Гроза над крышами

Злые языки твердили еще, что остальные трое владельцев Озерного Края, видя ошеломляющие прибыли, тоже собрались было завести на берегах своих озер гостевые деревни через подставных лиц, но граф (а может, его тайный компаньон) оказался прозорливым и хитрым — заведя вскоре знакомства среди придворной знати, он добился королевской привилегии, которая сделала его единственным хозяином гостевой деревни в Озерном Крае.

То, что именно так обстоят дела, Тарик знал совершенно точно — опять-таки от студиозусов, приходивших к худогу Гасперу в гости. Трое из них недавно побывали в гостевой деревне, но до пошлостей, как они говорили, вроде рыбной ловли не опускались — прихватив несколько ящиков вина, четыре дня гулеванили в домике со знакомыми девицами и только раз, наняв лодку, выплыли на озеро, но снова не для того, чтобы цеплять на крючок безвинную рыбку, которая не сделала им ничего плохого: лодка стояла на якоре на середине озера, пока не опустел взятый с собою немаленький бочонок вина. Студиозусы говорили еще, что многие гостевые деревни служат местом для тайных встреч женатых и замужних, как это давно повелось с охотничьими домиками. И, еще более понизив голос, клялись, что видели там всемогущего Главного министра — герцога Талакона, отроду не замеченного в страсти к рыбалке...

Совершенно незачем было думать об этих пустячках, о местах, где ему наверняка никогда не доведется побывать, но себе самому Тарик мог признаться, зачем он это делает: чтобы не обращаться мыслями к предметам гораздо более серьезным, да что там — тягостным. Разговор с рыбарем о цветах баралейника «словно из черного дыма» прояснил все, но теперь перед ним вплотную встал вопрос, на который пока что не находилось ответа: пусть все стало ясно, но что же делать?

Глава 5 МИЛАЯ СЕРДЦУ ЗЕЛЕНАЯ ОКОЛИЦА

Быстрым шагом Тарик миновал Дубовую, прошел по короткой Жемчужной, где располагалось с полдюжины роскошных ювелирных лавок, совершенно его не занимавших, пересек небольшую площадь королевы Ирианы с фонтанчиком посередине и книжными лавками (и они нисколечко не интересовали: книги там продавали исключительно ученые, дорогущие, в коже и аксамите, это Чампи-Стекляшка, глотая слюнки, с тоской взирал на здешние вывески, но товар был ему не по денежке).

И вот наконец он вышел к милой сердцу Зеленой Околице, хоть и не вступил еще в ее пределы. Незримого рубежа здесь не имелось, но близость места, где он орущим комочком появился на свет и прожил всю недолгую сознательную жизнь, себя обозначила. По обе стороны короткой неширокой Хрустальной росли деревья — чем дальше, тем они выше, тем их больше... Снова непонятно, почему улицу так назвали: тут не было ни единой мастерской хрустальных дел мастеров и ни единой лавки, где торговали бы хрусталем. Зато на широком промежутке немощеной земли горделиво возвышался могучий старый дуб, далеко распустивший узловатые корни, словно морской зверь спрутус из «Зверятника»50^{. Дерево стояло в окружении деток — молодых дубков, вымахавших уже повыше Тариковой макушки. Вот эту бы улицу и назвать Дубовой... Хрустальная еще мощеная, но у доброй половины домов имеются палисаднички, пока небольшие (и один из них сплошь засажен подсолнечниками — сразу видно, здесь обитает большой любитель жареных семечек).}

Теперь ноги сами несут налево, на широкую Аксамитную. Вот тут-то и начинается Зеленая Околица, предмет гордости ее обитателей и легоньких насмешек каменяров (сплошь и рядом, как справедливо здесь считают, порожденных чистой завистью). Ушцы немощеные, хотя и не поросшие травой, земля убита ногами и колесами. Деревьев превеликое множество, полдюжины названий; дома небольшенькие — как правило, в один этаж с чердаком, но, как полагается, каменные и кирпичные (деревянное строение дозволено только Бродягам на Вшивой Горке, отсюда и старая поговорка: «Видок у него такой убогий, словно в деревянном домишке живет»). И при каждом — палисадник, а за домом немаленький огород, порой с птичником и хлевом для коз, а то и для коровы, и уж часто — со своей конюшней. Только свинарников нет — из-за вони и грязюки магистрат запрещает, они дозволены лишь на северной окраине, где стойкие южные ветры уносят дурные запахи за околицу в чисто поле.

Слева показалась коричневая черепичная крыша с рядком каменных фигурок танцующих лесных фей вдоль карниза, и Тарик невольно улыбнулся, вспомнив, как он в Недорослях51 ^{обходил это место шестой дорогой, а если уж не удавалось — несся мимо опрометью, замирая от ужаса, как все его годочки. Среди Недорослей неведомо с каких времен держалось стойкое убеждение, что у обитательниц дома зубы не человеческие, а острые, лисьи, они ловят неосторожного мальца, затаскивают к себе и откусывают писю напрочь. Никто никогда не видел ни одного пострадавшего, но эти страшные рассказы ходили по всей округе с незапамятных времен. Только став Школяром, Тарик узнал немало о взрослой жизни, но и тогда еще с годик обходил заведение стороной (уже по другим причинам).}

Вот только он давно избавился от прежней робости, а потому шагал смело, даже неторопливо — сейчас веселым девкам не смутить его своими обычными подковырками...

Дом был большой и длинный, в два этажа. Половину первого занимал танцевальный зал с окнами раза в два повыше и пошире прочих; имелся и обширный двор с коновязями и каретными сараями — ну да, многие приезжали сюда верхом или в каретах. Вывеска в три краски гласила: «Лесная фея. Танцевальное заведение Шалората Букана», а ниже, как положено, помещался шильдик — многие гости денежные, но Темные (тех же Ювелиров взять).

«Танцевальным» это заведение именовалось политеса ради — начиная от Школяров, все знали, как оно обстоит на самом деле: на сцене и в самом деле пляшут здешние прелестницы, а для всего остального отведены небольшие, но уютные комнатки, где и танцорки, и подавальщицы, и остальные жительницы дома уединяются с гостями известно для чего. В самом деле весьма политесное заведение: веселые девки как на подбор симпотные и свеженькие, не то что, как о том болтают, в заведениях гораздо более низкого пошиба; пляшут в легкомысленных, но все же платьицах (а в тех домах, что называются неполитесно, бают, и голышом выплясывают); комнаты снимаются на всю ночь, а не на пару часов или вовсе на полчаса; ну и напитки с кушаньями высшего качества. Не зря справа от вывески большой золотой трилистник — таким считаное число подобных домов может похвастать.

Студиозусы, тоже мимо не проходившие, говорили как-то, что этот Шалорат Букан — персона подставная, а на самом деле все здесь от флюгера на крыше до веселых девок принадлежит вхожему в королевский дворец сановнику (чье имя и бесшабашные студиозусы ни разу не назвали, умолкая, честное слово, испуганно). Мол, это роскошное заведение потому и устроено на окраине, вдали от многолюдных городских улиц, что здесь, вдали от любопытных глаз зевак, неизбежно проистекающих отсюда пересудов и ревнивых супружниц, развлекаются такие господа, чьи имена не разбалтывают даже злоязычные студиозусы. Да и прислуга здешняя с оглядочкой болтала в тавернах, что «Лесная фея», вопреки иным негласкам, не платит ни гроша мзды никакой Страже. И все здешние веселые девки не без горделивости носят бляхи Танцорок, а не стоящего гораздо ниже Цеха Гулящих. Ну, предположим, все знают, чем занимаются танцорки, но политес соблюден...

Ну, само собой! На верхней ступеньке широкого низкого крыльца вольготно разместились пять веселых девок — понимающему ясно, маявшихся от скуки, потому что до вечера еще далеко. Одна другой краше, заразки, платьица гораздо короче обычных, а вырезы поглубже (танцоркам дозволяется, хотя на люди даже в ближайшую лавку они выходят в самом политесном виде). Все пятеро уже освоили недавно появившуюся фантазийку52^{, какой следуют и благородные дворянки: концы волос примерно на мизинец окрашены в яркие цвета, волосам не свойственные — синий, алый, фиолетовый и даже зеленый (везде есть свои фантазийки, но у женщин они порой весьма причудливые). Болтают, что это распространилось и на другие прически, но Тарику еще не выпало случая убедиться, правда ли это.}

Танцорки грызли жареные тыквенные семечки и о чем-то весело болтали. Завидев Тарика, захихикали, толкая друг друга локтями. Ну конечно, сейчас зажжет самая разбитная...

Так оно и оказалось. Красивенькая черноволоска (концы завитых прядей крашены в багрянец) в розовом платьице сладеньким голоском позвала:

— Школярчик, а Школярчик! На минуточку!

Остальные приготовились всласть похохотать. Нет уж, не на того напали, где сядете, там и слезете! Тарик остановился, развернулся к ним лицом, без смущения глядя на высоко открытые стройные ножки и пленительные вырезы, политесным тоном спросил:

— Это вы ко мне обращаетесь?

— А к кому же еще? — задорно продолжала черноволоска. — Заучился, наверное, света белого из-за книжек не видишь? Хочешь, размыкаем твою заученность? Пойдем к нам в гости, а? — Она якобы невзначай извернулась на ступеньке так, что ножки оказались совсем уж заманчиво открытыми. — Не бойся, всей толпой набрасываться не будем, сам выберешь, которая тебе первой приглянется, а какая следующей будет. Поди, никогда девушке подол не задирал до пупа? Научим тебя всяким ухваткам, от которых девчонки с твоей улицы в восторг придут и давать будут тебе первому. Что мнешься? Не думай, денежек с тебя трясти не будем, сами серебрушек приплатим, святое слово!

Она замолчала, глядя лукаво, а остальные, по смазливым рожицам видно, приготовились разразиться хохотом. Нет уж, Тарик не собирался доставлять им такого удовольствия. Выдержав долгую паузу, он политесно приподнял школярскую шляпу с надлежащей кокардой и вежливо сказал:

— Благодарю за любезное приглашение, девичелла53^{, но аккурат сейчас у меня неотложных дел накопилось выше трубы...}

Выждал достаточное время, чтобы на смазливых рожицах проступило обиженное разочарование, повернулся и зашагал прочь. Успел еще услышать, как кто-то из них разочарованно протянул:

— У'У'У» Даже ухи не покраснели...

А другая откликнулась:

— Да уж, не котеночек попался! Видно, соседской девчонке давно заправляет нахала...

Последнее высказывание, что греха таить, душу Тарика порадовало. Он зашагал дальше, негромко насвистывая (в Городе это Школярам запрещалось, но здесь педелей отродясь не бывало).

Где-то в глубине души занозой все же сидело легонькое сожаление. Он прекрасно знал, что танцорки не то чтобы хотели его сконфузить — они и впрямь обожали залучать к себе в гости и учить всяким ухваткам таких, как он, на что прислуга смотрела сквозь пальцы. То, что Перенила из Кудрявой Межи назвала «учить неопытного», у танцорок именовалось «школить котяточек». Иные Школяры, запунцовев, побыстрее прошмыгивали мимо под хохот и насмешки танцорок, а иные приглашение принимали — и потом долго хвастали во всех подробностях. Что далеко ходить, Байли-Циркач из его собственной ватажки в гости раз пошел, и разговоров хватило на три дня...

Одно время Тарика не на шутку подмывало принять приглашение, но он быстро от этой мысли отказался. С ухарей вроде Байли как с гуся вода, а Тарик не смог себя пересилить. Очень соблазнительно было враз возмужать, да вот беда, мешали серьезные внутренние преграды. Брезгливо показалось загонять торчок туда, куда что ни вечер засаживали всякий раз другие мужчины, а то и, как болтают, двое-трое зараз. И срамных хворей он не на шутку боялся. Хотя в столь роскошном заведении наверняка есть постоянный аптекарь, а то и лекарь, всякие невезения случаются. Согласно поговорке, слышанной от грузалей в порту (первых городских сквернословов, куда там даже возчикам и бродягам), «Ежели уж попрет невезуха, собственной женушке

“болячку” на конец словишь». Тарик никогда не был особенно невезучим, но это тот случай, когда следует остеречься. Бывают срамные хвори в дюжину раз хуже «болячки», которую, как говорил старший брат, военный народ запросто называет «соплей»...

Оставалось дойти до конца Аксамитной — а там и родимая улица.

— Здорово, Морячок! Зазнался, мимо шлындаешь?

Остановившись, он сказал вполне миролюбиво (не было причин задираться, да его никто и не задирал):

— Да задумался что-то, Буба...

— Про то, как новой девчонке вдуть? — осклабился Буба-Пирожок.

— Какой такой новой девчонке?

— А что с дядькой на вашу улицу заехала, под шестнадцатым нумером.

— Первый раз слышу, — сказал Тарик, ничуть не кривя душой.

Он слышал краем уха, что аж в трех домах сразу (что редко случается) объявились новые жильцы, причем и у него в соседях, но ничегошеньки еще о них не знал — надо подождать, и не далее чем завтра кумушка Стемпари, словно бы умеющая видеть и слышать сквозь стены, вызнает немало и быстренько разнесет по улице ко всеобщему удовлетворению, за что и пользуется уважением всей улицы Серебряного Волка — именно что кумушка, а не пустозвонка54^{. Утром, загодя отправляясь на испытание, Тарик видел, как на улицу въехала пароконная габара, груженная ящиками и тюками, поверх которых ножками вверх лежал примотанный веревками стол — явно везли домашние пожитки, — но кто это был из трех новообитателей, он не знал. Одно можно говорить с уверенностью: люди вполне политесные, солидные, определенно Цеховые — другим бы и не дозволили купить дома на их улице, где жили поголовно Светлые, и даже двое мелкого звания Чиновных, и Титор Долговяз, и даже дворянин худог Гаспер (не выпячивавший, но и не скрывавший своего полноправного дворянства).}

— Мышей не ловишь, Морячок, — с несомненным самодовольством ухмыльнулся Буба.

— Яс утра в квартальном Школариумс был, на испытаниях...

— То-то я и смотрю, еще одна птушка прибавилась. Эх вы, Школяры, все еще детство в попе играет, по испытаниям бегаете...

И вновь Тарика неприятно царапнул самодовольный тон, но он смолчал, говорится же: «Претензию предъявляют не за тон, а за слова», а слова у Бубы сплошь политесные, он не дурак, чтобы нарываться на претензию по пустякам. А что касается детства в попе — чья бы коза блеяла: Школариум Буба закончил всего-то неполный год назад, причем с одними белыми совами, да и тех бы не получил: не вылетел оттуда исключительно потому, что был Папенькиным Чадом. И с Подмастерьем у него не особенно ладится, это многим известно...

Но Тарик промолчал — он никогда не искал ссоры первым, и не Бубе задеть его всерьез дешевыми подколками...

— Падай, — Буба похлопал ладонью по скамейке. — И про девчонку расскажу, и за жизнь потрещим — как-никак оба ватажники, хоть твоя ватажка до моей и не дотягивает: одни Школяры...

Ну, предположим, единственным Подмастерьем в Бубиной ватажке был сам Буба, но и это следовало пропустить мимо ушей: не богат Буба мозгами, ох не богат, и ватажку себе подобрал под стать...

Тарик присел на широкую, добротно сколоченную лавку, стоявшую на краю игральни55 ^{для Малышей и младших годами Недорослей. Аксамитная — улица зажиточная, не хуже Тариковой, так что игральню детям обустроили знатную: полдюжины качелей, не подвесных, а досок на железных осях, вбитых в небольшие подставки (с подвесных малышня может сверзиться и расшибиться), крепостца из крашеных досок (одно удовольствие играть в такой в войнушку, в осаду) и еще много завлекательных для малышни штук.}

Сейчас, летом, посреди дня малышне как раз играть бы здесь всей оравой, но не видно ни одного. Понятно, в чем тут дело: Буба, как он частенько выкомаривает, шуганул мелких, и они разбежались, а родителям, конечно, не пожалуются — Бубу вся мелкота Аксамитной боится, подзатыльники он раздает направо и налево, не раздумывая. Вообще-то, не особенно политесно прогонять малышню с игральни да еще колотить, но Буба частенько нарушает по мелочам изрядную часть политесов. И не дело Тарика ему за это пенять — чужая улица, пусть сами

разбираются. Другое дело, что на улице Серебряного Волка все ватажки строго соблюдают политесы касаемо Малышей и Недорослей, но Буба над этим лишь посмеивается: «Слабаки, распустили мелкоту, этак скоро вам на шею сядет и ножки свесит...»

Тарик уютно устроился на скамейке с краю, так и не сняв сумку с плеча. Бу ба сразу же к ней шумно принюхался:

— О, свеженькой копчушкой несет! Подтибрил по дороге? Не кинешь кусман на толпу?

— Маманя сказала купить, — ответил Тарик кратко, чтобы Буба отвязался.

Он старался не врать без необходимости, но сейчас как раз такой случай, позволяющий легонькую ложь. Даже окажись рыбеха подтибренной, Тарик целехонькой отнес бы ее своей ватажке — сам Буба ни разу добычей не делился, а значит, перебьется...

Тарик откинулся на низкую косую спинку скамейки, разбросал по ней руки, отдыхая от всего, что пережил за этот день. Всех присутствующих здесь знал давно, кроме незнакомого Подмастерья-краснодеревщика — так прикидывая, годочка Бубы.

Гача и Гоча — а может, Гоча и Гача — Двойняшки: неотличимые друг от друга, как горошинки из одного стручка или отражение в зеркале от того, кто в него глядится. Иные близнецы нарочно одевались по-разному, но эти двое предпочитали полное подобие решительно во всем, и на то был тонкий расчет...

Еще в первые месяцы Школариума они попытались обернуть полное сходство к своей выгоде, порой садились на место другого и назывались на утренней перекличке не своим именем, а именем братца. Тут не было ничего от проказы ради проказы — оказалось, что Гоча, даром что туповат, гораздо лучше разбирается в циферном счете, а Гача вот, на удивление, силен в мироописании. А потому один, притворившись другим, первый тянул руку, когда Титор спрашивал, кто добровольно готов отвечать, — и зарабатывал похвальную запись в школярскую ведомость братца.

Однако Титор Сулатий по прозвищу Въедливый Сул скоро это просек, причем, ручаться можно, собственным умом — он, что большая редкость для Титора, брезговал услугами ябедников и наушников. И быстро придумал действенное средство: с одобрения начальства обязал Гочу в стенах Школариума затыкать за пояс у пряжки белый платок, а Гачу — синий, настрого предупредив: если они поменяются платками, получат розог, а если откажутся носить — добьется, чтобы выгнали обоих по параграфу «злостное нарушение правил учебы», что обоим точно закроет дорогу в отцовские Подмастерья, и придется им приписываться к Мусорщикам, Золотарям и иным Убогим Цехам. Вообще-то такое нарушение не значилось в регламенте, но Главный Титор поддержал, напомнив о старинном праве вводить неофициальные параграфы. К сокрушению близнецов, придумку горячо поддержал родитель, вспомнив, сколько проказ Двойняшки учинили безнаказанно, пользуясь своей неотличимостью (у родителя хватало совести не пороть обоих — один-то заведомо был безвинным). Более того: родитель после беседы с Титором радостно воскликнул: «И как я сам не додумался!» и заставил под угрозой доброго числа розог носить платки и дома, после чего домашние проказы живенько прекратились.

Двойняшки отыгрывались на улице, где за ними не могло быть ни титорского, ни родительского надзора. Разозленный сосед не мог точно сказать, кто разбил у него окно или выдирал хвосты у куриц — может, Гоча, а может, Гача (многие считали, что в таких случаях пороть следует обоих, но родитель твердо держался убеждения, что невиновный страдать не должен). То же самое и с тибреньем из габар. Несколько раз один из Двойняшек тибрил столько, что по денежке это тянуло на пару месяцев Воспиталки, и дважды возчики видели и описывали воришку. Но оба раза, придя со Стражником и узрев близнецов, оторопело пучили глаза, не могли сказать, ясное дело, кто из двух таких одинаковых как раз и подтибрил с габары то или это, — и уходили ни с чем, плюясь и затейливо ругаясь.

Кумушки вскоре прознали, что один из Стражников с Аксамитной, разозленный двумя неудачами, даже ходил в квартальную Стражу, добивался, чтобы Двойняшек заставили и на улице носить разноцветные платки или иные отличительные знаки. Но ходил зря — кто-то из Чиновных, пожав плечами, объяснил: это в Школариуме могут придумать свои параграфы, а Стража живет по утвержденным высоким начальством регламентам, где про отличительные знаки для близнецов ничего не значится, и не уличному Стражнику тут умствовать. После чего близнецы окончательно распоясались, и на прошлой неделе кто-то из них чуть ли не в открытую отрезал хвост у оставленного ненадолго без присмотра коня заезжего молочника — оба любили рыбачить, а на покупные лесы тратиться не хотели...

Сидела с другого края и Шалита-Шалунья (за глаза ей приклеили и гораздо более неприглядную кличку) — симпатичная девчонка, порой откровенно заигрывавшая с Тариком (вот и сейчас украдкой послала парочку многозначительных взглядов). Вот только Тарик, никогда этого открыто не выказывая, относился к ней пренебрежительно, и не он один. Очень уж многие знали, что она служит сосунком не одному Бу бе (что было бы понятно и простительно), а всей его ватажке. Пару раз ее заставали за этим делом надежные Недоросли, которые врать не будут, — оба раза они, укрывшись неподалеку, долго наблюдали, как в кустах у реки, возле Рачьего Переката, Шалита ублажала на коленках одного за другим. После чего многие стали всерьез подозревать, что Бубина ватажка ее еще и жулькает втихомолку...

И ихний пятый — незнакомый Подмастерье... Тарику он сугубо не понравился с первого взгляда. Давно уже Тарик знал, что о сущности людей нельзя судить по внешнему виду. Его сосед, покойный дядюшка Пайоль, лицом был точь-в-точь Мафель56^{, а на самом деле добрейшей души человек. Учил мальчишек делать бумажных птичек, летавших высоко и далеко, воздушных змеев, лодочки и поплавки из коры. Удачно распродав в деревнях свою глиняную посуду и свистульки в виде разных животинок, пригоршнями раздавал ребятам с улицы шарики смолки и сосательные конфеты, а по осени оделял орехами со своего огорода, стараясь, чтобы всем досталось. Когда его две недели назад убили разбойники на большой дороге в Дурранской чащобе, вся детвора о нем горевала.}

И противоположно. Мельник Бариуш с их улицы — ну вылитый Балафос57^{, а душонка гнилая. И Малышам, и Недорослям, и мальчуганам постарше, в том числе Школярам в форме, мимо его дома близко лучше не проходить, а пробегать по другой стороне улицы: может метко пульнуть из рогули глиняным шариком — якобы к нему в огород лазят (хотя никто не лазит — он там злющего пса держит). И со взрослыми соседями скандален, пару раз чуть до драк не доходило.}

Однако ж и исключения бывают — и Тарику незнакомец сразу не приглянулся: какой-то он... неприятный. Бледноватые тонкие губы то и дело кривятся в ухмылочке, глазки колючие, на левом указательном пальце медное колечко с мертвой головой, какие для форсу таскают Мутные58^{, — уж не Мутный ли и есть? Редко они в округе появлялись после известного вразумления, только Буба и может такого притащить... И расселся очень даже по-хозяйски, как здешний...}

— Ну вот, про девчонку, — загадочным тоном начал Буба. — Копал я с утра червей в Козьем Ложке, где они особенно знатные (сам знаешь), иду назад, а в шестнадцатый нумер пожитки таскают, и какой-то незнакомый хмырь распоряжается. И тут же девчонка торчит, я так прикидываю, годочек нашей Шалитке. Симпот- ная — с конца капает. И ножки без изъяна, и яблочки побольше, чем у Шалитки, и вся такая, что завалить хочется и часок с нее не слезать...

— А тебя на час хватит, балабол? — лениво фыркнула Шалита.

— Приловчиться, так и на два хватит, — важно ответил Буба. — Мне вот Бабрат объяснил, что к чему... — он кивнул на незнакомого.

Тот, кривя бледноватые губы, подтвердил:

— Объяснил, а как же. Есть у аптекарей такой сухой корешок, сжуешь парочку — и торчок надолго закаменеет. Достать его непросто, да у меня есть в аптекарских учениках крепко обязанный, пять серебрушек должен, пора возвращать, а нету. Вот он скоро и обещал целую горсточку раздобыть. Тогда сама убедишься насчет часа...

И положил ей руку на коленку, нахально погладил и даже сдвинул подол зеленого с белой вышивкой платьица повыше чем на ладонь. Что странновато, Шалита это приняла так безучастно, словно это не ее беззастенчиво лапали средь бела дня, а ведь самая крученая- верченая девчонка такое допускает только подальше от посторонних глаз. Да и сама Шалита, что бы там ни делала в кустиках на берегу реки, далеко за городской околицей, на своей улице, как и полагается благовоспитанной доченьке небедных уважаемых родителей, политес блюдет старательно, чтобы родители ничего не узнали. Что же это за незнакомый хмырь и почему открыто хамское обхождение допускает? И она ни словечком не прекословит, не возмущается? Что-то тут у них неладное, надо держать ухо востро...

— Ну, я с девчонками не робкий, — самодовольно ухмыляясь, продолжал Буба. — Подвалил к ней буром, давай знакомиться со всем обхождением. Только эта свистушка, что врать, меня быстренько обломала. Как зовется, так и не сказала, не поговорили толком — нос воротит, гордую лепит: мол, такая недотрога, что пуще и не бывает...

— В умелых руках еще не бывала, — хмыкнул незнакомый Бабрат. — Не научили еще подчиняться без барахтанья и писка — ну да дело поправимое, и не таких обламывали. Вот Шалка мне нравится, понятливая деваха, помацать приятно...

Он снова погладил Шалиту по ноге, еще выше сдвигая подол, — и она снова осталась безучастной, только щеки чуть порозовели. У Тарика забрезжила догадка, но рано о ней думать, он пока что мало знает...

— Кто б из себя недотрогу строил! — фыркнул Буба. — Выговор у нее гаральянский, по-тамошнему слова произносит, я сразу просек. У батяни в Приказчиках полгода как гаральянец, уж теперь разбираюсь... Точно гаральянка. И строит из себя...

— Ну и что, что гаральянка? — пожал плечами Тарик. — У нас вон и король теперь гаральянец, второй год пошел...

— Ну, ты как дите малое! — захохотал Буба. — Неужели не слышал про ихние обычаи? Темнота! У них в Гаральяне девчонки почище деревенских с двенадцати годков жулькаются, как кошки, а уж про деревенских я все насквозь знаю, сто раз вам рассказывал, как у них заведено...

Сто не сто, а натрепался изрядно. Вспоминая Перенилу из Кудрявой Межи, Тарик вполне допускал, что в какой-то из поездок с батяней Буба вполне мог жулькнуть какую-нибудь деревенскую девчонку, вольную в обращении, как Перенила, и давно уж деревенскими ухарями распечатанную, — но непременно украдкой, в потаенном местечке наподобие старой мельницы, о которой говорила Перенила. Никак не могло обстоять так, как взахлеб расписывал Буба: будто бы деревенские красотки ему наперебой вешались на шею дюжинами чуть ли не посреди улицы ясным днем, уманивали его сами то в амбар, то в овин при полном доме родни. Нс дворянин и уж никак не красавец, рожа неприглядная. Уж Тарик- то знал деревенские уклады, кое в чем ничуть не отличавшиеся от городских. Непременно накидали бы ему деревенские горячих, заметь его в приставании к своим девчонкам, — даже в деревне землеробов-кабальников, пожалуй. Он и там никакая не персона, а просто подручный батяни — Цехового

Кондитера, приехавшего покупать мешками муку, вялый виногрон59 и прочее необходимое для ремесла.

Но Тарик, как и в прошлые разы, промолчал — не было надобности затевать ссору, Бубу любой правдочкой не смутишь и не одолеешь...

— Что касаемо этой, из-под шестнадцатого нумера, про нее уже все известно точнехонько, — воодушевленно продолжал Буба. — В полдень уже все прояснилось. В бумагах квартальной управы написано, что приехала она сюда с дядей, который из сословия Егерей. Может, он и вправду егерь, дело темное, но вот она ему и никакая не родная племяшка, а просто из того же городишки. Жулькает он ее. Еще в Гаральяне жулькал вовсю, а потом жена егерская узнала и пригрозила их зарезать — у них в Гаральяне и бабы резкие, чуть что — за ножи хватаются, мне Приказчик рассказывал (потому он там и не женился, будет у нас жену искать). А еще зарезать их обоих обещали ее папаня, брат и два дяди, вот это уж посерьезнее будет. Егеря — народец небедный, и он выгреб всю денежку, что в доме была. И сбежали они подальше от Гаральяна, чтоб их подольше искали. Теперь-то может ее свободно жулькать, сколько захочется, кто узнает? Он себе и ложные бумаги справил — будто они дядя и племянница...

— Ну, ты и враль! — не сдержался Тарик. — Сама по себе история вполне даже жизненная, и не такое бывает. Только как это так получилось, что приехали они утречком, а в полдень уже «прояснилось»? Быстро что-то...

Буба ничуть не смутился, сказал со всей апломбацией:

— Не я ж это выдумал, Морячок, я ничего и не выдумываю, живу по чистой правде, любой скажет. А прояснила все женщина надежная, как все равно гранит, — кумушка Лалиола. Уж она-то через три кирпича видит и через два слышит, от нее правдочку не укроешь, хоть ты правдочку эту в королевскую сокровищницу спрячь в самый глубокий погреб...

— Ну, если кумушка Лалиола, тогда, конечно, и спору нет... — сказал Тарик самым что ни на есть почтительным тоном.

И взял себя в руки, чтобы не расхохотаться Бубе в нескладную рожу. И улица Серебряного Волка, и вся Аксамитная давно и распрекрасно знали: тетка Лалиола — никакая не кумушка и даже не пустозвонка, а попросту «ядозубка», которая, ухватив ставший ей известным крохотный кусочек правды, громоздит вокруг него груду дурацкой брехни собственного сочинения, и слушают ее, всерьез называют кумушкой простачки вроде Бубы (среди коих, правда, попадаются и взрослые). Вот и теперь золотой шустак против медного грошика ставить можно: мельком увидела приезжего с племянницей — и махом сочинила очередную побрякушку. Кто б ее допустил к бумагам квартальной управы, ее туда и полы-то мыть не взяли в прошлом году, когда просилась — и ведь не ради денежек, она и так не бедствует, хотела подсмотреть да подслушать что-нибудь ради сочинения новых побрякушек...

— Короче говоря, я ее точно вскорости подгребу под бочок, — сообщил Буба. — Ты не щетинься, Тарик, я негласки знаю, выкупное вам поставлю как положено — хошь монетой, хошь пивком.

— Так она с тобой и пошла, — хмыкнул Тарик. — Побежала прямо...

— Побежит, — уверенно сказал Буба. — У меня тут скоро интересное дельце намечается, очень даже прибыльное... Верно говорю, Бабрат?

— Болтаешь много, — процедил Бабрат, сузив глаза в щелочки, и лицо у него стало вовсе уж неприятное.

К некоторому удивлению Тарика, Буба словно бы даже смешался чуточку, хотя не терпел слов поперек в своей ватажке, где ватажником был суровым. Никак это на него не похоже. Догадки и подозрения Тарика крепли...

— Короче, монета будет, — уже уверенно продолжал Буба. — А где монета, там и девахи, увидит эта гаральянская серебрухи — сама прибежит и труселя натянуть забудет, что и к лучшему: возни меньше. И будет на вашей улице безотказная давалка...

Тут уж Тарик не стерпел — оскорбили не его, а улицу.

— Ты языком поменьше звени, пирожок с кошатиной, — сказал он тихо и недобро тем тоном, что можно счесть и за вызов на драку. — На улице Серебряного Волка давалок не водится...

Шалка, по-кошачьи прищурясь, медовым голоском протянула: — Как так нет? А Марлинетта-Потрепушка?

Чуточку сконфузила, паршивка, и крыть нечем... Хоть она и общая девочка, каких легонько презирают, особенно девчонки, никак нельзя ей отказать в уме и сообразительности...

— Ну, это другое дело, — сказал Тарик, сам чувствуя, что прозвучало это без должной убедительности. — Марлинетта, ежели подумать, не девчонка, а уже Приказчица, а я о девчонках говорю...

— А какая разница? — тем же сладким голосочком ответила Шалка. — За денежку ножки раздвигает. Будешь перечить?

Кто же с улицы Серебряного Волка будет перечить очевидному? И все же... Особенным прозорливцем Тарик себя никогда не считал, однако ж не сомневался, что такие взгляды и такой тон — проявление жгучей зависти. Шалка — сосунок для всей ватажки (очень может быть, ее еще и впрямь жулькают в очередь), а всей выгоды от этого — не самые дорогие сладости, изредка лента в волосы да совсем уж редко — грошовые украшеньица вроде этой медной брошки с синими шлифованными стекляшками, что сейчас на груди приколота. Меж тем Марлинетта, прекрасно известно, берет только золотом и, что важнее, принимает ухаживания только тех, кто ей придется по нраву, и никакой тугой кошель здесь не поможет. Так что, строго говоря, никакая она не гулящая, о таких говорят «поли- тесная давалка» — причем не презрительно, а с ноткой уважения и зависти со стороны тех, у кого нет в карманах столько, чтобы ненадолго купить хотя бы ночку с шалопутной раскрасавицей...

Тарик мог бы ответить: «Сама-то какова? Сосешь у всей