Помоги проекту - поделись книгой:
ватажки за медный шустак прибытку», но это было бы неполитесно. На стороне можно говорить что угодно, однако не полагается обсуждать это вслух в чужой ватажке. Каждая ватажка сама устанавливает для себя регламенты (неписаные, конечно).
— Да ладно, нашли о чем болтать, — вмешался Буба. — Лучше знакомься, Тарик, — это, стало быть, Бабрат-Чистодел, три дня назад на нашу улицу с батяней переехал. Будет теперь в моей ватажке...
Тарик не мог ошибиться: при слове «моей» голос Бубы чуточку дрогнул, а на узких бледных губах Бабрата мелькнула усмешка... Ну да, все сходится — чем дальше, тем больше. И кличка соответственная...
Буба значительно поднял корявенький палец:
— Имей в виду: Чистодел оттоптал год в Воспиталке на самом строгом этаже, так что видывал виды...
— Да что уж там, так помотало по жизни, — сказал Бабрат с напускной скромностью. — Ты, значит, Тарик-Морячок с Волчьей улицы...
— С улицы Серебряного Волка, — поправил Тарик не вызывающим, но довольно жестким голосом: мол, на меня где сядешь, там и слезешь.
— Ну, извини, оговорился. Дай пять — будет десять...
Он протянул Тарику руку и стиснул его ладонь гораздо сильнее, чем требовалось (нарочно, конечно).
— За что топтал? — спросил Тарик, как полагалось при поли-тесном разговоре.
— Можно сказать, вовсе даже и ни за что, — ухмыльнулся Бабрат. — Пошли мы с корефанами искупнуться, смотрим — парочка на песочке нежится. Очень неправильная парочка: парнишка сущий задохлик, а деваха — с конца капает. Ну, мы подвалили, сказали суслику по-хорошему, чтобы чесал отсюда, а мы с девочкой душевно поболтаем. Он и начал блеять не по уму. Ну, настучали ему по потрохам, одежонку кинули — мигом прочь припустил. А девахе говорим: давай думай быстрее, с чего начнешь, на коленки станешь или сразу ножки врозь. Она давай в отказ: мол, мы дружим, у нас чувства... Мы ей по щечкам поводили «коготком», растолковали, что красоту нарушить можем. Хныкала, но легла. Только я на нее залез — бегут рыбаки. Суслик их позвал, близко оказались. Корефаны успели сдернуть, только их и видели, а мне ж куда, лежачему да со штанами спущенными? Надавали по шее, жабоеды чертовы, и к Легашам поволокли. Там тоже по ряшке били, выспрашивали: с кем был да с кем был? Им, псам, понятно, пригляднее групповушку сляпать, чем одного мотать. Не на того напали, псы позорные! Законный шустрила корефанов не сдает! (Тарик подумал: знаем-знаем, не из благородства не сдает, а оттого, что за групповушку навесят больше, чем «одинокому».) Как ни наседали, твержу одно: первый раз этих ребят видел, минутку назад познакомились и решили на речку прошвырнуться. А эта мокрощелка сама легла, когда ей денарик пообещали, и суслика отослала, вот он по злобе и наклепал. Только жабоеды по-другому все рисуют, а их целых четверо против меня одинешенька... Вот и потащили в квартальную правилку, а там клепала60 61 навесил год строгача, козел безрогий. А за что? Я с нее даже труселя стянуть не успел. Ну, оттоптал, как положено, честным сидельцем. Теперь вот у вас осматриваюсь. Места хорошие, кормиться можно, и девахи понимающие, — он снова погладил Шалку по ноге. — Только убогие все какие-то: ни одного законного шустрилы нет, никто строгого уговора65л* не соблюдает. Ничего, дай время, поправим, будете жить как люди живут, а не слюнявым обычаем... Метнем потрясучку, Морячок? — он подбросил на ладони горсть меди, где зазвенели в основном шустаки. — По три шустака на раз, а? Ты не сопля, денежки должны в кармане брякать...
— Ну, давай метнем, — сказал Тарик. — Давай первым — твоя ж улица...
— О, да ты не совсем пропащий, игроцкие законы знаешь... Кажи монету.
Тарик не колеблясь полез в карман. Потрясучка — игра, в которой ни за что не смошенничаешь, да и всегда в нее здорово везло. Он только предупредил, как полагалось:
— Бабрат, с «ковшиком» и «перевертом».
— Не учи папаню жулькаться, Морячок... — усмехнулся Бабрат, выкладывая на ладонь свои и Тариковы шустаки гербухой62 вверх.
Он сделал ладони ковшиком, старательно затряс, время от времени делая переверг, чтобы верхняя ладонь оказывалась внизу, и наоборот. Медяки весело звенели. Теперь уже все зависело от чистого везения. Выждав достаточно времени, Тарик выбросил руку:
— Стой! Гербуха!
Плотно прижав ладони одна к другой, Бабрат отнял верхнюю и тихо выругался сквозь зубы: гербухой вверх лежали четыре шуста-ка. Тарик забрал выигранное, Бабрат доложил еще два и, согласно негласке, поинтересовался:
— Сам кинешь?
— Давай по второй.
Бабрат кольнул его глазками-шильцами — конечно же, понял нехитрую, политесно допустимую уловку: его ладони были побольше Тариковых, и монетам там тряслось вольготнее. Тарик выждал еще дольше и снова:
— Стой! Циферка!
На этот раз циферками вверх лежали аж пять шустаков.
Бабрат, как и следовало ожидать, решил переломить ход игры:
— Теперь ты метай, а то все я да я...
Ну что же, все по правилам... Однако на сей раз Бабрату не
свезло: он заявил циферки, а их оказалось только две. Очень даже неплохо — за пару минут Тарик выиграл четыре шустака. И предложил:
— Дальше мечем?
— Нет уж, хватит, — отказался Бабрат. — Не мой сегодня день, Рандинала63 упорхнула... Да и забава соплячья...
Шалка хихикнула:
— Говорят же: кому везет в игре, в любви не везет. Ты ж, Тарик, давненько один ходишь, с тех пор как твоя последняя любовь с родаками уехала...
Язык чесался ответить: «Зато тебе везет: что ни день — полдюжины торчков во рту», но это было бы неполитесно.
— А знаешь что? — предложил Бабрат, якобы только что осененный удачной мыслью. — Давай шлепки раскинем!
Он проворно вытащил из кармана и показал Тарику колоду карт — не особенно и потрепанных, из самых дорогих — не чернобелые, а цветные. В дорогой лавке куплены... или попали в карман Мутного каким-то нечестным путем.
— Что мнешься, не умеешь? Враз научу! Вон Буба с Шалкой мигом въехали...
Краешком глаза Тарик подметил, что лица у обоих поименованных на миг стали невеселыми — еще один правильный кусочек в головоломку, и кусочков все больше, так что уже ясно, что на картинке...
— Да нет, тут другое, — сказал Тарик. — Когда пошел в Школа-риум, родители сводили в церковь, и я там дал письменный зарок: пока не стану Подмастерьем, ни в карты, ни в кости не играть. Только в потрясучку, грудку и пристеночек. Так что сам понимаешь...
Это было еще одно легонькое вранье — многие Школяры и в самом деле давали письменный зарок в церкви (и насчет игр, и насчет кое-чего другого), но Тарика родители не заставили ни разу, надеясь на его собственное благоразумие, — и он его не терял. В ватажке в карты и в кости, конечно, игрывали, но проигрыши были необременительными: колодой по носу или проскакать на одной ножке, да еще девчонка должна была дать себя поцеловать. А вот сейчас... Уже год с той поры, как он стал подрабатывать в порту, тамошние грузали наставляли его касаемо всяких-разных правил взрослой жизни, да и от старшего брата он кое-чего наслушался. Иные советы (скажем, как умело обращаться с гулящими в веселых домах) можно было пропустить мимо ушей, а вот к иным следовало отнестись очень внимательно — в первую очередь к тем, что касались игр. Студиозусы тоже кое-что поведали. Даже в самых роскошных игорных домах для благородных дворян и чистой публики можно нарваться на «шлепочного ловчилу», а в заведениях ступеньками пониже они кишмя кишат. А уж стригальщики и Мутные за доблесть считают облапошить того, кто к ним не принадлежит, и ухваток у них множество: и лишние карты в рукаве, и придумки при тасовании-метании... А вот три названных Тариком игры с монетами — те самые, где никак не смошенничаешь, разве что фальшивую денежку подсунут...
— Ну, ежели зарок... — проворчал Бабрат, нехотя пряча карты (Буба таращился на них жадно, прямо-таки вожделеюще — еще кусочек в головоломку). — Эх, сопливая все же у вас улица, уж прости на неприглядном для вас, но честном слове... А вот мы в
Воспиталке самодельными шлепками полночи резались. На всякий-разный интерес — и на денежку, и на хаванинку, и на жопку, бывало...
Буба и Двойняшки воззрились на него с живейшим интересом, но вот Тарику посиделки с этими рожами надоели. Он встал и сказал:
— Хорошо с вами, но дома лучше, обедать пора...
Никто не сказал ему ни слова: посидел, разговоры послушал, за ручку с незнакомым поздоровался, три раза потрясучку метнул, в карты играть политесно отказался — никаких претензий быть нс должно даже у Мутного. Голыми руками нас не возьмешь, а рукавиц у вас нету, не зима...
Шагая по Аксамитной к родной улице, он не испытывал беспокойства, тревоги или тем более страха, но все же объявились лишние хлопоты, забота, касавшаяся всей улицы, и нужно было не откладывая думать, что делать. Вдобавок он еще и ватажник, что не только приносит некоторый почет, но и накладывает лишние обязанности согласно негласке...
Источником беспокойства, конечно же, стал нежданнонегаданно поселившийся на Аксамитной Бабрат-Чистодел — кличка, какую обожают взрослые стригальщики, а за ними тянутся и Мутные, и обозначает она ловкого вора, выскальзывающего из рук Стражи, как кусок мыла из мокрой руки. Ну, предположим, судя по истории с девчонкой на берегу реки, Бабрат как раз попался, не успев натворить дел, но это, сразу видно, ничуть на его самомнение нс повлияло. И за те несколько дней, что он обосновался на Аксамитной, времени даром не терял: мигом высмотрел самую гниловатую ватажку из трех и кое в чем преуспел, по наблюдениям Тарика.
Он хорошо помнил прошлогоднюю историю с битвой ватажек. На короткой Сиреневой, простолеглой Аксамитной, была только одна ватажка, и так случилось, что ее быстренько подчинили четверо Мутных — двое с той же улицы, двое с соседней. Ставший ватажником Каледай-Ножичек очень быстро поименовал себя не ватажником, а вожаком64 и требовал, чтобы его только так и называли. Заявил, что отныне жить все будут не по «сопливым негласкам», а по строгому уговору (позже один из портовых груза-лей, выслушав эту историю, задал пару вопросов, а потом уверенно сказал: «Добрую половину того, что Ножичек именовал строгим уговором, он придумал сам». Уж грузаль-то знает: его старший брат, позор семьи, как раз и подался в стригальщики, нагрешил немало и сгинул где-то на рудниках).
Но это Тарик узнал гораздо позже, когда все кончилось. Мутный тем и плох: как магнит, брошенный в мусорную кучу, моментально облепляется железным сором, так и он подтягивает к себе и тех, кто по гниловатости натуры лишь дожидался толчка, и просто хилохарактерных, готовых подчиняться вожаку в обмен на покровительство, — одним словом, парнишек с червоточинкой.
И началось... Прежде, по одной из негласок, тибрили с телег, лишь если они попадались на пути, — теперь по приказу Ножичка на это дело каждый день отправлялась шайка, что было делом неслыханным. На идущих вечерней порой из таверны крепко упившихся налетали двое-трое с закрытыми тряпками лицами, сбивали с ног и оставляли с вывернутыми карманами, без часов, шляп и тому подобных вещичек, которые всегда можно было, хоть и задешево, продать «паучку»65. Недорослей обложили мздой, а тех, у кого не было денег, били и принуждали таскать из дома вещи. Со Школяров требовали деньги просто «за проход по нашей улице», чего прежде совершенно не водилось. Было несколько невеселых историй с девчонками.
У Ножичка собралась добрая половина Подмастерьев с Сиреневой, которым новые порядки пришлись по вкусу. Это добавило разгула. Дело еще и в том, что взрослым жаловаться было категорически нельзя — одна из самых старых негласок запрещала привлекать взрослых к своим ссорам, разбираться следовало исключительно самим...
Единственный на всю Сиреневую Стражник с ног сбивался, но поделать ничего не мог — даже те, кто Ножичка втихомолку О
не одобрял и злорадно ждал, когда он и его сорвиголовы загремят в конце концов в Воспиталку, строго соблюдали еще одну старую негласку: что бы ни происходило, звякать Страже насчет имен и подробностей означает превратиться в изгоя. Да и сам Стражник хлебнул горького — темной ночью у него в доме выбили все окна, потоптали огород, отравили собаку, дочку-Школярку подловили в сумерках и обрезали подол до труселей, а потом подкинули письмецо: если не уймется — дом вообще подожгут, а дочку отжулькают кучей. Прямо говорилось, что и настоящие стригальщики подмогнут...
Понемногу на окрестных улицах росло не просто негодование — настоящая злость. Тем более что Ножичек всерьез собрался устроить «завоевание», как он это пышно именовал: подчинить себе всю округу, заставить и ее жить по строгому уговору. Однако никакого завоевания не получилось. Зажег Петлум-Фальфабель с улицы Серебряного Волка, когда до него дошли известия, что на его красотку-сестру, близняшку-Школярку, ватажка Ножичка сыграла в карты совершенно по обычаю стригальщиков, и точно известно, что двое выигравших намерены в самом скором времени... На берегу реки состоялся сход — все трое ватажников с улицы Серебряного Волка, все трое с Аксамитной, все пятеро от Подмастерьев (тоже натерпевшихся от Сиреневой и злых не менее Школяров). Буба уже тогда крутил-вертел, осторожничал, ныл, что можно свободно получить в бок «коготком», а то и напороться на стригальщиков, к которым Ножичек непременно кинется за подмогой.
Однако остальные десятеро его крепенько приструнили, и он нехотя пообещал примкнуть.
И грянула знаменитая «битва ватажек». Сначала, как и полагалось, к Ножичку отправили Посланца, которого полагалось внимательно выслушать и отпустить, пальцем не тронув. Посланец вернулся весь в синяках, с разбитой в кровь физией. Тут уж не церемонились. Школяры и Подмастерья натуральным образом обрушились на Сиреневую, по всем правилам охоты перекрыв ее с обоих концов. Тамошний Стражник (наверняка злорадствуя) отсиживался дома, на улице появился и стал свистать не раньше, чем победители покинули Сиреневую, где там и сям охали, сидя в пыли, излупленные — пару-тройку били и ногами, когда они стали хвататься за «коготки», в том числе и Ножичка. Его строго предупредили: если не уймется, ни один из его ватажников и носа не высунет с Сиреневой — луплен будет нещадно, все равно, идет ли он развлекаться, в Школариум, по делам Подмастерьев или по поручению родителей.
Никакие стригальщики на подмогу Ножичку так и не объявились, зато через недельку нагрянула Сыскная Стража. Оказалось, один стригальщик все-таки был замешан, мелкий подпевала с грозной кличкой успел сколотить целую шайку, которую обучал «сквознячку»66, — и они уже несколько раз ходили на окрестные базарчики. И еще собирались ночью подломить мясную лавку на Аксамитной. Ножичек и еще двое Подмастерьев отправились в тюрьму, полдюжины Школяров — в Воспиталку, а остальные получили розог в квартальной Страже. С тех пор и Сиреневая жила по старым негласкам, безо всяких строгих уговоров.
Вот и сейчас нужно собрать сход и обсудить как появление Чисто- дела, так и возможные последствия. И предсказать их нетрудно: к нему начнут прибиваться хилохарактерные и те, кто, развесив уши и распахнув глаза, внимает байкам о вольготной жизни стригальщиков (как объяснили Тарику портовые грузали, далеко не такой вольготной и крайне некрасивой). Вспоминая собственные недавние наблюдения, Тарик кое-что мог предположить с уверенностью: Чистодел явно обыграл Бубу в карты на денежку, какую Бубе в обозримое время никак не заплатить, и вскоре спихнет из ватажников, заняв его место. Очень даже возможно, Буба и Шалку проиграл, судя по тому, как он стоически терпит, когда Чистодел открыто лезет ей под подол. В общем, любой костерчик следует вовремя затаптывать, иначе разрастется в лесной пожар, с каким трудно будет справиться. Нет нужды завтра же бить тревогу, не горит, но и откладывать надолго не стоит, чтобы не заполучить второго Ножичка...
Глава 6 СЛАВНАЯ УЛИЦА СЕРЕБРЯНОГО ВОЛКА
Наконец Тарик добрался до родной улицы, славной и
знаменитой, где родился и прожил всю сознательную жизнь (в глубине души он чуточку жалел, что придется ее надолго покидать, если его давние задумки из мечтаний превратятся в доподлинную явь).
Такова уж столица — славных и знаменитых улиц в ней гораздо больше, чем в других больших городах, даже тех, что годами старее. В первую очередь оттого, что в столице обитает король с фамилией и двором — а родной город Тарика стал столицей пятьсот с лишним лет назад, и по его названию все королевство очень быстро стало именоваться Арелат, как обстоит и поныне. Здесь, как во всякой столице, немало улиц и площадей, мостов и просто исторических зданий носят названия в честь событий, приключившихся с венценосцами и венценосицами: порой трагических, порой смешных. Иные из них, втихомолку уверяют книжники и студиозусы, не более чем старинные городские легенды, сказки и байки, однако с бегом времени как-то незаметно превратились в доподлинные события — и этого убеждения в первую очередь крепко придерживаются обитатели означенных улиц. Но что касается улицы Серебряного Волка — тут уж никаких старинных легенд, будьте уверены! Немало об этом написано еще с давней поры, когда книги не умели печатать и переписывали от руки (они и тогда стоили больших деньжищ, и теперь в торгующие ими лавки без тугого кошелька и заглядывать нечего).
Серебряный Волк — статуя Волка в натуральную величину, чудесной работы изваяние великого мастера Карафо, зодчего, ваятеля и живописца — лет сто пятьдесят стоял в тронном зале королевского дворца, и молва ему приписывала разные волшебные свойства вроде умения в особые ночи покидать дворец и расхаживать по прилегающим улицам (вот только насчет того, что сулила встреча с ним припозднившемуся прохожему, к добру она или к худу, царил жутчайший разнобой, было множество противоречащих друг другу россказней).
А триста лет назад приключилась нешуточная беда. Старший сын короля, принц, имя которого велено было забыть (его и забыли даже премудрые книжники, именовавшие эту персону Неназываемый Принц), оказался не просто дерзким и непочтительным: устроил осуждавшееся Учением Создателя злоумышление против отца. Он обещаниями несказанных милостей склонил на свою сторону расквартированный в столице хусарский полк и многих горожан, в его заговор оказались вовлечены и несколько царедворцев. Королю Магомберу было далеко не то что до старческих, но даже пожилых лет, и принц понимал, что трона ему придется дожидаться долго — того и гляди, внуки успеют завестись. Ну, а царедворцы были из тех, что никак не рассчитывали при царствовании Магомбера подняться по незримой лесенке хоть чуточку выше, и потому они польстились на посулы принца.
Они и нашептали на ухо королю, едва мятеж в столице стал разгораться, немало лжей, невероятно преувеличили размах мятежа, наврав, что к нему примкнула вся королевская армия и самые знатные магнаты. Король им верил раньше — поверил и теперь.
А потому решил, не тратя времени на заведомо проигрышную драку, бежать в изгнание, рассудив, что уж потом-то он поквитается
с непочтительным сынком. Верных ему дворцовых Стражников и коронных гвардейцев набралось сотни две, с ними король и покинул дворец, собираясь укрепиться в Серой Крепости и оттуда бороться против узурпатора одной с ним крови, рассылая гонцов и призывая верных.
Поскольку серьезная борьба требует трех вещей — денежек, денежек и еще раз денежек, — король погрузил в две повозки изрядное число сундуков с золотом и драгоценностями из сокровищницы, а в третью — Серебряного Волка, давно уже ставшего символом королевской власти (одна из трех церемоний коронации в том и состояла, что король становился возле Волка и, возложив на него руку, клятвенно обещал не тиранствовать попусту, соблюдать законы и прежде всего озабочиваться благом подданных — что не мешало иным королям эти клятвы порой нарушать).
Прежде чем мятежники успели взять дворец в осаду, не такой уж большой отряд короля Магомбера сумел вырваться из столицы и направился прямиком в Серую Крепость — могучую фортецию, которая тогда еще не пришла в нынешнее свое убогое запустение (хотя и утратила прежнюю важную роль защиты столицы от вражеских вторжений с запада, потому как на западе сильных врагов Арелата уже не оставалось). Две сотни людей могли там долго продержаться против нескольких тысяч, лишь бы припасов хватило, — а припасы король, изрядный стратег, собирал по дороге на Зеленой Околице, для чего предусмотрительно прихватил немало пустых повозок. Лживые царедворцы остались во дворце, вовремя попрятавшись по укромным углам, справедливо рассудив, что в суматохе бегства искать их никто не будет — невелико сокровище.
Заняв дворец, принц, тоже не теряя времени, послал в погоню чуть ли не весь хусарский полк, рассыпав его на небольшие отряды по всем правилам охоты — подлец-то он подлец, но охотником был опытным, а однажды и на войну ходил именно с этим полком, которому потом изрядно покровительствовал (отчего бравые хусары и выступили так рьяно на его стороне, ожидая еще больших милостей и привилегий).
Опоздал непочтительный отпрыск: король с основным отрядом успел войти в Серую Крепость и затворился там. Уже через неделю выяснилось истинное положение дел: войско, сохранившее верность Магомберу, узнав о случившемся, с трех сторон двинулось на столицу, и большинство магнатов со своими отрядами вассалов поступили так же. У принца попросту не нашлось сил Серую Крепость осадить — очень быстро верные королю полки и отряды ворвались в столицу, а хусары и мятежные горожане скоренько покаялись и принесли повинную. Строгий, но не свирепый Магомбер казнил из них очень немногих, зато на плаху уныло побрели и Неназы- ваемый Принц, и его главные сообщники, и лживые царедворцы поголовно. Буквально за пару дней восстановился прежний порядок, вновь настали тишина и спокойствие, король Магомбер вернулся во дворец...
И открылось, что Серебряный Волк исчез бесследно!
Словно в воздухе растаял, право слово. Получилось так, что обе повозки с сундуками ехали с основным отрядом — и благополучно достигли под его прикрытием Серой Крепости. А повозка с Серебряным Волком запоздала и ехала далеко позади под охраной всего десяти гвардейцев под командой верного служаки капитана Гобальто.
И по дороге с ней что-то произошло, а что именно — так и осталось тайной. Лет через десять один из придворных хронистов, очевидец и участник событий, сопровождавший короля в Серую Крепость, написал книгу «Загадка о Серебряном Волке, история таинственной пропажи коего воссоздана по рассказам участников событий с той и другой стороны, а также материалам королевских расследователей». Современное печатное издание этой книги Тарику еще в прошлом году давал читать худог Гаспер, убедившись к тому времени, что Тарик взятые книги возвращает аккуратно, страниц не пачкает и не загибает уголки. Гаспер уверял, что именно эта книга — самый полный и достоверный источник, а все прочие, особенно написанные в поздние времена на основе собственных
домыслов, а не рассказов участников событий, — легковесное чтиво, которому не следует верить.
Потратив больше года на розыск и расспросы свидетелей (и отыскав подавляющее их большинство), самолично изучив ту местность и вдумчиво проштудировав три толстых тома, составленных королевскими расследователями, хронист Падомар Скалер создал собственную картину событий, в правдивости которой был уверен и он, и многие книжники последующих времен — а теперь и Тарик...
Тело капитана Гобальто нашли примерно на полпути меж тогдашней окраиной столицы и Серой Крепостью и, поскольку прошло две недели, а лето стояло жаркое, опознали только по фамильному медальону (у нападавших, видимо, не было времени обыскивать убитых). Там же лежали трупы двух его гвардейцев из десяти и тела восьми хусар (тех и других опознали только по мундирам, а имена так и не установили). Судя по количеству павших, бравый вояка Гобальто и его гвардейцы дорого продали свои жизни, как гвардейцам и полагалось. Ближе к столице нашли еще восемь трупов гвардейцев, опять-таки прихвативших с собой в Счастливые Сады (если только мятежники их заслужили) не одного противника...
А вот Серебряный Волк пропал бесследно. Повозку, на которой его везли из столицы, не нашли по весьма веской причине: никто не помнил, как она выглядела — в суматохе взяли первую попавшуюся, очевидцы погрузки путались в рассказах, называя четыре разных масти лошадей и даже разное их количество («одна», «пара», «четверня»).
И все же это был ключик. Места, по которым мог пролегать путь капитана, прочесало множество королевских гвардейцев, расследователей и сыщиков как Тайной Стражи, так и Сыскной. Нашли в ложбинке габару с отлетевшим правым задним колесом, но была ли это та самая габара, на которую во дворце погрузили
Серебряного Волка, никто сказать не мог — кто бы в сумятице замечал такие мелочи? Лошади из габары были выпряжены — именно выпряжены, вся упряжь оказалась в целости.
В те времена окраина столицы майлы на две отстояла от нынешней. Там, где сейчас с детства знакомая Тарику околица, аккуратно застроенные улицы, простиралось дикое поле с несколькими глубокими, длинными и разветвленными оврагами. В последующие столетия овраги засыпали, кустарник выкорчевали, рытвины заровняли — и появилось несколько новых улиц, в том числе улица Серебряного Волка.
Падомар Скалер полагал: найденная габара как раз и была той, на которой увозили Серебряного Волка. Колесо не просто отлетело — разломалось, скорее всего попав в одну из имевшихся там во множестве коварных рытвин. Одиннадцать человек вполне смогли бы снять с повозки тяжеленную серебряную статую, но у них не хватило бы сил дотащить ее на руках до Серой Крепости: любой силач вскоре рухнул бы в изнеможении, да и погоню следовало ждать с минуты на минуту...
Всякий здравомыслящий человек на месте капитана Гобальто увидел бы один-единственный выход, каковой наверняка усмотрел и капитан: Серебряного Волка укрыли в месте, показавшемся подходящим (надо полагать, не так уж и далеко), а потом поспешили в Серую Крепость, но по дороге погибли все до одного...
Достоверно известно: в руки погони Серебряный Волк не попал и Неназываемому Принцу не достался — уж такое никак нельзя было удержать в тайне, наоборот, злокозненный Принц заявил бы во всеуслышание, что у него есть теперь символ королевской власти, позволяющий короноваться по всем правилам...
Король не терял надежды отыскать драгоценную пропажу — драгоценную, понятно, не изрядным количеством серебра, а искусной работой великого мастера и тем значением, которое она приобрела. А возможности у него, как у любого могучего и богатого короля, были нешуточные... В те места было послано два полка солдат, лучшие следопыты, то есть егеря и охотники (многие явились добровольно, едва было объявлено о щедром вознаграждении нашедшему), даже лозоходцы. Худог Гаспер добавил: в книге об этом ничегошеньки не написано, однако через три недели, когда все поиски закончились безрезультатно, король распорядился взять из тюрьмы двух ожидавших костра ведьмаков и отвезти их туда, клятвенным словом пообещав, что в случае удачи помилует, отпустит на все четыре стороны и даже даст денежек. Ведьмаки, по словам надзирающих, старались на совесть, пуская в ход непонятные и поганые колдовские умения, но ничего не добились и были отправлены на костер, как им по приговору и полагалось...
Приказ короля был строг: осмотреть каждый равнолеглый сула- рет67 дикого поля. Это было исполнено в точности. Увы, зарядил дождь на несколько дней, следопыты отступились, равно как и лозоходцы, хотя все поголовно были не шарлатанами и не мошенниками (такие тоже встречаются, особенно деревенским дурят голову): кто-то из них не раз находил близко от земли подземные воды, подходящие для устройства колодцев, кто-то — рудные залежи, а двое — даже неглубоко зарытые клады. Дольше всех провозились солдаты (люди подневольные), но и они не нашли на раскисшей земле никаких следов недавнего рытья — ив откосах оврагов тоже. И поиски прекратились.
Король все еще не терял надежды. За отысканного Серебряного Волка была назначена огромная награда в золоте, которую надлежало выплатить любому, кто бы он ни был, герцог или простолюдин, даже кабальник. И на диком поле каждый день ковырялись прельщенные наградой копатели — безуспешно.
Приходили «белые знахари», владевшие одобренными и допустимыми церковью умениями, — но и они уходили ни с чем. Оттого среди книжников ходила придумка, будто капитан Гобальто владел каким-то белым знахарством и наложил на укрытого Серебряного Волка особый зарок, как поступают с иными кладами знаткие люди, но какой именно зарок — никто не знал, а родные капитана твердо уверяли, что насчет его белых умений все врут. Однако слух этот гулял так упорно, что однажды сам король прожил в шатре на диком поле целую неделю и каждый день от рассвета до заката ходил по окрестностям — верил придумке, что капитан такой зарок и положил: Серебряный Волк откроется только человеку королевской крови. Не открылся...
Понемногу поиски прекратились, хотя иногда и ходили в дикое поле особенные упрямцы. А через три года нестарый король погиб на охоте, запоротый вместе с конем громадным секачом (двух егерей, не уберегших его светлое величество, конечно, повесили, но когда этим возвращали к жизни мертвых?). Неназываемый Принц был единственным сыном, обе дочки были уже выданы замуж и потомства еще не имели, так что королем провозгласили юного племянника Магомбера. Шесть лет до его совершеннолетия королевством правил тогдашний Главный министр, у которого хватало других забот: две войны с соседями, мятеж Рафа-Медведя, потрясший все королевство, гульная хвороба68 «багровой трясучки»... Главный министр уже не озабочивался поисками, а чтобы коронация не лишилась одного из трех символов, велел отлить новую статую. Ваятель Эндогаро Парель, всем известный как давний соперник-завистник Карафо, отыскал в королевском архиве рисунки (далеко не все) и сделал нового Серебряного Волка, торжественно установленного на том же месте в тронном зале. Награду он получил щедрую, однако все причастные к Семи изящным искусствам втихомолку говаривали: «Эндогаро, конечно, не бездарь, но до Карафо ему как на карачках до Гаральяна, так что новый Волк — лишь бледное подобие прежнего...»
Но главное — молодой король вскоре разрешил строиться на диком поле, и понемногу там образовалось четыре улицы, одну из которых и назвали именем Серебряного Волка. Тут уж, понятно, ни о каких поисках речи не было, хотя многие, взявшись строить дома и обустраивать огороды, сначала рыли на три человеческих роста — а вдруг? Награда Магомбера, изрядно преувеличенная молвой за три столетия, до сих пор официально не аннулирована... Ничего не нашли, разве что пару невеликих корчаг с монетами вовсе уж старинных королей, не особо обогатившими нашедших...
Войдя на родную улицу, Тарик, как поступал часто, ненадолго приостановился, с приятностью глядя на шильдики с нумерами домов, состоявшие из одной циферки, — здесь улица и начиналась, упираясь в Аксамитную.
Так поступали и некоторые взрослые, особенно когда хмельными возвращались из таверны: чтобы вспомнить лишний раз, чем имеют законное право гордиться не то что перед обитателями других улиц — перед всем миром.
Так и оно и есть. Многие улицы могут похвастать связанными с ними историческими событиями или укоренившимися в виде таковых городскими легендами. А вот улица Серебряного Волка — редчайшая (по-ученому — «уникальная»). Все из-за нумеров.
Еще сто двадцать лет назад их на домах не было. Тогдашним почтарям (да и многим другим, от Стражников до Канцелярских) приходилось несладко. Адреса в то время писались на конвертах порой очень многословно. Меньше всего хлопот было с дворянами: их дома легко было найти по гербу над главным крыльцом. А вот с жилищами людей попроще обстояло унылее. И родным, и канцеляристам приходилось писать что-то наподобие: «Дом ювелира такого-то, в три этажа, с коричневой крышей из черепиц, нужно перейти мост Златокузнецов, сразу налево». Или так: «Дом фонарщика такого-то, от начала Вишневой улицы девятнадцатый по правую руку, сам каменный, крыша зеленой дранки, ворота двустворчатые». От этого происходило множество недоразумений — иногда смешных, иногда вовсе наоборот.
Знаменитый маркиз Ансельмо, хоть об этом в ученых книгах и не пишут, навещал очаровательную юную дочку вдовца-лавочника. Отец был суров, не спустил бы дочурке ночные встречи даже с дворянином, а потому девушка писала маркизу (снимавшему под видом Мастера домик на Аксамитной), когда грозный батюшка уезжает в деревню на пару-тройку дней, а когда пребывает дома. Однажды она так и написала сердечному другу: отец всю неделю дома, приходить не следует. Однако почтарь, новенький и неприлежный, поленился искать дом по описанию, и письмо пролежало на почте три дня. В результате ничего не подозревавший маркиз нос к носу столкнулся с суровым родителем, а поскольку потаенности ради он ходил в наряде цехового Мастера, лавочник сгоряча отвесил ему парочку затрещин, и Ансельмо, чтобы не выйти из образа, бежал, как молодому Мастеру и полагалось при таком обороте дела.
Ну, и дочка получила нешуточный выговор с заушением. Очень скоро Ансельмо узнал, что все произошло из-за письма — точнее, из-за туманно написанного адреса. «Как сделать так, чтобы почтари не блукали так долго?» — подумал Ансельмо. И его осенило! Догадка, ежели рассудить, была простой, но ведь раньше до нее не додумалась ни одна ученая голова во всем мире: дома нужно нумеровать!
Назавтра же, как следует обдумав догадку и оснастив ее подробностями, Ансельмо изложил свои соображения королю — разумеется, не упомянув о главной причине, зато заверив, что нумерация домов многое облегчит: казенным посланиям будет гораздо легче находить адресатов, в первую очередь это касается сборщиков налогов и Чиновных других серьезных государственных канцелярий. Двое министров, с которыми король посоветовался, придумку горячо одобрили, добавив свои дополнения, например: чем короче адреса, тем меньше писанины во всевозможных учетных книгах.
Король повелел: быть по сему, начинайте завтра же! Вот так и случилось, что улица Серебряного Волка стала первой не только в славном королевстве Арелат, но и на всем свете, где дома начали нумеровать. У обитателей улицы (а ведь все улицы гордятся своей историей) появился такой повод смотреть на остальных свысока, какого у других не было. Только жители Аксамитной до сих пор ворчали: по их разумению, коли уж Ансельмо снимал домик на их улице, с нее и следовало начинать, а не с той, где жила «эта вертихвостка»...
Как поступали все Школяры, Тарик задержался у чугунной статуи маркиза Ансельмо в человеческий рост — она стояла на невысоком, в ладонь, квадратном постаменте у дома под нумером один. Маркиз был запечатлен для грядущих поколений в облике самого что ни на есть доподлинного ученого мужа: в мантии и профессорской шапочке. Рядом с ним на столике с одной-единственной ножкой лежали разнообразные атрибуты учености: стопа книг, мирооб- раз, небольшой телескоп, крупная фасонная чернильница. Вот только студиозусы рассказывали Тарику: мало того, что Ансельмо никогда не интересовался небоглядством, он и профессором не был. Несмотря на его нешуточные достижения в самых разных областях знаний, ученый мир (который один из студиозусов именовал «тем еще змеятником») при жизни относился к нему снисходительно, за глаза называя легкомысленным придворным вертопрахом, баловавшимся учеными материями от нечего делать. Только через несколько лет после гибели маркиза на поединке (в неполных двадцать три года) сановники от науки смилостивились: признали Ансельмо большим ученым, издали все его труды со своими многочисленными комментариями и дополнениями («прицепилась блоха к собачьему хвосту», — фыркнул студиозус) и даже возвели его в послесмертное профессорство, чего далеко не все ученые мужи удостаивались...
Поделиться книгой: