Темнота в солнечный день

– На Горького, совсем рядом с Аюканской.

– Это со стороны стадиона или уже через дорогу?

– Со стороны стадиона, возле сорок пятого магазина.

– Ё-моё! – с неподдельным чувством сказал Митя. – А мы – на Свердлова, в квартале от стадиона. Это ж от нас до вас – рукой подать получается, мы и ходили в одну школу, в седьмую, другой в Запроточье и не было, и в кино в клуб «Геолог»?

– И на танцы – на турбазу, – обрадованно подхватила Марина.

– Ну, я те танцы самую чуточку застал…

– И ведь друг друга наверняка сто раз видели. Только вряд ли друг на друга внимание обращали. Вам двадцать два, Митя? А мне – двадцать пять. В такие годы разница трехлетняя много значит…

Особенно если разница – не трехлетняя, а вовсе пятилетняя, мысленно уточнил Митя. Он прекрасно помнил, как по их улице проносились стайки парней и девчонок, в основном на мопедах, летом так и вообще каждый день: ездили к самому уютному местечку для купания на левом берегу, возле стадиона. Куда и он бегал с друзьями – и частенько купались рядом с этими мопедистами. Десятилетним они тогда казались ужасно взрослыми, только теперь ясно, что это были старшеклассники, чуть постарше его брата или Юльки. И Митя, и его компания тогда были слишком маленькими, чтобы украдкой пялиться на девушек в купальниках, а когда пришла пора, мопедисты куда-то исчезли – как опять-таки теперь ясно, закончили школу, кто пошел работать, кто в армию, кто учиться – и многие ради учебы из Миусска уехали в Аюкан, а то и в Шантарск. Не мог Митя ее тогда не видеть, но кто бы помнил? Когда он начал заглядываться на девочек, ее уже не было, иначе запомнил бы – такую, пусть и пятью годами старше, не забудешь…

Вот тут уж сам собой завязался и вольно потёк, как река, разговор о Миусске, обо всём, что они оба прекрасно помнили, – в том числе и о знаменитом наводнении шестьдесят шестого года. Митину улицу оно захватило самым краешком – на их четной стороне затопило только подполья, но все равно всех недели на две на всякий случай тогда эвакуировали на окраину, в общежития. До Марининой улицы, соответственно, не дошло, но оба они, жители соседних улиц, как выяснилось, бегали смотреть на выплеснувшуюся из берегов, подтопившую турбазу реку.

– Ох, так до бесконечности можно болтать… – сказала Марина. – Может, мне вас пригласить на новоселье? Как земляка и бывшего запроточника с соседней улицы?

– А я ведь обязательно приду, – сказал Митя. И вновь не удержался от легкой игривости: – К вам на новоселье я бы и из Миусска пешком шел, не то что со своей улицы…

– Ловелас вы, Митя, – сказала Марина без малейшего осуждения – комплименты любой девушке приятны, будь она зрячая и слепая… к тому же она, если сопоставить кое-что, не так уж давно и слепая…

– Да ну, скажете тоже, – ответил он. – Я парнишка скромный и где-то даже застенчивый…

– Оно и видно. – Она чуть погрустнела. – То есть – слышно… Значит, придете? Чаю попьем, я попрошу кого-нибудь торт купить…

– Ну, торт я и сам в два счета организую. Серьезно.

– Совсем хорошо. Гостей, правда, много не будет – у меня тут знакомых ещё почти и нет… Сейчас уже ведь вечер?

– Ага, седьмой час.

– Значит, сегодня уже не получится, рабочий день кончился. Значит, завтра вещи привезут. Благодать какая, – сказала она мечтательно. – Я сдуру все платья в контейнер загрузила… то есть дядя загружал. Только одно с собой взяла. Я платья все равно не вижу, да и гулять не гуляю – еще не освоила двор, дома сижу. Но все равно, видит же женщина или нет, приятно, когда в шкафу платьев полная вешалка. Значит, завтра привезут, послезавтра можно и новоселье устраивать…

– А вот это уж как получится, – уверенно сказал Митя. – Вам кто контейнер привезет?

– Завуч сказал, что завхоз поедет…

– А не знаете, у вашего завхоза блат на товарном дворе есть?

– Не знаю, как-то не говорили об этом… А что?

– Тут уж я в вопросе, – сказал Митя столь же уверенно. – У меня там старший брат одного знакомого работает. Грузчиком, не такой уж он старший, на три годочка старше нас, так что часто общаемся. Он как раз и работает в той конторе, что возит народу контейнеры. Порассказывал о тамошних порядках. Понимаете, Марина, у них там очередь дикая. Машин мало, а контейнеры уйма народу ждет. И торчать в этой очереди – самое малое неделю.

– Правда?

– Ну, Марина, зачем мне врать, особенно землячке и особенно такой…

– Кто же знал… – протянула Марина озабоченно. – И раньше никак?

– Марина, а для чего на свете земляки? – улыбнулся Митя. – У нас в великом и могучем Советском Союзе самое могучее и великое дело – блат. При коммунизме его, может, и не будет, но до коммунизма еще дожить надо… Завтра я во вторую смену, с двух. Утречком скатаю к Севке, к тому брату знакомого, он в обход живой очереди честных советских граждан уже через полчасика ваш контейнер на машину поставит, и привезут в лучшем виде. Если у вас никаких идейных предубеждений против блата нет.

– Да никаких, – сказала Марина обрадованно. – Блат есть блат, куда от него денешься. Даже тут… Я вам, Митя, скажу по правде, не будь у дяди здесь блата, меня бы и на работу сюда не взяли и не отвели бы эти хоромы…

– Ну тогда все отлично. Телеграмму мне доверите? Она там понадобится.

– Конечно… А правда уже завтра получится?

Митя веско сказал:

– Марина, почтари веников не вяжут и лапти не плетут. Все получится, как в лучших домах Лондона…

– А я эту приговорку еще по Миусску помню…

– Марина, сядем болтать – мы еще столько всякого вспомним…

Про очередь на товарном дворе он нисколечко не врал – правда, рассказал не всё. Но то, о чем он умолчал, – уже не Маринина печаль. Да и для него никакая не печаль…

К застоявшемуся мотоциклу он вернулся часа через два – за болтовней о недалеком миусском прошлом время пролетело незаметно. Он и дольше бы проболтал с такой русалкой, но пора было и сдавать смену.

Застегнул шлем, сел на мотоцикл, но движка не включал – закурил и пускал дым, мечтательно глядя в пространство, благо за забором начинался огромный пустырь (собственно, тут город и кончался), так что пространства хватало в самом прямом смысле.

Молодая безалаберная кровь бушевала, когда он представлял себе Марину в том самом джинсовом платьице, на котором он медленно расстегивал фирменные пуговицы. Или снимал с нее красный халатик. По его разумению, в таких мыслях не было ничего плохого. Слепая, конечно, но не от рождения. Вспоминая все, что она сказала, точнее, мимоходом обронила, не нужно быть Шерлоком Холмсом или Эмилем Боевым, чтобы быстро сделать наверняка полностью соответствовавшие истине выводы…

Курить она бросила, когда перестала получать удовольствие от табака, год с лишним назад. Значит, и ослепла не так уж давно. «С лишним» – это не полтора и уж тем более не два. Можно с уверенностью предположить, что это связано с какой-то аварией на мотоцикле. Она ведь сама сказала: «Любила полихачить… вот и долихачилась». Значит, не пассажиркой сидела, а сама за рулем была…

Прошлым летом с ним могло произойти то же самое. Причем абсолютно не по его вине, никакого лихачества: поворачивал по всем правилам, не выше чем на тридцати – но кто же знал, что какая-то сука пролила там масло? Пятно масла на дороге для мотоциклиста – полный амбец. Произошло примерно то же самое, что в первом «Фантомасе» – разве что он кувыркнулся не так крепко, как тот французский мусор, – но все равно мотоцикл моментально снесло, и Мите удалось сделать все, чтоб он не полетел кувырком, а пошел боком. На его везение, выбросило не на дорогу, под колеса встречным машинам, а на неасфальтированную обочину. На его невезение, приложился так, что единственный раз в жизни стекла очков разлетелись на кучу осколков. На его везение, Митя, когда увидел, что тормознет его не кто иной, как старый могучий тополь, вовремя зажмурился. Осколочками порезало не только скулы и лоб, но и щеки. Седенький врач в травмпункте, куда Митя приехал в жутком облике (все лицо в засохшей крови), отмывая его физиономию, где перевязывая, где прилепляя пластырем тампоны, изрядно поворчал насчет бесшабашных рокеров, слушать ничего не желая о машинном масле на дороге. А напоследок сказал:

– Вы, молодой человек, гоняйте осмотрительнее. В вашем случае, не зажмурься вы вовремя, непременно осколки попали бы в глаза. А после этого часто слепнут с потерей зрения на сто процентов. И никакая операция не поможет, если повреждены сетчатка или зрительные нервы, а порой и то и другое. Потеря зрения на сто процентов. У меня подобных случаев с вашей братией было немало…

Что-то подобное могло и с Мариной произойти. Глаза выглядят, как бы это выразиться, совершенно целехонькими, и шрамов не видно, но разве он врач? Мало ли что случилось…

В общем, очень простой вывод: как минимум двадцать три годочка она жила совершенно зрячей. А уж за плечами двадцатитрехлетней красавицы просто не может не оказаться долгой и бурной… гм, личной жизни. Так что она должна маяться не только от скуки…

И вообще, для всех для них, как выяснилось с давних пор, существует вполне легальное, наукой признанное медицинское объяснение их суматошной жизни с погоней за доступным женским полом. С месяц назад мать Батуалы подсунула ему очередную медицинскую книгу. Так она его воспитывала – не компостировала мозги занудными нравоучениями, как некоторые, а подсовывала всякую полезную литературу (потом ходившую по рукам у всей кодлы). Вот только на сей раз это была не книга – точнее, книга, но переснятая на толстенную пачку фотографий отличного качества. «Введение в сексологию», у автора смешная короткая фамилия, издана в столице нашей Родины городе-герое Москве тиражом в тридцать тысяч экземпляров. В магазинах ее, конечно, не найти днем с огнем – и гораздо большим тиражом изданные интересные книги куда-то загадочно пропадали, до магазинов не доходя, а то, что стояло там на полках… Разве что на необитаемом острове читать, когда под рукой нет ничего другого.

Помимо прочего, они там наткнулись на интересное и где-то даже их полностью реабилитирующее определение – «юношеская гиперсексуальность». Свойственная в их возрасте, медицина заверяет, всем без исключения – кроме импотентов, но импотентов их лет они в жизни не видели. Выходило, что они ни при чем. Ничего общего с сексуальной озабоченностью, которую им часто некоторые шили, – как выяснилось, темные в медицине. Точно, сами они ни при чем. Биология и медицина подтверждают…

Фотографировать, проявлять и печатать они умели чуть ли не все – дело нехитрое, многие его еще в младших классах освоили. Так что очень быстро изрядное количество копий запорхало по району, а несколько были пущены в обмен на разные любопытные вещички. И теперь они прекрасно знали, что отвечать и иным девочкам, сетовавшим на некоторую их бесцеремонность и торопливость, и родителям, в который раз заводившим шарманку насчет безалаберной жизни и стращавшим надоевшими пугалками: можно дурную хворь подцепить, девочка может забеременеть и жениться заставит… Следовало мило улыбнуться девочке либо родителям во все шестьдесят четыре зуба и преспокойно ответить:

– Да я ж тут ни при чем. Это все юношеская гиперсексуальность виновата. Советская наука печатным шрифтом доказывает.

Часто в доказательство предъявлялись и фотокопии соответствующих страниц. После чего и девочки, и родители, как правило, озадаченно замолкали. А если кто-то из родителей и не унимался, то весь запал обращался исключительно против нынешних времен и нынешних врачей, печатающих сущую порнографию и тем наносящих непоправимый ущерб нравственности молодого поколения. Во времена юности родителей, конечно, такого печатного разврата не было, и тогдашняя молодежь росла в незапятнанной моральной чистоте. Чему верилось плохо. Конечно, когда родители были юными, у них не было ни магнитофонов, ни цветного кино, но, слушая рассказы иных взрослых мужиков и даже стариков-старушек о царских временах, делаешь вывод: отнюдь не поголовно была невинной тогдашняя молодежь, отнюдь…

Уже собравшись уезжать, Доцент наконец доискался, что у него сидело в подсознании, какие ассоциации, связанные с Мариной. Ну конечно, Дея! Очаровательная слепая девушка из романа Гюго «Человек, который смеется». Митя его прочитал в седьмом классе и навел на него одноклассников, в первую очередь Батуалу (тогда еще не Батуалу) и Сеньку (тогда уже Сеньку). Роман понравился всем. Написан был тяжеловесно, длинновато, совсем не так, как пишут сейчас, но, если пропускать ненужные длинноты, оставался забойнейший приключенческий сюжет. Гюго они и сейчас уважали. Одно не нравилось: во всех трех романах два героя и одна героиня гибнут. По их глубокому убеждению, такой лихой парень, как Жильят, и такая красотка, как Эсмеральда, просто обязаны были остаться в живых, и всё у них обязано было кончиться хорошо…

Да, действительно. Дея. Надо будет ей как-нибудь эту аналогию привести. Если уж она, как выяснилось, закончила филфак абаканского педа и потом несколько лет преподавала литературу в их родимой седьмой школе, этот роман должна прекрасно знать.

Да нет, пожалуй, не стоит. Это ее может только огорчить, такая вот аналогия. Дея у Гюго была слепой от рождения и, надо полагать, такой и осталась, а Марина упоминала мельком, что ее смотрел хороший аюканский окулист, чуть ли не профессор (вот только медицинских, как и других профессоров, в Аюкане не водится), и вроде бы даже, особенно не обнадеживая, намекал, что медицина тут может и помочь.

Ну, никто не мешает про себя называть её Дея – так гораздо красивее, чем Марина. Марин немерено, а Дея – одна. Джульетта на горизонте уже замаячила, теперь будет и Дея. «Если б я был султан, я б имел трех жен и тройной красотой был бы окружен…» Хорошо было редиске Абдулле, пока не объявился товарищ Сухов…

Он выехал со двора, быстро домчал до перекрестка, но свернул не направо, к виадуку, а налево. Если через пару сотен метров, миновав заправку, свернуть направо с асфальта, километр промчать по немощеной колее, попадаешь в поселок МПС, где многоэтажки этого района и кучкуются. А к багажнику надежно присобачена пятилитровая пластмассовая канистра. А в магазинчике в поселке тружеников стальных магистралей практически каждый день есть отличное бочковое пиво, и в это время дня очередей там нет. И можно купить на закуску сыр и буженину. Еще один плюс работы почтаря: прекрасно знаешь, как многое другое, и все продуктовые магазины города. То, чего нет в одном районе, наверняка отыщется в другом. Та же буженина – возле его дома три ларя, но буженины там сроду не бывало, а там, куда он едет, свежая лежит постоянно. И так со многим другим. Советская торговля – очень интересная контора…

Глава третья

Гангстеры во всей красе

Жизнь была не то чтобы удивительна, но определенно прекрасна. И потому, что этой ночью предстояло развлечение, ничуть не похожее на все прежние, и оттого, что впереди замаячили две стройные фигурки, опять-таки являвшие собой нечто новое в его жизни: Джульетта и Дея. Предположим, с Джульеттой – полная неясность, а с Деей – и вообще сплошной туман, и касательно обеих ничего не стоит загадывать наперед – и из суеверия, и из кое-какого жизненного опыта. И все же… Помнится, читал где-то: лучше туманные надежды, чем полное отсутствие таковых. Вот именно, в точку.

Полнехонькая канистра стояла тут же, в уголке, между стенным шкафом и стареньким столиком с магом и стопочками кассет. Дожидалась вечера – сегодня еще предстояло садиться на мотоцикл. Оставалось пускать дым в потолок, валяясь на диване и лениво, даже философски где-то, размышлять о причудливых зигзагах, которые иногда выписывает родной советский кинематограф.

Над диваном висели на аккуратно вколоченных гвоздиках две фотографии, черно-белая и цветная, обе размером примерно с журнал «Техника – молодежи» нового формата, не так уж и давно сменившего старый, побольше (Митя с шестьдесят восьмого года покупал журнал в киосках, а потом выписывал. Выписать его для рядового советского гражданина было делом нереальным, на почте в каталоге он значился, только вот всегда оказывалось, что лимит на подписку выбран. Но Митя-то благодаря месту работы такое провернул без особого труда – пара шоколадок знакомым девчонкам из нужного отдела городского узла связи – и все дела).

На черно-белой красовалась обнаженная по пояс красавица актриса Ольга Остроумова, она же, по фильму, Женечка Комелькова («А зори здесь тихие», ага), в том незабываемом эпизоде, когда суровый старшина устроил зенитчикам баню в прямом смысле слова. На цветном – эстонская раскрасавица блондинка со смешным забытым имечком. Эта вообще сидела голенькая. Отличные были фотографии, четкие, ничуть не похожие на те мутноватые, которыми торговали глухонемые или они сами переснимали. И неудивительно – фирма веников не вяжет и лаптей не плетет, знакомый из государственной фотографии, профессионал, переснимал с кусочков кинопленки, кадриков из фильмов.

Зимой семьдесят второго «А зори здесь тихие» вызвали в городе бурление нешуточного ажиотажа. Сам по себе фильм был отличный, на одном дыхании смотрелся (а старшеклассницы порой еще и похлюпывали носами, когда гибла очередная девчонка), но вот зрители мужского пола еще и живейшим образом интересовались той самой сценой в бане – до этого советский кинематограф, как уверяют журналы, газеты и телевидение, лучший в мире, подобными сценами никогда не одаривал.

Смешно и вспомнить, что творилось. Самые примитивные смотрели кино по нескольку раз. Митя помнил, как однажды у него за спиной раздавался громкий азартный шепот:

– Коль, смотри-смотри-смотри… Сейчас она с голыми грудяшками выскочит… Старайся взглядом всю охватить…

По большому счету это были не подкованные технически звездострадальцы, заслуживавшие лишь легонького презрения. Подкованные поступали иначе: едва начиналась банная сцена, по всем углам темного кинозала сверкали фотовспышки.

Но и это был ещё не высший пилотаж. Высший заключался в том, чтобы отыскать дорожку к киномеханикам. Очень многие знают, что на секунду экранного времени приходится двадцать четыре кадра кинопленки. Банная сцена длилась секунд пятнадцать, а то и подольше. Вот и умножьте кадры на секунды. Конечно, половину кадриков придется оставить в катушке, чтобы не наглеть. Ну а оставшееся умножьте еще на пять рублей – именно столько механики, паразиты, брали за один кадрик, прекрасно соображая, что пребывают в выгодном положении Петьки из старого анекдота: «Дорого? А ты, Василий Иваныч, по базару походи, авось подешевле найдешь…»

А откуда подешевле, если дело происходило в пустыне, где кроме них не было ни единой живой души, и у Петьки-продавца имелся в наличии мешок сухарей, который он и предлагал Василию Иванычу за подобранный тем мешок золота…

Киномеханики этот анекдот наверняка знали – кто ж его не знал? И пятерку им платили безропотно – дешевле нигде не найдешь. Как и их троица: они тогда пару месяцев уже работали на Главпочтамте, и деньги появились в количестве, неизмеримо превосходящем скудный доход школьника, полтинник на обед. И кое-какой житейский опыт обозначился. И новые знакомства завелись, с людьми уже постарше их, – окончив школу и двинув работать, они перешли в другую категорию: по закону несовершеннолетних, а по жизни взрослых. Так что по второму разу уже в кино не бегали и не гадали, где раздобыть фотовспышку. Знали, куда идти с приветом от того-то и того-то.

Из-за того, что приобщиться к прекрасному стремилось немало знающего жизнь и небедного народа, банная сцена на экране понемногу ужималась и ужималась, через пару недель Женя Комелькова и вовсе бесследно пропала, как будто и в баню весело не влетала.

Чуть позже они, уже привычно, поступили точно так же, когда в одном из клубов стали крутить «Последнюю реликвию» с той самой голенькой эстоночкой, такой, что всё отдай, и мало. Там всё было ещё циничнее: через неделю голая красотка вообще из фильма исчезла самым загадочным образом – очень уж короткая была сцена, и кадриков оказалось меньше, чем желающих, готовых выложить уже две трёшки… Такое вот насквозь незаконное, но прибыльное предприятие. Причем продавший им кадрики разбитной малый с ухмылочкой прокомментировал: дело хотя и незаконное, но по мизерной стоимости кадрика тянет не более чем на мелкую кражу, из-за которой никто под следствие не потащит. А от статьи «Распространение порнографии» при известной оборотистости увернуться легко: в конце концов, эта не проникшая с разлагающегося Запада фотография, а кадры из честных советских кинофильмов, разрешенных цензурой.

Ну а дальше совсем просто: знакомый фотограф снимки увеличил (содрав еще трешку за цветную пленку), а знакомый из мастерской кукольного театра и вовсе за пару огнетушителей вставил снимки в рамки и застеклил. Вообще-то они прикупили и другой кадрик: тот, где какие-то местные урки старинных времен захотели красотку изнасиловать (и понять их можно), двое завалили, а третий очень эффектно рвет на ней рубашку, так что грудки наружу на пару секунд. Однако этот кадр на увеличение не пошел – как-то он не очень гармонировал с первыми двумя. А так получилось неплохое украшение интерьера. Впрочем, даром третий кадр не пропал, все свои расходы они возместили – сами взяли фотоувеличитель и нашлепали для каждого десятка по два снимков на обычной фотобумаге – черно-белой, с открытку размером, которую в «Спорттоварах» можно было свободно купить и без блата в «Фотографии». И опять-таки пустили снимки в обмен на разные нужные вещички (особо циничный Батуала тем, кто кина не видел, эти фотки впендюривал как кадр из западного порнографического фильма, неведомыми путями попавшего в Советский Союз).

Еще какое-то время все три кадра служили темой для диспутов, и порой крайне эмоциональных. Вопросов на повестке дня всегда стояло три. Платят актрисам премию за съемки голышом или это входит в их служебные обязанности? Если они снимаются голышом, по жизни они ляди или нет? И если да, то кто их жарит – свои киношники или кто-то на стороне? Очень жаркими бывали дискуссии, но потом как-то незаметно прекратились – из-за полной невозможности докопаться до истины.

А там и ажиотаж столь же незаметно схлынул. Когда через пару лет вышел «Романс о влюбленных», где героиня тоже появлялась голышом, не наблюдалось уже фотовспышек, и за кадриками никто не охотился. Эротики в советском кинематографе не особенно и прибавилось, но она уже не казалась манящей экзотикой…

Знакомо клацнул замок на входной двери, зацокали когти по доскам. Пират в Митину комнату не полез – только что виделись, – шумно плюхнулся на свою подстилку в уголке большой проходной комнаты, отгороженном для него двумя книжными шкафами, привезенными из Миусска. Зато объявился младший брательник, присел на уголок дивана (больше, благодаря Митиной хитрой стратегии, сидеть в комнате было не на чем), попросил:

– Мить, сигаретку дай.

– Свои иметь надо, – проворчал Митя исключительно для порядка (брательник этой весной закончил всего-навсего восьмой класс, заработать было негде, а мать на мелкие расходы выдавала скупо, и о том, что он курит, пока не знала). И хорошо, что не знала, – нешуточный втык получил бы Костик, упорно почитавшийся мамой «еще маленьким». И великодушно махнул рукой: – Вон, на книжной полке блок лежит, возьми пачку. И мне кинь, у меня последняя… Вечером вчера где болтался? С Нинкой в кино ходил?

– Ага.

– Вторая серия была?

– Помацал в подъезде, – не без затаенной гордости сообщил младший братец.

– Это дело хорошее, – сказал Митя. – Чем человек на мышку похож? Оба половую щель ищут… Трепыхается еще?

– Да нет, попривыкла чуточку…

– Под юбочку лазил?

– Нет, пугается…

– Учи вас жизни… – усмехнулся Митя. – Знает, что ты на той неделе учиться уезжаешь?

– Ну да. Писать обещала.

– Ага, жди, – сказал Митя. – Пару писем черканет, а потом позабудет тебя на фиг, найдется кому вторую серию по подъездам устраивать. (Душевно травмировать брательничка он не боялся – не было там романтической любви ни у него, ни у Нинки.) Да и ты позабудешь – шантарские девки завертят. Их там много… Вот тебе и удобный случай. Навешай ей на уши побольше лирики – как тебе тяжко с ней расставаться, как ты без нее тосковать будешь в здоровущем городе, где ни кентов, ни знакомых… И всё такое прочее. Дать всё равно не даст, испугается по молодости, а вот в плавки залезть можешь. Авось разрешит тоскующему-то… Ты, главное, лирику убедительно вешай, чтобы ее проняло… Усек?

– Да усек…

– Ты куда это уставился так заинтересованно? – перехватил Митя взгляд Костика. – Ну, пиво там, пиво, не чай же… Я сейчас уеду с кентами. Можешь кружечку налить, хрен с тобой, только не вздумай водой доливать, как в прошлый раз учудил.

– Да когда это было… Я тогда не разбирался.

– Когда было, когда было… – проворчал Митя. – Всего-то на прошлый Новый год. Резко повзрослел с тех пор малюточка, ага. Мама всё думает, что он ребеночек, а у ребеночка в стакан не влазит, дымит и пиво у меня отливает. В общем, кружечку бери, и не более того. Самим нужно. Усек?

– Усек… Я за кружкой пошел?

– Валяй…

Оживившись, братец пошел на кухню. Брательник был – отрезанный ломоть. Закончив восемь классов, аттестатом зрелости[24] не прельстился, может, еще и оттого, что Митя для него три года был живым завлекательным примером: без всякого высшего образования заколачивал побольше инженера. Толку-то в этом образовании? Вот братец и поступил в шантарский техан на бурильщика, чтобы потом зашибать на северах вовсе уж дурную деньгу. Мать по этому поводу изрядно поохала, но отговорить не смогла. Что до Мити, он братца перед матерью старался защищать как мог убедительнее. В том числе и из соображений, что уж там, меркантильных: через неделю брательник уезжал в Шантарск, и Митя становился единственным обитателем двухкомнатной квартиры в паре минут ходьбы от центра города (немецкий овчар Пират, не будучи гомо сапиенсом, в расчет не брался). Личную жизнь это должно было облегчить неслыханно – да и вообще жизнь…

Мимоходом глянул на часы – времени хватало. С кентами договорился встретиться у гаража в пять, а сейчас без четверти. Предстоял очередной поход за культурой, на сей раз чисто за культурой – как оно летом всегда и бывало. Летом в библиотеке, куда они все трое собирались, не попиратствуешь…

Они читали много. Почти вся кодла читала много. Само собой разумеется, никто из них не был студентом и уж тем более – интеллигентом. Когда они учились в школе, слово «интеллигент» было не оскорбительным, за которое с ходу бьют в торец, и даже не ругательным, но безусловно обидным для нормального пацана. Интеллигент представал неким растяпистым существом, которое носит очки минус десять, не вылазит из консерваторий с филармониями, хмелеет, понюхав пробку, и уж безусловно не способно снять девочку, не говоря уж о том, чтобы впялить ей качественно. Кому охота в свой адрес такое услышать? То-то и оно…

Но читали они все много. Если подумать, должно быть, оттого, что их детство (особенно у Мити в Миусске) на развлечения было крайне скупо: кино, новогодние утренники, купание летом, рыбалка да Масленица. Ну, еще демонстрации – первомайская, на Девятое мая и на Седьмое ноября. И всё. Батуале с Сенькой было чуток интереснее жить – у них родители телевизоры купили, когда им было лет по десять, а у Мити мать расстаралась, когда ему стукнуло шестнадцать. Да и толку с этого телевизора. Каналов целых два, но на деле, считай, полтора: второй вещает недолго, раза в три меньше, чем первый. Бывают порой интересные многосерийные фильмы, даже западные, но не особенно часто. А обычно кино – пореже чем раз в день. Хорошо еще, часто идут «Кабачок «Тринадцать стульев» (говорят, Лёнька его любит, оттого и кажут чуть ли не два раза в месяц), футбол и хоккей, праздничные «Голубые огоньки», а уж под Новый год обязательно покажут, как пляшут полуголые гэдээровские девочки из «Фридрихштадпаласа». Снова нашим нельзя, а братским немцам можно. В который раз вспоминается: доктору, значит, можно закладывать, а отцу Кабани, выходит, вредно.

Вот и пристрастились в свое время к книгам – да и потом их не разлюбили, привычка читать осталась. К тому же в холодное время года была и другая положительная сторона: библиотека, сама того не ведая (то-то было бы визгу, если бы проведали!), служила еще и книжным магазином – в отличие от настоящих книжных, совершенно бесплатным. В настоящих книжных – хоть шаром покати. Исключение разве что военторг в поселке МПС, где порой появлялось что-то интересное, продававшееся свободно. Митя там недавно купил «Вооружение иностранных армий», ценное кучей фотографий танков, броневиков и военных самолетов, и «Историю Первой мировой войны» – толстенный скучнейший том, но опять-таки изобиловавший интересными фотографиями. Зато библиотека… Она и есть библиотека, там куча интересного на полках, а полки стоят густо, закрывая читателей от библиотекарши, сидящей себе мирно за столом…

Технология отработана давно и безукоризненно. Как только подступали холода и все надевали под пиджаки свитера, тут и начинался «пиратский сезон»… Пиджак расстегнут, а свитер мешковатый и длинный, подобранный как минимум на размер больше. Нужно только улучить подходящий момент, когда нет посторонних глаз. Книга (а то и две, если не особенно толстые) молниеносным отработанным движением отправляется под свитер, а ремень заранее застегнут соответствующим манером – чтобы надежно прижимал книгу к пузу и чтобы она свитер не оттопыривала. Библиотекарша никогда особенно не приглядывается, ей и невдомек, что иные тянущиеся к знаниям и изящной словесности молодые люди – чересчур уж активные читатели. Во всяком случае, за три сезона, в преддверии четвертого, ни разу не запоролись. Какой-то учет у них там есть – не одни Доцент, Батуала и Сенька такие умные (они об этом увлекательном и полезном занятии узнали в свое время как раз от старших), библиотекарши давно уразумели, что книги таскают. Но нет у них возможности всё время следить за каждым… К тому же материальной ответственности они явно не несут – иначе как раз неустанно бдили бы, как тот Зоркий Сокол. А так – давно прокатывает…

Каждый, конечно, выбирал по своему вкусу. Сенька упор делал на западные романы, особенно детективные и приключенческие (правда, не так уж часто попадавшиеся). Доцент – на то, что казалось ему интересным, коллекционировал фантастику (и подобрал уже восемь томов из двадцатипятитомной «Библиотеки современной фантастики»). Батуала был падок на те книги, которые характеризовал так: «секс-насилие-убийство». А в общем – что покажется достойным внимания, то и улетучится вместе с ними. Иногда сам, если сегодня улова нет, поможешь кенту – если он покажет тебе книгу, держа ее вверх ногами, значит, она ему нужна, но места под свитером уже нет.

У всех троих была мечта – заполучить «Анжелику». Сначала они в седьмом классе всеми правдами и неправдами просочились на два фильма о прекрасной маркизе, шедшие с грозной надписью на афишах о детях шестнадцать лет. А три года назад вышел толстенный роман, о котором упоминалось в титрах. Это было нечто… В семьдесят третьем удалось посредством сложных обменов заполучить одну-единственную книгу, которая обошла всю кодлу, даже тех, кто не особенно чтением интересовался, – столько там было подробно описанных эротических сцен… Книга выдавалась очередному читателю всего на сутки со строжайшим наказом не вырывать страниц и не задерживать очередь. Ну, предположим, не вся кодла познакомилась с французским шедевром – когда неначитанными оставалось человека четыре, редиска Буратино, по пьянке отправившийся куда-то вечером с «Анжеликой», по пьянке ее и потерял, сам не помнил где, – кому-то крепенько повезло. За что разгильдяй Буратино, опять-таки по пьянке, был легенько бит, но книгу это не вернуло.

Увы и ах… Надыбать «Анжелику» во время пиратских рейдов не представлялось возможным. Как грустно сообщила библиотекарша, когда они о такой книге спросили:

– Утащили, давно уже…

Кто-то их цинично опередил. Есть же прохвосты, для которых нет ничего святого, нахально ворующие книги из советских библиотек! И как их только земля носит, волков позорных?