, как у деревянного индейца, но глаза не упустили ни одной подробности под легким жакетом. Примерно так.

Тактика тут наличествовала простая – подольше затянуть время общения. Если просто сунуть телеграмму и попросить расписаться, ожидаемого продолжения может и не получиться. Так что Митя, подпустив в голос официальной строгости, спросил деловито:

– Митина Юлия Михайловна здесь живет?

– Я, – сказала девчонка чуть настороженно. – А что случилось?

Почтарскую сумку он держал на виду, так что она сразу поняла – человек с каким-то делом.

– Да ничего, – сказал он тоном подушевнее и с легкой улыбкой. – Телеграмма вам, Юлия Михайловна, всего делов. Только вот какое дело… Видите пометочку: «Вручить лично»? Я при исполнении, а правила строгие. Просто так отдать нельзя первой встречной, – он чуть поиграл голосом, – даже такой красивой. Непременно документ нужен.

– Ой… – сказала она растерянно. – А у меня паспорта еще нет. Только в феврале выдадут.

– Ну надо же, – сказал он, сделав улыбку пошире. – А выглядите так, будто паспорт уже с годик как получили… Ну хоть какой-нибудь документик у вас есть? Где было бы написано, что вы и есть Митина Юлия Михайловна? Я б такой красивой на слово бы поверил, да ведь при исполнении…

Вот тут Юлия свет-Михайловна, окончательно убедившись, что имеет дело не с грозным посланцем каких-то неведомых инстанций, а с обычным почтарем, глянула не без кокетства – дошло до нее два раза повторенное «такой красивой», да и глазами играть они с колыбельки учатся, феминочки. И явно смутилась чуточку – сообразила, что стоит перед незнакомым парнем в платьишке короче некуда, обтянувшем, как кожура сосиску. Митя взирал на нее простодушно и открыто – ангел в тюбетейке, если вспомнить название старой кинокомедии.

– А вот! – воскликнула она, просияв. – Свидетельство за восемь классов пойдет?

– В лучшем виде, – сказал Митя. – Серьезный документ, оформлен солидно, так что вполне сгодится. Несите.

– А вы подождете? Я быстро, помню, где лежит…

– О чем разговор? – сказал Митя. – Мы при исполнении, нам положено.

Она быстро пошла в дом, взбежала к двери. Митя смотрел ей вслед уже без всякого простодушия: крыльцо было высокое, платьице коротенькое, а ножки – загляденье. Подмигнул лежавшей у конуры все так же лениво рыжей собачонке, и в самом деле оказавшейся невеличкой, сказал негромко:

– Вот такие дела, кент. Или ты кентуха? Отсюда не поймешь…

Собачонка лениво стукнула хвостом по земле и прикрыла глаза.

Юлечка вернулась быстро, держа напоказ зеленую книжечку с черным гербом РСФСР и черными надписями:

– Вот…

Митя, с деловым видом хмурясь, взял у нее книжечку и раскрыл:

– Все правильно. Митина Юлия Михайловна. Убеждает. Ай-яй-яй… – Он с преувеличенной озабоченностью покачал головой. – Надо же…

– Что-то не так? – спросила она.

– Да нет, что касаемо документа – он убедительный. Я про оценки. Русский язык, литература, – история и еще многое – пять, в скобках «отлично». И по пению пятерка. Хорошо поете?

– Говорят, ничего, – сказала она с ноткой кокетства. – И музыкальный слух есть.

– И по физре пятерка… На какие-нибудь кружки ходите?

– Я на художественную гимнастику хожу. С третьего класса.

Ага, отсюда и фигурка отпадная. Сводила его судьба с художественными гимнасточками, да и одноклассница одна была…

– Где не пятерки, там четверки, – продолжал Митя. – А вот с математикой полный завал: и по арифметике, и по геометрии, и по алгебре – трояки, в скобках «посредственно». Всю картину портят. Что ж вы так, Юлия Михайловна?

Очень похоже, что она уже поняла: пошел не деловой разговор, а легкий трёп, но, что характерно, не имела ничего против. «Мы люди взрослые, жизнь повидавшие и в меру циничные», – подумал Митя. Старшекласснице внимание со стороны взрослого парня – только в кайф. Если, конечно, он не бухой и не хамит, а самую чуточку заигрывает. Сама глазками чуток поиграла, лапочка на стройных ножках…

– Ну не идет у меня все это, – сказала она без особого раскаяния. – Гуманитарное всё идет, а эта физика…

– Ну, не переживайте, – сказал Митя. – У меня по алгебре в седьмом классе двойка в четверти была, и по математике с физикой…

– Серьезно?

– Ага. Причем все три – за одну четверть.

– Лихо, – сказала Юлечка.

– А то! – воскликнул Митя. – Тьфу ты! – Он сделал вид, будто спохватился. – Дела ж прежде всего… – Он снял скрепку, пришпилившую квитанцию к телеграмме, повернул расписку чистой стороной вверх. – Я сейчас букву и серию аттестата запишу, так уж полагается…

Ни фига так, конечно, не полагалось. Задача была та же – максимально затянуть время общения. Тем более что девчонка ничуть не протестовала и нетерпения не выказывала – ну конечно, наверняка дома одна, скучно, по телевизору до вечера ничего интересного…

Он старательно записал карандашом букву «Ф» и шестизначный номер. Стереть потом – две секунды. Тут только Юлечка сказала, но не с подозрением, а с легким недоумением:

– Папа с мамой столько раз телеграммы получали, и без всяких документов…

– И наверняка без пометки «вручить лично»?

– Ага. Первый раз такую пометку вижу…

– Ну вот, – сказал Митя авторитетным тоном. – А коли уж отметка есть – правила надо соблюдать… Расписывайтесь вот тут… нет, время ставить не обязательно, я сам потом поставлю. Вот телеграммка, владейте.

– Поздравительная… – сказала Юля с легким разочарованием – ну да, после столь бюрократической процедуры явно ждала чего-то более важного. – Тетя Аля сто раз такие присылала, и их всегда в ящик бросали… Что она вдруг?

– Вам лучше знать, – пожал плечами Митя. – Может, хотела, чтобы вам непременно из рук в руки вручили, торжественности ради. Первое сентября на носу, праздник…

– Ой, да какой там праздник… – протянула она с ненаигранной тоской.

Ну, понятно. Мы в ее возрасте были точно такие же, да и помладше – с теми же мыслями. Первое сентября только для первоклассников – церемония незабываемая, а для всех прочих… После летнего безделья – снова за парту, зубрить-проходить, двойки хватать… Вот и Юлечке это не в кайф – лето красное пропела, как та стрекоза из басни, порхала вольной пташечкой, на танцы бегала, в кино, с подружками общалась, с одноклассниками целовалась. И вот теперь извольте снова за парту, Юлия Михайловна, учить, как образ Андрея Болконского танцевал на балу с образом Наташи Ростовой, когда их образ Пьера Безухова познакомил. Нет, «Войну и мир» они в восьмом классе прошли, как все мы, грешные, но мало ли будет других образов?

– Все равно красиво будет, как сейчас помню, – сказал Митя. – Цветов море, учителя по-доброму улыбаются один раз в году, на людей похожи, а не на машинки для штамповки двоек и колов… Девочки все в белых фартучках… – На сей раз он, не скрываясь, смерил ее многозначительным взглядом, но как раз сейчас именно такой взгляд по ходу пьесы и требовался. – Представляю вас, Юлия Михайловна, первого сентября – в белом фартучке, с кружевным воротничком, с комсомольским значочком, чуток дозволенной косметики… Серёжки уже можно… Да, и манжетики белые, и цветы в руках… Жалко, я эту очаровательную картинку не увижу.

– Пошляк вы, – сказала Юля без тени раздражения, снова чуть поиграв красивыми серыми глазищами.

– Да ну, – сказал Митя. – Тонкий ценитель прекрасного… Значит, в девятый? Поступать будете?

– Ага. Родители настаивают, чтобы я в вуз пошла. У мамы только техникум, а у папы вообще восьмилетка, он шоферит. Вот и хотят, чтобы я вуз закончила, чтобы стала в родове первой с высшим образованием…

– Родители – они такие, – сказал Митя. – По себе знаю.

– А интересно, вы учитесь и вот так подрабатываете? Или работаете постоянно?

– Правда, интересно, мисс Джульетта?

– Кто? – подняла она красивые бровки.

– Ну, вы ж английский учите… На инглише Юлия и будет Джульетта.

– Джулия, – поправила она.

– Ну, все равно, по-итальянски – Джульетта. А вам идет. Видели кино «Ромео и Джульетта»?

– Видела, – сказала она с налетом мечтательности. – По телевизору и недавно.

– Много потеряли, мисс Джульетта, – сказал Митя искренне. – По телевизору, да черно-белому… Вот цветной и широкоэкранный – это вещь. Смотрел я его четыре года назад, до сих пор цепляет…

– Ага, я слышала, фильм в цвете и на широком экране отпадный. Только четыре года назад я совсем маленькая была, а он шел «детям до шестнадцати»… Оказалось – ничего такого, – она на миг отвела взгляд. – Только раз они в постели, и то очень красиво снято, никаких пошлостей… Жалко, я тогда маленькая была…

– Ну, сейчас-то вы – ох и ах… Разбиваете, поди, одноклассникам сердца по дюжине в неделю?