Помоги проекту - поделись книгой:
Что касается кукольника, то он, потеряв обезьяну, погибшую от руки знаменитого дуэлянта, приобрел еще большую популярность. Зрители валом валили к нему в театрик.
ДАНИЭЛЬ ДЕФО (1660–1731),
английский писатель
Из биографии: родители, семья, судьба
Родился в Лондоне. Отец его, Джеймс Фо, был мясником и держал лавку бакалейных товаров. Фамилия матери неизвестна, звали ее Алиса. В семье были еще две старших сестры, Мэри и Элизабет. В 1703 году, уже взрослым, стал называть себя более благозвучно — де Фо (слитно фамилию стали писать позже). В 1688 году примкнул к восстанию герцога Монмута, после его поражения скрывался от властей. Вообще его жизнь полна взлетов и падений. Не раз ему приходилось спасаться бегством, когда становился банкротом (в 1692 году он, например, был должен огромную сумму — семнадцать тысяч фунтов стерлингов), или прятаться от преследовавших его властей за политические выступления. Но всякий раз, энергичный, жизнестойкий и изворотливый, он вновь возрождался к жизни. К чему же стремился Дефо? Чего добивался? Он мечтал разбогатеть. Ради этого, собственно, и рисковал, бросался из одной коммерческой авантюры в другую, что, впрочем, вполне было в духе времени, — предприимчивые и ловкие быстро достигали цели. Этой страстью — жаждой обогащения — он наделит и своих будущих героев, рыцарей фортуны и искателей приключений.
Приходилось Дефо быть гостем тюрьмы Ньюгейт (всего он провел в ее стенах восемнадцать месяцев), играть на бирже, путешествовать по стране. Он торговал испанскими винами и французскими тканями, мускусом и мехами (недруги утверждали, будто он сбывал «кошачий мех»). Приобрел доходный дом, построил завод черепицы и успешно поставлял ее соотечественникам, до этого ввозившим столь необходимую продукцию из Голландии. Фрахтовал торговые корабли и стал пайщиком в их страховании.
В конце концов Дефо удовлетворил свое непомерное тщеславие, к концу жизни стал богатым коммерсантом, уважаемым горожанином и знаменитым писателем.
Личная жизнь: любовь, занятия, привычки
У поглощенного торговыми делами, политикой и творчеством Дефо не оставалось времени на любовные похождения. Он был женат с 1683 года на Мэри Таффли, у них было восемь детей, сын Бенджамин пошел по стопам отца и стал журналистом, редактором «Лондон джорнэл». Внук Бенджамин Нортон Дефо торговал устрицами.
О внешности Дефо мы знаем из объявления в «Лондонской газете» от 10 января 1703 года и о награде в пятьдесят фунтов стерлингов тому, кто сообщит, где прячется автор нашумевшего памфлета о веротерпимости. «Худощавый, среднего роста, — приводила его приметы газета, — около сорока лет; смуглый, волосы темно-каштановые, однако носит парик; глаза серые, нос крючковатый; подбородок острый». Как особую примету газета называла большую родинку или бородавку на щеке около рта — предмет постоянных насмешек врагов, видевших в ней проявление внутренней сути ее владельца, средоточие, как им казалось, его зловредных качеств. Как бы то ни было, но лицо Дефо было явно самобытным и запоминающимся.
Награда за выдачу опального памфлетиста была обещана немалая, и неудивительно, что нашелся охотник заработать эти деньги. 20 мая 1703 года Даниэль Дефо был арестован и два дня спустя заключен в Ньюгейтскую тюрьму. Здесь он сполна вкусил прелести тюремной жизни, что, впрочем, помогло ему в будущем при создании его книг.
В этот раз Дефо приговорили к заключению на срок, доколе это будет угодно ее величеству королеве, к штрафу в двести марок и трехкратному выставлению у позорного столба. Он был поражен таким несправедливым и суровым приговором. Чтобы отомстить, берется за перо и пишет «Гимн позорному столбу». С помощью друзей ему удалось отпечатать и распространить свое сочинение. И тогда произошло то, чего никто не ожидал.
29 июля у Французской арки состоялся первый тур его стояния у позорного столба. Голова и кисти рук были стиснуты деревянной колодкой так, что было трудно говорить и шевелиться. То же самое повторилось и на другой день в Чипсайде. На третий день та же процедура — у ворот Темплбара. К этому времени уже весь Лондон распевал его «Гимн», написанный в форме уличных песенок. И желающих поглазеть на отчаянного парня, сочинившего эти веселые и злые стишки, было более чем достаточно.
Кончился третий день его позора, нежданно превратившийся в кратковременный маленький триумф. И снова он в «Ньюгейтской обители», где ему надлежало пробыть неизвестно сколько времени. Но судьба не оставила Дефо. Его талант публициста решил использовать в своих интересах влиятельный политик Роберт Харли. Благодаря ему Дефо оказался на свободе. Чего это стоило, можно только предполагать. Видимо, пришлось согласиться на кое-какие условия, продиктованные спасителем. С этих пор Дефо верой и правдой будет служить своему благодетелю, заключив с ним тайный союз.
После тюрьмы Дефо издавал газету «Обозрение французских дел» — острую, вызывавшую у многих ненависть, из-за чего снова попал в переделку. Однажды он вошел в комнату, где его поджидали пятеро неизвестных. Через минуту как ни в чем не бывало Дефо спускался по лестнице: его шпага урезонила покушавшихся. Пробовали расправиться с ним, вызывая на дуэль. Но и тут Дефо обезоружил противника. Так же ловко он выбил клинок и ранил своего издателя, когда тот, негодуя на Дефо за вероломство, бросился на него с обнаженной шпагой.
К нему подсылали псевдоконстеблей с лжеприказами об аресте, распространяли слухи о том, что он-де вновь заключен в тюрьму, газеты конкурентов не скупились на ложную информацию. Можно подумать, что с ним сводили счеты те, о ком он писал: знаменитый гангстер Джонатан Уайлд, бандит Джек Шепперд и другие уголовники, с которыми он лично был знаком. Однако не они угрожали Дефо и не за газетные выступления его преследовали. Может быть, его ненавидели из зависти к его удачливости как дельца, к его богатству, которое он обрел с некоторых пор. К тому, что ел не из оловянных тарелок и кружек, а из серебряных, имел лодку для прогулок по Темзе, модный экипаж со стеклянными окнами — свидетельство достатка — и даже свою верховую лошадь. Семья проводила лето на курорте в Бате и Эпсоне, а он между тем, элегантный и надменный, обедал у Понтака — в знаменитой харчевне, где распивал роскошные вина по семь шиллингов бутылка, играл в кегли, посещал петушиные бои, травлю медведей собаками и, конечно, скачки, ибо с юных лет был заядлым лошадником.
С годами, став знаменитым писателем, он приобрел под Лондоном в Сток-Ньюингтоне дом, где будут написаны самые известные его книги. Дом был большой, трехэтажный, одних окон по фасаду больше дюжины: за каждое приходилось платить налог, значит, было из каких доходов. Во дворе конюшня, за домом сад, где он любил проводить время с лопатой и совком в руках.
Когда Дефо умер, на его могилу положили белую надгробную плиту. С годами она заросла травой, и казалось, что и память о нем — вольном гражданине города Лондона — поросла травой забвения. Прошло более ста лет. В 1870 году журнал «Крисчен уорлд» обратился к «мальчикам и девочкам Англии» с просьбой присылать деньги на сооружение гранитного памятника на могиле Дефо (старую плиту расколола молния); тысячи почитателей, в том числе и взрослых, откликнулись на этот призыв. В присутствии потомков великого писателя состоялось открытие гранитного монумента, на котором было высечено: «В память автора «Робинзона Крузо». А в 1932 году муниципалитет Лондона установил мемориальную доску на доме, где когда-то жил Даниэль Дефо.
Былое: случаи, курьезы, слухи
Однажды в пасмурный осенний день к гостинице «Ангел» подъехал наемный экипаж. Дверца отворилась, и показались конической формы шляпа, затем нога, обтянутая шелковым чулком, в башмаке с пряжкой и высоким каблуком, наконец, туловище в длинном плаще. Пассажир, стараясь не повредить туалет, а главное, не сбить пышный, завитый буклями парик, осторожно выбрался на тротуар. Пока кучер и слуга сгружали дорожный саквояж, незнакомец направился к стоявшей у ворот гостиницы громоздкой пассажирской карете, уже запряженной и, по всему было видно, готовой к отъезду. Трижды в неделю карета отправлялась отсюда по главному Северному тракту. Из этого можно было заключить: только что прибывший джентльмен собирался совершить далекое путешествие.
— Мистер Голдсмит, — обратился к нему хозяин гостиницы, наблюдавший за посадкой, — покорнейше прошу вашу милость садиться, сейчас трогаемся.
Степенный господин, которого назвали мистером Голдсмитом, подобрав полы двустороннего суконного плаща, занял свое место. По внешнему виду и наряду — под плащом виднелся темно-коричневый бархатный кафтан, надетый поверх камзола почти того же цвета, в цвет, — это был средней руки торговец из Сити, отправлявшийся по коммерческим делам в провинцию. Так он и значился в списке пассажиров — Александр Голдсмит, коммерсант.
На самом же деле под этим именем отправлялся в путь не кто иной, как Даниэль Дефо. Но что заставило его скрыться под вымышленным именем? Поспешное бегство от кредиторов или угроза тюрьмы за новый памфлет? Ни то ни другое. Он ехал по делам государственной важности. Причем за последние два-три года ему не впервые приходилось совершать путешествия под разными именами. Эти вояжи стали для него вроде службы. И каждый раз, принимая новое обличье, он исполнял роль с истинно актерским мастерством, ибо был по натуре лицедеем. Ему ничего не стоило войти в образ, который предстояло сыграть. Свойство это или, вернее, особый дар он использует и при создании литературных героев, легко перевоплощаясь в своих персонажей. Так под разными масками Дефо колесил по дорогам страны, неожиданно появляясь то на востоке, то в западных графствах и даже на севере, в Шотландии. В пассажирских каретах, наемных экипажах, верхом на собственной лошади проделал немало сотен миль. Что ж, он любил движение, можно сказать, испытывал в нем потребность. Любил большие торговые города, многоголосые ярмарки, дорожные тракты с почтовыми и пассажирскими каретами и судоходные реки с гружеными баржами. Простор равнинных путей он предпочитал горным тропам, как и сухопутные путешествия — морским. На ровной земле, казалось ему, он стоял увереннее.
Однако какую же службу выполнял Дефо во время своих довольно частых и столь таинственных вояжей?
Лидер партии тори Роберт Харли, его благодетель и крупный политический игрок, вызволивший Дефо из тюрьмы, не намерен был оставлять векселя неоплаченными. Да и сам Дефо прекрасно понимал, что в политике, как и в торговом деле, утратить кредитоспособность означало потерять все. Тайный союз, заключенный с Харли, хотел он того или нет, погружал его в сферу интриг и заговоров, в сферу борьбы двух партий — тори и вигов. И Дефо думал только о том, как лучше всего оправдать доверие и надежды своего освободителя — тогдашнего спикера палаты общин, а в будущем графа Оксфордского.
Скоро Харли стало ясно, что он не ошибся в своем выборе. Хитроумный и честолюбивый, он не брезговал никакими средствами в борьбе за власть. Вот почему сразу по достоинству оценил предложение своего подопечного Дефо о создании широкой шпионской сети по всей Англии и за ее пределами. Такова была плата за освобождение. Но этого мало. Дефо разработал подробный, на двадцати трех страницах, план будущей секретной организации. Собственно, идею о создании такого рода службы подал сам Харли, обмолвившись однажды в письме к Дефо, что если бы он был министром, то постарался бы по возможности знать, что говорят о нем. Дефо же поспешил лишь развить и оформить ненароком брошенную мысль. После чего ему было поручено стать организатором особой службы, а попросту говоря — политической разведки.
С присущей ему энергией Дефо принялся за дело. И вот сеть секретных агентов, обязанных доносить об умонастроениях, раскинулась по стране. Едва ли стоит говорить, что сплести сеть осведомителей было делом нелегким. Для этого и приходилось ее организатору колесить по городам и весям, закладывая «основание, — как сообщал он Харли, — такой разведки, которой еще никогда не знала Англия». А еще через некоторое время он с гордостью доносил своему патрону: «Мои шпионы и получающие от меня плату люди находятся повсюду».
Случалось и самому выступать в роли простого агента. На постоялых дворах и в тавернах он прислушивался к разговорам простого люда, в кофейнях и клубах, где собирались политические деятели, выявлял настроение влиятельных особ. В его обязанности входило также предотвращать возникновение тайных заговоров, в частности, направленных против объединения Шотландии с Англией. Выполняя это задание, он почти три года прожил в Эдинбурге под уже известной фамилией Голдсмит. Здесь его однажды чуть было не линчевала толпа, узнавшая в нем ненавистного англичанина.
В донесениях Харли он соблюдал величайшую осторожность, всякий раз подписывая их разными именами, хотя послания и были зашифрованы. Однажды его собственные агенты, не подозревая в нем своего шефа и приняв его за торговца, якобы укрывающегося от преследования, донесли на него в «центр», то есть ему же самому, как об опасном субъекте. И они имели на то основание. Маскируясь, Дефо изображал из себя противника правящей партии тори — партии крупных и средних землевладельцев.
В своей газете (продолжавшей регулярно выходить, даже когда его не было в Лондоне) он яростно нападал на представителей этой партии, за что его не раз пытались привлечь к суду. Как-то его заподозрили в том, что он сочинил очередной ядовитый пасквиль на палату общин, и казалось, ему снова не избежать тюрьмы. На выручку, как обычно, поспешил всесильный Харли. Сам же Дефо, изображая якобы антиправительственно настроенного человека, не особенно пытался опровергать общее мнение. Напротив, балансируя над пропастью, он был заинтересован в подобной репутации и всячески способствовал ее распространению.
Десять долгих лет Дефо оставался руководителем политической разведки. И даже тогда, когда Харли на какое-то время вынужден был оставить свой пост, продолжал «по наследству» верно служить новому министру. А позже, когда к власти пришли виги — партия торговцев и промышленников, он столь же усердно выполнял задания новых хозяев, приняв обличье противника их правления.
Чем можно объяснить такую весьма неблаговидную деятельность Дефо? Конечно, здесь сработал страх оказаться беззащитным перед угрозой тюрьмы, иначе говоря, чувство самосохранения. Необходимость расплачиваться за опрометчивое обещание служить коварному министру. А вырваться из его лап было не так-то просто. Но также безусловно и то, что Дефо был сыном своего времени — эпохи первоначального накопления капитала, представителем молодого делового класса, не брезговавшего любыми средствами ради обогащения. Но из-за того, что деятельность Дефо была тщательно законспирирована, о ней, в сущности, мало что известно и сегодня. Осторожность, с какой он руководил подчиненными агентами, пользуясь шифрами и тайнописью, его скрытая связь с Харли, которую, кстати, позже он начисто отрицал, отсутствие каких-либо в этом смысле компрометирующих документов, и прежде всего денежных ведомостей, где значились бы фамилии тех агентов, которым платили, и его самого, как, впрочем, и многое другое, остающееся и поныне невыясненным, — все это создает затруднения при изучении столь своеобразной стороны жизни Даниеля Дефо.
ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЁТЕ (1749–1832),
немецкий поэт, драматург
Из биографии: родители, семья, судьба
Родился во Франкфурте-на-Майне — крупном торговом городе, в семье тридцатидевятилетнего имперского советника Иоганна Каспара Гете; матери его, Катарине Элизавете Текстер, тогда было всего восемнадцать. У Гете была сестра Корнелия, старше его, три другие сестры умерли в детском возрасте. Прадед поэта с отцовской стороны был кузнецом, дед — портным, который, женившись на вдове богатого трактирщика, приобрел крупное состояние.
Гете получил домашнее образование, затем учился в Лейпциге и Страсбурге, где изучал юриспруденцию, а также слушал лекции по медицине и различным научным вопросам.
Двадцати трех лет лиценциат права Гете приехал в 1772 году в захудалый городишко Вецлар-на-Лане, чтобы служить в архиве судебной палаты. Так началась его дорога в большую жизнь, путь к славе. В ноябре 1775 года Гете был приглашен герцогом Карлом Августом в Веймар с предложением заняться административной деятельностью. С 1782 года Гете занял пост главы правительства карликового государства. Здесь он получил дворянское звание, дружил с жившим здесь же Фридрихом Шиллером (им обоим воздвигнут памятник). Но летом 1786 года уехал в Италию, путешествовал и только два года спустя вернулся в Веймар, где и прожил до конца дней и умер в глубокой старости в полдень, сидя в кресле, подтвердив свои собственные слова, сказанные еще в молодости, о том, что намерен жить долго.
Личная жизнь: любовь, занятия, привычки
В кабинете Гете в его веймарском доме на Фрауэнплане (сейчас здесь музей) стоял большой письменный стол и высокий пятиножный стул с подставкой для головы. На столе, как положено, чернильница с пером, песочница и подушечка для локтя, лупа и готовальня — все по-немецки продумано. Однако Гете редко видели за рабочим столом, особенно во второй половине жизни. Обычно он диктовал секретарю, расхаживая по комнате, которую называл «своей кельей». Даже личные письма и лирические стихи записывались под диктовку, из чего иные делали вывод, что Гете едва ли в них вполне откровенен. Эта неприязнь, или, как он говорил, отвращение к чернилам и бумаге, с годами возрастала, процесс писания все больше тяготил его. И видимо, не случайно его герой Эгмонт признается: «всего несносней мне писанье». Когда же в молодости, по настоянию сестры, Гете собственноручно принялся за рукопись драмы «Гец фон Берлихингер», страницы ее были заполнены четким, опрятным почерком, без единой помарки.
В молодые годы Гете был худым, с короткой стрижкой и смуглым лицом. Он не курил, ежедневно в меру выпивал вина. Из его увлечений надо отметить рисование (брал уроки у художника Адама Озера, который иллюстрировал первое издание его «Вертера»), изучал геологию, минералогию и зоологию, даже открыл межчелюстную кость человека, а также предвосхитил теорию происхождения видов, создал учение о цвете.
Особую страницу в личной жизни Гете занимают его любовные романы. В юности он пленился служанкой Гретхен, которую потом увековечил под тем же именем в «Фаусте». Увлекся Фредерикой Брион, дочерью сельского пастора, Шарлоттой Буфф, послужившей прототипом Лотты в «Вертере», был помолвлен с Лили Шёнеман, дочерью банкира, об этой страстной любви он вспоминал и в старости, ей посвятил стихотворный цикл «К Лили». Но «вечная любовь» оборвалась на полуслове — мать девушки воспротивилась их союзу, да, по правде говоря, и родители Гете были не в восторге. Помолвку расторгли, но память об этой девушке он сохранил навсегда. В этот трудный для него момент появилась Шарлотта фон Штейн, жена герцогского обер-шталмейстера, она была много старше, и у нее было семеро детей. Любовь-дружба с ней длилась не один год, хотя сексуальные отношения так и не наступили, зато породили огромную, поистине бесценную переписку. Были у него романы и с Марианной, с Минхен, с Беттиной и Ульрикой. И только один многолетний роман по страсти закончился браком — с Кристиной Вульпиус. До женитьбы на Кристине, простой работнице фабрики искусственных цветов, Гете прожил с ней гражданским браком восемнадцать лет. Может быть, он так и не решился бы жениться на ней, если бы не один случай. 14 октября 1806 года (он навсегда запомнил этот день) французские солдаты-мародеры ворвались в дом и угрожали жизни Гете. Тогда Кристина, вооружившись парой пистолетов и потрясая ими, не раздумывая, встретила непрошеных гостей на парадной лестнице, преградив им путь. Через пять дней Гете обвенчался с Кристиной: такая преданность, счел он, стоила того. Кристина родила ему сына. Сохранилось более шестисот писем от их переписки, немало посвятил ей поэт и стихов.
Гете называл Кристину «дитя природы», ему нравилась ее сексуальность, за что прозвал ее Эротиком. И глубоко презирал сплетников, всех тех, кто осуждал его за страсть, за то, что открыто сравнивал в стихах свою возлюбленную жену с цветком, который нашел в лесу. И когда настал час ее кончины (она долго серьезно болела и ужасно мучилась), Гете пал перед кроватью, на которой она лежала, на колени и умолял: «Ты не должна, ты не можешь меня покинуть!» Кристина уже не могла ничего ответить, ибо прокусила от боли язык. После ее смерти Гете прожил еще шестнадцать лет.
В эти годы он страдал многими недугами. Случались галлюцинации, мучили запоры, бывали почечные колики и боли в сердце. Некоторые предполагают, что у него был застарелый сифилис, хотя это едва ли.
Умер Гете в восемьдесят два года. Последними его словами были: «Больше света», минуту спустя он добавил: «Откройте вторые ставни так, чтобы больше света».
Былое: случаи, курьезы, слухи
Однажды молодой Гете (ему был тогда тридцать один год) возвращался после прогулки в горы близ Ильменау. Было это, как установлено, 6 сентября 1780 года. У охотничьей сторожки, стоявшей на горе Кикельхан (Петушиная), он остановился передохнуть. Перед ним простиралась поразительная картина: вершины, окутанные туманом, воздух прозрачный и чистый, словно нектар, величественные сосны и несказанная тишина. В сознании поэта, очарованного волшебным пейзажем, вспыхнули строки. Надо было их срочно записать, но нечем. Тогда он схватил уголь, валявшийся тут же, и быстро записал на деревянной двери сторожки:
Так на русский перевел стихи Гете наш поэт И. Анненский. Но более широко они известны в переводе М. Лермонтова как «Ночная песнь странника»:
В связи с 150-летием со дня смерти Гете был проведен опрос, какое самое известное его стихотворение. Им оказалась «Ночная песнь странника».
Как выглядели эти знаменитые строки на самом деле, каков был, так сказать, оригинал, теперь уже невозможно представить — домик сгорел в 1870 году. На фотографии, сделанной за год до пожара, видны под-правления и «подновления», которые претерпела изначальная запись углем за девяносто лет. Опубликовано же стихотворение было лишь в 1815 году.
С тех пор его перевели на многие языки, в том числе в 1902 году даже на японский. А десять лет спустя какой-то француз, приняв ошибочно перевод за оригинал, перевел «Ночную песнь» с японского на французский. Следующим ошибся немецкий любитель японской поэзии, который перевел гетевское стихотворение с французского на немецкий и под названием «Японская ночная песнь» опубликовал в журнале. Вот во что в результате такого четырехкратного перевода превратились гетевские строки:
ПАВЕЛ I (1754–1801),
российский император
Из биографии: родители, семья, судьба
Когда Павлу исполнилось всего восемь лет, был низложен и убит его отец Петр III. На престол взошла свергнувшая мужа Екатерина II. Она была немкой из княжеского рода и до принятия православия звалась Софья-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская. Отношения с мужем у нее сложились, прямо скажем, не лучшим образом. Петр III увлекался фрейлинами, изменял жене и унижал ее. Царствующая тогда Елизавета Петровна была озабочена проблемой престолонаследия и с нетерпением ждала наследника. Но две беременности Екатерины оказались неудачными — закончились выкидышами. Когда же, наконец, родился Павел, бабка забрала ребенка к себе, взамен вручив матери на золотом блюде сто тысяч рублей. С этих пор мальчика держали в жаркой комнате, в кроватке, обитой мехом черных лисиц, кутали во фланелевые пеленки и укрывали ватным одеялом, а сверху еще одним одеялом из бархата и черных лисиц. Неудивительно, что ребенок сильно потел и часто простужался.
Воспитанием наследника руководил граф Н. И. Панин, дипломат и умница, сторонник передовых педагогических идей, а непосредственным воспитателем был преподаватель математики С. А. Порощин, человек, несомненно, достойный и умный, но, к сожалению, из-за интриг отлученный от должности воспитателя и вскоре умерший на двадцать девятом году жизни. Павла учили истории, географии, немецкому и французскому, математике, астрономии, физике и искусствам. Законоучителем был архимандрит Платон, впоследствии московский митрополит.
В отрочестве за Павлом стали замечать крайнюю впечатлительность и вспыльчивость. Возможно, это началось еще в раннем детстве из-за нянек, которые своей болтовней о домовых и привидениях расстроили нервы и без того впечатлительного ребенка. Случалось, что при звуке хлопнувшей двери он прятался под стол и в страхе трясся там. Павел рос мечтательным и самолюбивым. К тому же недоверчиво относился к окружающим его людям. Его очень интересовало, каким образом умер его отец и престол перешел матери. Он говорил, что когда вырастет, то потребует отчет обо всем этом.
С годами все эти свойства характера развились и сформировали его как крайне подозрительного и непостоянного в симпатиях человека. Жил он до самого вступления на престол в Гатчинском дворце, подаренном матерью. Затем выстроил себе непреступный Михайловский замок, где, ему казалось, он будет в безопасности от заговоров и покушений, ибо хорошо помнил, как кончил его отец. Он и сам многими чертами напоминал родителя — любовью к армии, организованной на прусский манер, к муштре, упрямством и вспыльчивостью, непродуманностью решений, но главное — трагическим совпадением судеб.
Верный памяти родителя, Павел приказал произвести одновременно с погребением усопшей своей матери Екатерины II перезахоронение останков убитого ее супруга и своего отца Петра III, погребенного до этого на кладбище Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. И вот тридцать четыре года спустя после убийства гроб с останками Петра III поставили открытым около гроба его покойной супруги, и началось отпевание обоих. Рядом с гробом Петра III, по воле Павла, стоял один из убийц, Алексей Орлов, в прошлом фаворит Екатерины II. Однако этот «устрашающий» пример не испугал его недругов.
Павел предчувствовал недоброе и, возможно, догадывался, что его собираются низвергнуть.
Накануне рокового дня 11 марта 1801 года он был в скверном настроении. Причин было две: печальное известие из Вены, где скончалась его любимая дочь Александра, супруга эрцгерцога, и случай во время верховой прогулки. Обернувшись к сопровождавшему его полковнику Муханову, царь сказал сильно взволнованный: «Мне показалось, что я задыхаюсь и у меня не хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствую, что умираю… Разве они хотят задушить меня?» Муханов ответил: «Государь, это, вероятно, действие оттепели». Павел ничего не ответил и до самого Михайловского замка не проронил ни слова. Он-то знал, что оттепель тут ни при чем. Это дурное предзнаменование гибели, которую предсказал ему монах Авель вещий (Павел с молодых лет верил во все таинственное и чудесное, в предзнаменования и сны). Пророк изрек тогда, что царствование Павла будет коротким, а конец лютым. На Софрония Иерусалимского он примет мученическую смерть от неверных слуг. В опочивальне своей удушен будет злодеями, коих греет на царственной груди своей…
Как-то за день-два до этой самой верховой прогулки Павел I встретил графа Палена, главного зачинщика, явившегося с утренним рапортом, и грозно спросил:
— Вы были в Петербурге в 1762 году? (Год дворцового переворота, совершенного Екатериной, и убийства ее супруга Петра III, отца Павла.)
— Да, государь, был, — хладнокровно отвечал Пален.
— Что вы тогда делали и какое участие имели в том, что происходило в то время? — продолжал расспрашивать Павел.
— Был в рядах полка, в котором служил, и являлся только свидетелем, а не действовал, — отвечал Пален.
Император взглянул на него грозно и недоверчиво продолжал:
— И теперь замышляют то же самое, что было в 1762 году.
— Знаю, государь, — возразил Пален, нисколько не смутившись. — Я сам в числе заговорщиков!
— Как, и ты в заговоре против меня?!
— Да, чтобы следить за всеми и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас, — спокойно сказал Пален.
Присутствие духа и невозмутимый вид графа не вызвали у императора ни малейшего подозрения. Но в отношении остальных, тех, кто был в заговоре, он приказал:
— Сейчас схватить их всех, заковать в цепи, посадить в крепость, в казематы, разослать в Сибирь на каторгу!
— Ваше величество, — возразил Пален, — извольте прочесть этот список: тут ваша супруга, оба сына, обе невестки — как можно взять их без особого повеления вашего величества?.. Взять всех под стражу и в заточение без явных улик и доказательств — это столь опасно, что можно взволновать всю Россию и не иметь еще чрез то верного средства спасти особу вашу.
Далее Пален лицемерно предложил императору ввериться ему и дать своеручный указ, по которому он мог бы исполнить повеление государя, когда сочтет удобным. Тогда-то и будут схвачены все заговорщики.
Павел поддался на обман и написал такой указ о заключении злоумышленников в крепость.
Но и сам он не собирался сидеть сложа руки и ждать, когда с ним расправятся. Вызвал в столицу преданных людей, прежде всего начальника верных ему войск А. А. Аракчеева и генерал-лейтенанта Ф. И. Линденера. Оба они, однако, не поспели приехать.
Когда Пален после разговора с царем собрался было откланяться, тот, оглядев его всего, вдруг спросил:
— Чего это у вас вечно оттопыриваются карманы? Что в них такое? Позвольте мне проверить, ну хоть вот этот.
Пален похолодел. Ему показалось, что под ним разверзлась земля и он летит в пропасть. Как назло, в этом кармане у него был полный список всех заговорщиков.
— Ваше величество, — смущенно промолвил он, — там у меня просыпан табак.
Зная особое отвращение царя к нюхательному табаку, Пален рассчитал точно.
— Какая гадость, — брезгливо поморщился царь. — Ступайте скорее прочь.
Поделиться книгой: