Гроза над крышами

Среди Школяров вторую сотню лет бытовала стойкая традиция: проходя утром, мысленно просить у Ансельмо успеха в учебе и особенно в испытаниях, а возвращаясь, благодарить за успехи, если таковые случались. Священники относились к этому терпимо, наставляя лишь, чтобы мальчишки не вздумали молиться статуе, ибо это и есть неприкрытая ересь. Вот и Тарик лишь в уме поблагодарил маркиза за очередную золотую сову, не заходя в мыслях дальше почтения. И положил у чугунного башмака медный шустак — в конце концов, отец Михалик скрепя сердце соглашался, что возложение денежки, равно как и цветов Птице Инотали, есть не поклонение языческому кумиру, а дань уважения, она же народный обычай (Тарик слышал, что другие священники настроены суровее, но это не писаный завет, а их личное мнение. Отца Михалика за то любили и уважали, что он во многом терпим и добр).

Там уже лежали два шустака и несколько медных грошиков — точно, сегодня везло в учебе не одному Тарику. К утру все монеты пропадут, словно в воздухе растают, и никакого волшебства в этом не стоит усматривать: все знают, что денежку ночной порой подберет житель нумера первого, дедуган Контарь, но что поделать, если это его полноправная мзда — все-таки он добросовестно выполняет по негласке обязанности хранителя памятника, очищает его от следов птичьего непотребства...

Тарик зашагал по родной улице степенно, как и подобает Мате- рущему Школяру, одному из трех ватажников. Со всех ног носятся только Недоросли...

Ага, вот они. Легки на помине, сорванцы этакие. На земле валялось несколько пахучих конских катышей, усеянных непереваренными зернами, и к ним, чирикая, слетались серые воробейчики. А поодаль, за деревом, притаились трое Недорослей, и один держал наготове расправленную сетку с четырьмя завязанными в тряпочки камнями по углам — ждал, когда воробейчиков слетится побольше.

Тарик прошел мимо, покосившись снисходительно. Наловив воробейчиков, детвора пойдет на берег речки, разведет костерчик и изжарит добычу, ощипав и нанизав на прутья. И слопает, конечно. Никого из них дома не кормят скудно, но жареха воробейчиков, Тарик знал по себе, — признак молодечества (очередная негласка). Само собой разумеется, Недоросли, став Школярами, это птицеловство оставляют навсегда.

— Морячок!

Его догнал один из птицеловов, рыжий Дальперик (это Малышами старшие не интересуются, а всех Недорослей со своей улицы знают по именам, как же иначе).

— Какой я тебе Морячок? — спросил Тарик беззлобно, попросту строго соблюдая негласки. — Соплив еще меня кличкой называть, за это и щелбан можно схлопотать запросто...

— Ну извини, это я сгоряча, прости сопляка...

— Прощаю, — сказал Тарик. — Коли уж научился по негласке прощенья испросить... Ты зачем своих бросил? Воробейчики улетят...— Да ничего они не улетят, Фидларик сетку кидать мастак. Тарик, мне завтра десятик стукнет.

— Поздравляю, — сказал Тарик. — И что с того?

— Известное дело что. Если стукнуло десять, можно уже проситься в Приписные, все по негласке... Тарик, можно я в твою ватажку попрошусь? Здоровски было бы...

— А почему в мою? — усмехнулся Тарик. — А не к Бадану или Зуху?

— Потому что ты лучший ватажник на нашей улице, все говорят, — и Недоросль заторопился: — Тарик, я, упаси Создатель, не говорю, что Бадан и Зух какие-то не такие, они тоже справные ватажники... но ты лучший, все согласны, кто у тебя в Приписных ходит, все трое... Вот я и думаю, как бы мне в четвертые...

Что греха таить, Тарику приятно было слышать, что его считают лучшим ватажником на улице — причем не такие уж малявки, отметим сразу же...

Он сделал вид, что задумался. У каждой ватажки есть Приписные из Недорослей, каковые, за редкими исключениями, становятся полноправными, когда перейдут в Школяры, — он и сам через это проходил два года, как все. Приписные для ватажников — что-то вроде рыцарских оруженосцев из старинных романов. Выполняют мелкие поручения — ничуть не обременительные и уж никак не унизительные, просто ватажники считают, что им уже не к лицу заниматься самим всякими мелочами, несолидно как-то. Как и обо всех Недорослях с улицы Серебряного Волка, он давно составил о Дальперике впечатление — довольно-таки благоприятное. Не плакса, не ябедник, малышню зря не обижает, проказлив в меру, все негласки знает и блюдет... Пожалуй что, такого и принять можно. Хорошо стоит сопляк: смотрит просительно, но отнюдь не подобострастно, — а на прошлой неделе Тумбарю как раз и отказали, потому что льстит и подхалимничает не в меру, а такое в ватажке не приветствуется...

Дальперик, видимо, решил, что Тарик раздумывает. Ну что же, пусть так и считает: принятие в Приписные — дело серьезное, на него не следует соглашаться моментально, подобно засидевшейся в девках дурнушке, с визгом в знак согласия отдающей ленту из волос первому же постучавшемуся в ворота жениху...

— Тарик, я уже кой-чего наворотил, — сказал Дальперик с потешной для Тарика гордостью. — Уже два раза с телег тибрил, первый раз возчик не заметил, а второй раз — не догнал... Из рогульки палить умею... Вчера Фимку по попке хлопнул...

— А она что? — фыркнул Тарик.

— А она куклой по башке шарахнула и дураком обозвала.

— Правильно обозвала, — сказал Тарик. — Рано тебе еще девочек по попке хлопать.

— Так я ж не ради всяких глупостей, а из чистого молодечества. Мы с Подоратом побились на два гроша, он говорит: слабо тебе Фимку по попке хлопнуть, а я говорю — не слабо. Вот и хлопнул, два гроша выспорил...

— Молодечество... — проворчал Тарик. — Смотри, в следующий раз не куклой шарахнет, а чурбачком — и права будет...

— Да я больше не собираюсь, — заверил Дальперик. — Показал молодечество — и хорош. Да, а еще... Меня с утра Хорек приловил и начал пытать, кто у него на воротах похабню нарисовал и написал какую-то гадость. Как он меня ни стращал, руку выкручивал, а я сказал, что не видел. Он говорит: ты ж через дорогу живешь, должен был в точности видеть, кто рисовал и убежал, когда собака забрехала. И еще говорил: мол, двое и без меня рассказали кто, так что от меня будет чисто подтверждение, а не звяканье...

— Брешет, — сказал Тарик. — У «пестрых» всегда такой коварный подходец: мол, до тебя уже раскололись, говори уж правду. А на самом деле никто и не раскалывался. На дурачка ловят.

— Я знаю, Тарик! И про то, что звякать «пестрым» нельзя, тоже знаю, не сомневайся. Уж он, козий выпорок, так старался... Пугал всяко, глупо так, за сопляка принимал. «Щипцы» мне даже устроил. И ведь я ему ни словечка не выдал, хоть прекрасно я знаю, что это вы с Ягненком, я вас видел...Тарик улыбнулся этак мечтательно. И в самом деле, это они с Шотаном, взяв стибренные в Школариуме мелки, в сумерках разукрасили ворота Хорьку. Шотан рисовал лучше, вот он и изобразил отвратного, худущего, как скелет, Хорька, а Тарик написал ниже: «Хорекжулькает козу».

Хорек, если не нес стражу, вставал поздно, и многие увидели рисунок — Хорек потом, ругаясь, стирал его мокрой тряпкой...

Вот это уже неплохо — с честью выдержать расспросы Стражника, особенно такого гнилого, как Хорек. Это в том, чтобы хлопнуть по попке, нет никакого молодечества, одна дурь. Но Тарик не похвалил ни словом, чтобы не расповаживать чересчур Недоросля, и сказал:

— Ну, неплохо. Теперь проверим на зоркий глаз. Вы ведь, ваша стайка, с утреца на улицу высыпаете. Я уже знаю, что объявилось сразу трое приезжих, а вот подробностей еще не слышал. Что скажешь?

— Да уж скажу! — с некоторой похвальбой сообщил Дальпе-рик. — Та ваша новая соседка — старушка из Медников, со служанкой приехала. Какая на характер, еще неизвестно. Но на вид вроде добрая: когда мы смотрели, как габару разгружают и вещички в дом носят, не шуганула, улыбалась этак... кротко. Потом этот... я циферок еще не знаю, я тебе нарисую...

Он огляделся, подобрал прутик и старательно вывел на земле две большие каракули, больше всего похожие на циферки «три» и «девять», — ну конечно, тридцать девятый нумер, после смерти дедушки Потилата от сердечного удара оставшийся бесхозным. Две недели, как полагалось, бирючи69 ^{выкликали о смерти в людных местах, на перекрестках и площадях, призывая наследников и заимодавцев, буде таковые сыщутся, предъявить претензию в квартальную управу. Не объявилось ни тех ни других, дом перешел в выморочные, и управа его продала с открытых торгов — как случилось и с домом покойного соседа Тарика, дядюшки Пайоля. И с уверенностью можно сказать одно: оба дома купили люди небедные — управа себя не обидела, взяла и надбавку за дом именно на улице Серебряного Волка, и за Зеленую Околицу. Вот с шестнадцатым нумером иначе: Буба не врал, что незнакомый Егерь из Гаральяна его откупил у предыдущего хозяина (дядюшка Нуланос, второй Стражник, говорил, а он врать не будет), хотя насчет всего остального даже не сам придумал скудным умишком, а наслушался тетку Лалиолу, которой сбрехать — что семечку раскусить...}

— Ну, и кто там теперь? — спросил Тарик.

— Такой... в годах, хоть еще и не пожилых, навроде годочек твоего или моего папани. Возчик сказал — Аптекарь. И точно, вид у него такой... образованный. Нос не задирает, как иные, но с большим достоинством держится, к такому не каждый взрослый с расспросами подкатится в первый же день. В дорожном плаще был. И бляхи мы не видели, но точно тебе говорю: Аптекарь. Два ящика, и немаленьких, велел грузалям снимать с габары и нести бережно, как младенчиков: мол, там стекло. А кому еще понадобится дома столько стекла, как не Аптекарю? Будь это просто стеклянная посуда, ее бы привезли в корзинах, соломой переложенную...

«Востроглазый растет, — одобрительно подумал Тарик, — такие в ватажке нужны». И спросил:

— Ну, а как насчет... — и, взяв у Недоросля прутик, гораздо искуснее начертил «16».

— Тоже видели, — сказал Дальперик. — Егерь весь в зеленом, как им положено, и бляха егерская, и шляпа. Вроде не сердитый, посмотрел на нас и говорит девчонке: «Вон и женихи набежали, только маловаты, будешь ждать, когда вырастут». И спросил у нас, где тут ближайшая хорошая таверна, необязательно огненная, но уж непременно винная70^{. Мы ему объяснили про «Пламень в стекле» и про «Разливное море». А он смеется: жить на вашей улице, я смотрю, можно. А уж какая у него псина, Тарик!}

Настоящий гаральянский ловчий, я их раньше только на картинке видел. Здоровущая, выше меня, чтоб мне с этого места не сойти! Чернущая, и уши резаные, уголками торчат...

— Погоди, — сказал Тарик как мог небрежнее, — а девчонка, значит, тоже там была?

— Была какая-то, по годочкам вроде Школярка... Девчонка как девчонка, что в ней интересного? Зато псина, Тарик, ты б видел! И умнющая! Егерь ей дал корзину — так она ее в дом понесла, в зубах ручки зажавши...

Он еще расписывал собаку, но Тарик слушал плохо: девчонка его интересовала гораздо больше — новая девчонка подходящих годочков, к тому же красивая (то-то у Бубы слюнки бежали в три ручья), да еще такая, на которую никто не успел выдвинуть претензию... Это заманчиво. Вот только ничего больше насчет нее от Дальперика не добьешься, Недоросль еще в тех годочках, когда к девчонкам не присматриваются, его пес заинтересовал жутко...

— А хвостище как палка, здоровущий...

— Ладно, хватит, — сказал Тарик. — И так вижу: глаз острый, это хорошо. Заявлю о тебе на ватажке, а там уж что они решат. У нас такие дела решаются обсуждением и поднятием рук за или против, мы не какая-нибудь разухабистая ватага со Вшивого Бугра, у нас все по негласкам решается...

— Спасибочки, Тарик!

— Рано еще благодарить, — сказал Тарик, чтобы Недоросль как следует проникся важностью предстоящей церемонии. — А пока вот тебе первое поручение: обежишь всех из моей ватажки и скажешь, что я назначил сбор на четыре часа послеполуденного времени. Знаешь ведь всех, кто у меня, и под какими нумерами живут?

— Железно, Тарик! Сначала к Данке, от нее отсюда ближе всех, потом к Байли, к Шотану, к Чампи... Я побег?

— Стрелой, — распорядился Тарик, приняв суровый вид. О

Недоросль шустро унесся по неделимой стороне, прямиком к двадцать третьему нумеру, где жила Данка-Пантерка, а Тарик пошел дальше. Когда у него за спиной послышался конский топот, он и не подумал обернуться: стука колес не слышно — значит всадник, а всадники на улице Серебряного Волка все же не такая уж редкость, чтобы на них оборачиваться, особенно Матерущему Школяру. Он только отступил к обочине: раз всадник — наверняка дворянин, толкнет конем запросто и задерживаться ради такой мелочи не станет, как конный солдат или Стражник из Верховых...

Однако топот копыт утих совсем близко за его спиной, и звучный уверенный мужской голос позвал:

— Эгей, Школяр!

Это могло относиться только к нему, поскольку других Школяров на улице не имелось, — и Тарик обернулся. В паре шагов от него нетерпеливо приплясывал великолепный каурый конь, похрапывая и роняя на землю пену, а на коне сидел молодой дворянин с живым лицом и озорными глазами. Тарик, как требовал политес, проворно снял шляпу и поклонился:

— Слушаю, ваша милость...

— Я так понимаю, ты с этой улицы?

— Правильно изволили подметить, — сказал Тарик. — Родился здесь, всю сознательную жизнь прожил...

— Страшно подумать, сколько у тебя за плечами сознательной жизни! — блеснул в улыбке дворянин великолепными белоснежными зубами.

Прозвучало это ничуть не обидно: дворянин был явно записным балагуром и весельчаком, готовым вышучивать все и вся — вроде одного из приятелей худога Гаспера, студиозуса Клемпера, вольными шутками порой задевавшего даже Святую Дюжину (поначалу Тарик таких шуточек пугался, но потом уяснил, что это не ересь и не богохульство, а попросту невоздержанность в языке, заставлявшая иных святош возмущаться, но церковью не преследовавшаяся).

— Значит, всех тут знаешь?

— От мала до велика, ваша милость, — ответил Тарик, уже начавший строить кое-какие догадки.

— Тогда знаешь наверняка, под каким нумером обитает Марли-нетта-зеленщица?

Ну да, так и есть, верно догадался...

— Знаю, конечно, — сказал Тарик, обозначив легонькую понимающую улыбочку — именно что легонькую. — Только ее в эту пору наверняка дома нету, и политеснее будет...

— А ну-ка, ну-ка! — с живым интересом воскликнул молодой дворянин. — Как будет совершенно политесно?

— В эту пору Марлинетта хозяйничает в отцовской лавке в полном одиночестве — отец давно на нее лавку оставляет, она торговлю умело ведет. Ежели вы, ваша милость, зайдете в лавку и купите полдюжины морквы для вашего коня-красавца, будет весьма политесно. Многие благородные господа так и поступают, чтобы коня свежей морквой побаловать, какая только в Зеленой Околице произрастает...

— А покупателей много?

— В эту пору, ваша милость, считайте, и никого. Хоть товар и добрый, а время для покупателей наступит ближе к вечеру, чтобы на ужин свежая зелень была. В эту пору зеленщица скучает... А лавка с вывеской «Зеленый горошек» в конце улицы, под пятьдесят седьмым нумером...

— Ну ты хват! — блеснул зубами дворянин и подмигнул ухарски, прямо как равному. — Растолковал в лучшем виде... Девчонка есть, а? По лицу вижу, шельмец, что есть. Приласкиваешь ведь?

Тарик, как случалось не впервые, принял многозначительно важный вид — приятно было такое слышать, тем более от дворянина.

— Купи ей что-нибудь, нежнее будет, — засмеялся дворянин. — Девушки они такие, без коврижек к ним не подходи. Держи!

Он запустил руку в коричневой перчатке в карман и щелчком большого пальца послал невысоко в воздух монету, которую Тарик ловко поймал на лету. И, прежде чем Тарик успел политесно поблагодарить, подхлестнул коня, и тот рысью понес его в конец улицы.

Тарик разжал пальцы. Еще поймав монету в кулак и видя, что она серебряная, он предвкушал нечаянную радость. Так оно и оказалось: на ладони у него лежал серебряный шустак новой чеканки — с профилем короля Ромерика на одной стороне и на другой — циферкой «шесть» в обрамлении цветущих веток вереска (на монетах старой династии были дубовые ветки, но она пресеклась, теперь красовался вереск — ничего странного, учитывая происхождение и герб Ромерика, как раз и украшенный цветущим вереском, геральдическим цветком княжества Гаральян).

Щедрый попался дворянин, другие на его месте отделались бы серебряным денаром, а то и медью, а тут гляди-ка, полтешок золотого! Поскольку это не денежка с приработки, вполне политесно будет не отдавать ее родителям и не «ломать», а оставить себе. Надо же, и он разжился на Марлинетте, что далеко не с каждым случается. Будет сегодня чем похвалиться на сходе ватажки, еще и этим...

Глядя вслед быстро удалявшемуся всаднику — на утоптанной земле копыта почти что и не вздымали пыли, — Тарик понимающе ухмыльнулся, как всякий годочек на его месте.

Как именно все началось, не знала даже всеведущая и всезнающая кумушка Стемпари, касаемо которой никто бы не удивился, окажись, что она и в самом деле умеет видеть сквозь стены, а помогает ей не кто иной, как чердачники. Ежели пораскинуть мозгами, самое вероятное — какой-то дворянин действительно мимоездом зашел в лавку без задних мыслей, просто хотел, как многие, полакомить коня морквой. А Марлинетта была в лавке одна, вот и завертелось...

Как бы там ни было, вот уже три года минуло с тех пор, как Марлинетта стала Приказчицей. Иногда в лавку заглядывает спешившийся дворянин, а иногда все улаживается как-то еще. Но кончается всегда одинаково: там, где улица Серебряного Волка берет начало от Аксамитной, вечерней порой Марлинетту поджидает карета без гербов, всякий раз разная, и она исчезает на недельку, а то и на две. И появляется на улице в таких платьях, с такими украшениями, что ей отчаянно завидует все женское население не только родной, но и парочки прилегающих улиц...

По первости родители ужасно сердились и устраивали тихие скандалы, незаметные и неслышные соседям, однако понемногу смирились. Кумушка Стемпари с ухмылочкой поведала: после того, как уяснили, что это не случайные приключения, а, говоря цеховым языком, исправная неустанная работа налаженной мастерской. Она точно разузнала: Марлинетта, в общем, девушка добрая и почтительная дочь, всякий раз после очередной отлучки выкладывает родителю на стол половину привезенного — столько золотых денаров, сколько он зеленной лавкой хорошо если за год заработает. К тому же обставлено все крайне политесно: сколько ни пялят глаза любопытные, Марлинетта ни разу не сделала на людях ничего такого, что давало бы повод для злословия. Тому, что она садится вечерком в карету без гербов, можно вообще-то подыскать и безобидное объяснение — скажем, дружит с юной дворянкой из хорошего дома, и та присылает за подругой карету, а потом Марлинетта у нее гостит. Редко, но бывает и такое. Дорогие платья и украшения тоже можно объяснить политесно — еще не забылась история, как один барон, оставшись без наследников, удочерил молоденькую швею с улицы Звезды Далерани, законным образом передал ей титул и состояние, и она сейчас ездит в карете четверкой, не оставляя милостями родителей. Такое случается не только в сказках и голых книжках. Ну, а в том, что дворянин купил морквы полакомить коня, и вовсе нет ничего необычного — так бывает и с лавками, где торгуют мужчины или старухи.

Одним словом, обитатели улицы давно привыкли к тому, какую жизнь потаенно ведет Марлинетта, давненько о ней не сплетничают, мало того, она пользуется некоторым уважением как «девушка, которая себя понимает» — всем известно, что, в противоположность гулящим, она сводит знакомства только с теми, кто ей приглянется, а те, кто придется не по нраву, будут безуспешно звенеть золотом, хоть пригоршнями его рассыпать. Вот и сейчас Тарик не сомневался, что у столь щедро вознаградившего его дворянина все сладится: молодой, симпатичный, сразу видно, что шутник и балагур, явно богат — шпага с вызолоченным эфесом, перстни с большими самоцветами, одет в дорогое... Потрепушкой Марлинетту за глаза именуют лютые завистницы вроде Шалки, которым такая дорожка не светит...

Приятно было вспомнить прошлогоднюю историю. Хорек, всей улице известный как заядлый потаскун (это облегчается еще и тем, что он не женат), как-то от невеликого ума вздумал приударить за Марлинеттой, а когда она его высмеяла, прямо на улице назвал грязными словами, что слышали несколько человек. Марлинетта, не моргнув глазом и притворившись, будто ничего не слышала, пошла дальше и в тот вечер вновь уехала в карете без гербов. А назавтра на улице Серебряного Волка появились двое верховых, по одежде — слуги из богатого дома, хоть и без ливрей с гербами хозяина. Остановили Хорька, как раз вышедшего на службу, и о чем-то с ним недолго поговорили. Видевшие это издали двое Недорослей потом рассказывали, что они держались чуть ли не дружески, не повышали голоса и не делали угрожающих жестов, наоборот, мило улыбались. Но когда они уехали, Хорек долго стоял бледный посреди улицы и Марлинетту с тех пор обходил шестой дорогой, а ежели случайно встречал, то притворялся, что не видит...

Эх, не додумалась Марлинетта попросить своего неведомого друга, чтобы поганого Хорька насовсем погнали из Стражников — наверняка он бы и этого без труда добился. А то ведь не только Недоросли и Школяры с Подмастерьями от него стонут — и многим взрослым стал поперек горла. Ладно, не стоит думать об этом скоте в такой хороший день, полный удач, как стручок — горошинами...

Тут Тарик обнаружил, что после разговора с дворянином, призадумавшись, незаметно для себя перешел на противоположную сторону улицы, где нумера обозначались делимыми циферками. И сразу понял причину: хотел непременно пройти близко от шестнадцатого нумера, авось повезет хоть мельком увидеть новую девчонку — такой уж сегодня день, что приятные события словно сами собой находят, чередой: золотая сова с трехцветным шнурочком, новая растрепка, рыбеха... А вдруг не врут — и Птица Инотали поможет? Может же так оказаться, что хотя бы половина красивых и увлекательных рассказов о ней — чистая правда?

Вокруг все было как обычно: табунками гуляли куры, помеченные широкими яркими мазками водяных красок — чтобы хозяйки узнавали своих, эти безмозглые птушки не умеют находить дорогу в свой двор, загонять приходится, вот гуси — другое дело, но на родной улице мало гусей, это курей немерено...

Глава 7 РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ РОДНОЙ УЛИЦЫ Двенадцатый — во дворе у дядюшки Колиаса пусто: сам он,

конечно же, в мастерской, жена и служанка хлопочут по хозяйству, а обе дочери вышли замуж и живут своими домами.

Четырнадцатый — двое Малышей играют во дворе, расчертив свободную от травы землю на квадраты (довольно корявые) и разложив камешки, в которые кидают мраморный шарик. (Тарик смутно помнил, что в их годы тоже играл в такое, но все подробности, разумеется, забыл начисто.) Так, вот и невысокий, по грудь Тарику, забор палисадника шестнадцатого нумера, задняя стенка клеток с кролами...

От забора на середину улицы прыжками выскочил толстый серо-белый крол и остановился, прядая ушами и озираясь, такое впечатление, задумчиво, — ага, впервые за свою недолгую жизнь обрел полную свободу и теперь не представляет толком, как ее употребить...

И тут же раздался девчоночий звонкий голос:

— Слапай его, пожалуйста!

Это было произнесено с несомненным гаральянским выговором, с которым Тарик более-менее знаком: месяц назад в Школариуме появились двое гаральянских парнишек и быстро освоились, а к их выговору все привыкли и уже не передразнивают, как в первое время, — еще и оттого, что гаральянцы ребята бедовые, драться умеют, не позволяют сесть себе на шею и ножки свесить...

Ага! Девчонка в желтом платье с разноцветной гаральянской вышивкой грозит хворостиной трем здоровенным кролам, сбившимся в кучу в углу рядом со стойками крайней клетки, — теперь понятно, что тут произошло...

Некогда было, хоть и хотелось, разглядывать девчонку — она нуждалась в помощи, а кроме него, никого больше на улице не было. Ну, дело привычное! Тарик коршуном ринулся на беглеца, так и сидевшего в раздумье посреди улицы, сцапал его за уши и понес к забору, сноровисто держа так, чтобы не оцарапал — когти у кролов отродясь не стрижены, кто бы этим озабочивался, и царапнуть могут чувствительно. Теперь все ясно: между штакетинами забора нашлось достаточно места, чтобы крол просунул голову — а где пройдет голова, там и весь живенько пролезет...

Девчонка, погрозив кролам хворостиной, подбежала к забору и вместо скупой хотя бы благодарности негодующе воскликнула:

— Как ты его уцапал? Ему же больно! Тебя бы так!

Тарик нисколько не удивился такой наивности — месяц общался с гаральянскими парнишками и наслушался рассказов про тамошнюю жизнь. И потому лишь усмехнулся:

— Ну да, у вас в Гаральяне кролов нету...

— Нету, — подтвердила девчонка. — У нас только дикие зайцы, а их дома не держат: сразу как добудут — жарят или суп варят...

— Нисколечко ему не больно, честное слово, — сказал Тарик чуть покровительственно. — Их так и держат, за уши.

— Точно?

— Точно, чтоб мне провалиться.

— То-то я гляжу, он висит, как пустой мешок, — она оглянулась на троицу ушастых, не проявлявших поползновений разбежаться. — Клетка поломалась, они и побежали...

— Ну да, я отсюда вижу, — кивнул Тарик. — Вон, сетка отстала в углу, они бошками навалились и вылезли...

— И что теперь делать? — озабоченно вопросила она. — Никого больше дома, я одна, дядя не скоро придет...

Тарик почувствовал себя перед лицом такой беспомощности взрослым и сильным мужчиной вроде одного из героев голых книжек. И сказал так небрежно и покровительственно, как говорили они, встретив нуждавшуюся в помощи и защите красавицу: